Текст книги "История жизни, история души. Том 1"

Автор книги: Ариадна Эфрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

не чувствовали себя дома из-за отвратительной хозяйки, старой потомственной кулачки, с которой было очень тяжело сосуществовать. Я не знаю, как и благодарить Бориса за всё на свете и за это.

Я надеюсь, что вы не будете меня ругать за этот странный и м. б. опрометчивый шаг, но мы решили – будь что будет, если не удастся м. б. нам прожить под этой крышей долго, – ведь всё так непрочно в нашей жизни! – то хоть немного поживём спокойно, без соглядатаев, в относительном покое.

Остальные мои дела таковы: из-за весьма дефицитного состояния моего «Дома культуры» меня было уволили, но пожалели и оставили на половинной ставке, т. е. на 250 р. в месяц, да и те в летнее время вряд ли смогут выплачивать – оставят до осени. Приятельница моя зарабатывает 380 р. в месяц, на каковые живём, поскрипывая, т. к. жизнь здесь, из-за того, что всё привозное, дорогая. Но всё же иногда что-нб. как-нб. удаётся, одним словом, живём помаленьку, очень помаленьку, в непрерывном состоянии «нос вытащишь – хвост увяз» и т. д.

Т. С.¹, мамина приятельница, что была с ней в Елабуге, к сожалению, писать мне не может пока что, но я всю жизнь буду благодарна ей за её отношение ко мне и к памяти мамы. Дай ей Бог счастья в жизни за редкое её сердце, ей и близким её.

Чувствую я себя неважно, последний месяц ужасно мучила печень, к<отор>ая не переносит ни солёной рыбы, ни чёрного хлеба и, папино наследство, требует чего-нб. поделикатней.

Дорогие мои, как только, в течение ближайших нескольких дней, утрясётся наша возня с новой квартирой, начну рисовать и непременно пришлю несколько местных видов – Енисей и наш домик, чтобы вы могли себе представить, где и как я живу. Если будет малейшая возможность, пришлите мне рисовальной бумаги (полуватман), у меня оставалось много, в листах и альбомах, а то здесь ведь не достать. <...>

Удалось ли вам разыскать мамины стихи о Чехии? Борис мне прислал жалкие остатки пушкинского цикла и, видимо, уехал на дачу. Мне очень хочется попытаться сделать хоть что-нб. для мамы, а то поздно будет – жизнь не ждёт, а слишком многое, ранее возможное, сделалось неосуществимым, так не упустить хоть это.

Постараюсь летом писать вам почаще – летом письма опять по 40 коп., хоть и идут из-за этого дольше. Хочется мне побольше быть с вами – хоть в письмах.

Горячо вас целую, мои дорогие. Желаю вам побольше здоровья и сил, хорошей погоды, хорошего отдыха. Поцелуйте от меня, когда увидите, Митю и Кота². Глупая я, не послушала Митю, думала – ешё не раз услышу! Как он живёт, над чем работает? Как Котишка, как ему живётся, я ведь давно о нём ничего не знаю. Видаете ли Нину? Большой всем привет, а также всем мерзляковским³.

Ваша Аля

' Т.С. Сикорская.

² Речь идет о Д.Н. Журавлеве и двоюродном брате А.С. К.М. Эфроне.

³ То есть соседям Е Я. Эфрон по коммунальной квартире в Мерзляковском переулке.

Б.Л. Пастернаку

24 июня 1950

Дорогой Борис! Большое спасибо тебе за посланное, всё получила. Благодаря тебе смогла переехать на другую квартиру, хоть и далекую от центра и от совершенства, но несравненно лучшую, чем та, в которой буквально и фигурально прозябала всю страшную зиму. Это – крохотный домик на самом берегу Енисея, комнатка и маленькая кухонька, три окошка, на юг, восток и запад. Огород в три грядки и три ёлочки. Домик продавался, и приятельница¹, с которой я живу, мечтала купить его, но для приобретения не хватало как раз присланной тобой суммы, а как только я её получила, мы сразу его купили, и таким образом я, в лучших условиях никогда не имевшая недвижимого имущества, вдруг здесь, на севере, стала если не вполне домовладелицей, то хоть совладелицей. Впрочем, в недвижимости этого жилища я не вполне уверена, т. к. оно довольно близко от реки и при большом разливе, пожалуй, может превратиться в движимое имущество. Но до разлива ещё целый год, и пока что я просто счастлива, что могу жить без соседей, без хозяев и тому подобных соглядатаев.

Долго не писала тебе, т. к. переезд с места на место здесь дело чрезвычайно долгое, сложное и трудоёмкое. Устала я бесконечно, и к тому же всё время хвораю чем-то непонятным и, вероятно, северным. Температурю и сохну – видимо, климат неподходящий, никак не пускаются корни в этой бесплодной, каменистой, насквозь промёрзшей почве.

22 июня вновь пошёл, и к счастью скоро прошёл, снег. Всё время ветер и дождь, холодно. За всё время было 3—4 хороших, ясных, солнечных дня, когда всё кругом преобразилось: сколько красок скрывается в этой сумрачной природе, и для того, чтобы вся тоска превратилась в радость, нужно только одно: солнце! Оно не закатывается сейчас круглые сутки, но его всё равно не видно. А ночи, правда.

совсем нет, «и изумлённые народы не знают, что им предпринять, ложиться спать или вставать!»²

Гёте я ещё не читала, т. к. всё мучаюсь с водой,дровами,огородом,стиркой, приведением в порядок и отеплением жилища, да и на работе, где мне урезали наполовину мою и так небольшую ставку, в то же время забыли сократить рабочий день, т. ч. работаю не меньше, чем зимой, а зарплату в последний раз получила в апреле!

М. б. в конце концов работы у меня не так много, как мне кажется. Дело, очевидно, в силах, которых всё меньше. Оттого и времени убиваешь значительно больше, чем нужно бы, на то, что раньше делалось походя.

Стихов от Лили ещё не получила, не знаю, сумела ли она их разыскать до отъезда на дачу. Она выслала мне посылки со всяким моим старьём, но я ещё не всё получила, т. ч. м. б. стихи окажутся в какой-нб. из них. Писем от Лили давно не получаю, но по талончику от извещения на посылку узнала, что она переехала на дачу. Дай ей Бог хоть немного поправиться, она ведь очень слаба, и я над ней дрожу – на таком огромном расстоянии. Разумом знаю, что мы с ней больше не увидимся, а всё же надеюсь на чудо встречи.

Спасибо тебе, родной мой. Когда чуть очухаюсь, напишу тебе по-человечески. Сейчас пишу – как и всё делаю в последнее время – через пень-колоду.

Целую тебя.

Твоя Аля

¹ А.А. Шкодина.

² Строки из лицейского экспромта. См. об этом в кн.: Вересаев В. Спутники Пушкина. М., 1934. С. 118-119.

Б.Л. Пастернаку

1 августа 1950

Дорогой Борис! Так давно не писала тебе – болела, с трудом выкарабкалась, и теперь опять вроде живу, хотя ноги ещё слабые и кажутся поэтому чересчур длинными, вроде верблюжьих, или как в «Алисе в стране чудес». Здесь воистину страна чудес, только несколько дней, как хоть ненадолго стало закатываться солнце, и ему на смену выползает огромная багровая луна, страшная, точно конец мира, но небо ещё совсем светлое, и, кажется, луна совсем ни к чему. Коротенькое лето уже прошло, почти без тепла, всё в беспокойных дождях, ветрах, в сплошной «переменной облачности». И уже с севера всерьёз тянет холодом, и солнце греет как-то поверхностно, не сливаясь с воздухом, а главное, в неуспевшей как следует потемнеть зелени, в её ещё по сути дела весенней, цыплячьей желтизне, появляется уже настоящая осенняя ржавчина. Знаю, что скоро зима, что она неизбежна, что в сентябре уже снег и мороз, а ещё не верится. Кажется, что ещё долго по Енисею будут ходить пароходы, тащиться баржи, рыскать катера, что ещё долго будут крякать утки и ночью посвистывать кулики, и надоедать мошки и комары, и что двери покосившихся хаток ещё долго будут открыты, и побледневшие до синевы за долгую зиму дети будут розоветь и подрастать на глазах, неумело играя в летние игры на сером, каменистом берегу. А всему этому счастью остались считанные дни, и в это не верится, как в смерть.

А. Эфрон и А. Шкодина в своём домике

Ты очень давно не писал мне, и, хоть предупредил в последнем письме о том, что летом будешь очень занят, мне всё же тревожно. Правда, я ещё не совсем такая безумная, как Ася, которая вся состоит из тревог, предчувствий и вещих снов, но всё же и я на этот счёт слегка тронута. Когда долго нет писем – схожу с ума, а когда наконец получаю их и узнаю, что все живы и здоровы, то мне, неблагодарной, это кажется настолько естественным, что до следующего почтового перебоя свято верю в то, что всё – хорошо, всем – хорошо, отныне и до века.

Ася пишет редко и под копирку, вписывая от руки обращение и финал, и в письмах её столько жалкого, что заранее хочется отложить, не читая, якобы потому, что в почерке её можно разобраться только на досуге. Я рада, что побывала у них под Вологдой¹, но тем не менее это был настоящий Эдгар По – даже хуже. От Лили за всё лето не получила ни одного письма и с ужасом думаю о её старости, о её слабости, о сердце, которое скоро откажется служить, обо всём том, что осталось ею нерассказанным, последней старшей в семье, о родителях, её и моих, о всей долгой жизни, которая так неотвратимо подходит к концу. Я очень, очень люблю её, и просто так, и за необычайную её чистоту и благородство, простоту и жизненность, и ещё за чудесное несоответствие в её лице трагических бровей и глаз с легкомысленным носом и легко смеющимся ртом. А главное – она старшая в семье, нескольким поколениям заменявшая мать и не знавшая материнства. Почему в нашей семье у всех женщин такие удивительные судьбы? Причём каждая из нас помимо своей – несёт ещё и груз остальных судеб, понимая их, вникая в них.

Я не помню, писала ли тебе о том, что мы с приятельницей, с которой ехали с самой Рязани и здесь вместе живём, купили маленький домик на берегу Енисея. Осуществить такое несбыточное мы смогли – она – благодаря домашним сбережениям, я – благодаря тебе. Домик – крохотный, комната и кухонька, сейчас своими силами пристраиваем сени, чтобы зимой было теплее. Окна – на восток, юг и запад. По материалам, из которых он построен, домик вполне диккенсовский, так что совершенно невозможно угадать, как он будет переносить зимние непогоды и прочие бури. Во-первых – его может унести ветром (это зимой), а весной – унести водой. Впрочем, все остальные туруханские постройки такие же, и ничего себе, стоят. Наш домик оштукатурен и побелён снаружи и внутри. Мы обнесли его загородкой из жердей, чтобы не лазили мальчишки и коровы, вокруг посадили берёзки и ёлочки, но принялись только три деревца. Вид – чудесный, кругом спокойно и просторно, а главное -никаких хозяев, соседей, соглядатаев. Спасибо тебе за всё, дорогой мой!

Заболела я совершенно неожиданно дизентерией, видимо, от енисейской водички, которая хотя и светла и приятна на вкус, но летом пить её не рекомендуется. Это ужасно противная болезнь, от которой так слабеешь, что каждое движение вызывает какое-то тошное, как, наверное, перед смертью, чувство. Какая тоска, когда тело перестаёт повиноваться, страдая и слабея, и с ним вместе страдает и слабеет душа, отказываясь от бессмертия и цепляясь за жизнь, да и так ли уж цепляясь? Но правда, наступил и в моей жизни период, когда гляжу вперёд несмело, чувствуя, что сил остаётся всё меньше. И вдруг получится так, что жизни будет больше, чем сил? Прости, что я такой нытик, вот встану на ноги и душа будет бодрее. А сейчас так и тянет повыть на луну.

Крепко тебя целую и жду двух-трёх слов на открытке.

Твоя Аля

' А.С. в 1948 г. из Рязани ездила в пос. Печаткино Вологодской обл., чтобы повидаться с А.И. Цветаевой и ее семьей.

23 августа 1950

Дорогие мои Лиля и Зина! Только что получила вашу коллективную с Нютей открытку, которая летела до меня всего 6 дней, т. е. почти с той же скоростью, с какой иной раз шли письма из Москвы в Рязань. Очень рада, что получили мои рисуночки и безумно огорчена тем, что отправили мне посылки, я ужасно не хотела этого. Меня всё время совесть грызёт, что вместо того, чтобы вам помогать, я бесконечно пользуюсь вашей помощью, зная и сознавая, насколько это вам трудно, насколько ограничены ваши средства. Я писала вам и просила ничего не посылать мне, но письмо ещё, наверное, в дороге, так же как и посылки. Спасибо вам, мои родные, за всё, что делаете для меня, за всё тепло, которое от вас исходит. Как хорошо, что Нютя смогла приехать хоть нанемного. Ей, наверное, очень трудно живётся, изо дня в день и из года в год, и тем более хорошо, что ей удалось хоть ненадолго переменить обстановку и немного отдохнуть. Нигде и ни с кем так хорошо не отдыхает-ся, как с вами и у вас. И то время, что мы прожили вместе, осталось в моей памяти оазисом счастья и отдыха – перед последующим трудным путём. Прочла на днях в Литературной газете обзор нового номера «Нового мира» и узнала, что там помешена статья о Борисе, «ущербное дарование» которого, мол, мешает ему правильно улавливать философию гётевского «Фауста» и, таким образом, правильно переводить его¹. Очень меня это огорчило за Бориса. Перевод – изумительный, как раз сейчас читаю его, а что касается «ущербности», то всерьёз об этом может говорить только тот, кто очень плохо знаком с творчеством Бориса, в самобытности своей гораздо более современного, чем у многих из сейчас пишущих. Да что современного! Он многих переживёт в столетиях, как и Маяковский. Если бы мне было дано писать о Борисе, то я как раз, с точки зрения хотя

бы сегодняшнего ДНЯ, А. Эфрон. *Наш домик. Туруханск, июль 1950»

отметила бы его постоянный, подлинный творческий рост, всё большую простоту и чистоту стиха. Его внутренний мир пережил первозданную путаницу, свет отделён от тьмы и твердь от земли, всё стало стройным и полным чудесного равновесия. Очищенное страданием, творчество Бориса полно радости и добра, и жаль тех, кто не может понять этого, кто не умеет отличить восхода от заката.

Кстати, о закате – пишу вам, за окном всё – цвета воронова крыла – черно, отливает синевой, грозовой и ночной, и только там, где уже давно закатилось солнце, – узкая, острая, как лезвие, полоска невероятного цвета, апельсинно-кораллового. Тишина кругом такая же глубокая, как чернота, и врывается в неё, вспарывая её тоже лезвием, гудок какого-то невидимого катера.

Наша осень уже клонится к зиме. Недели через две-три выпадет снег, начнутся заморозки, неприятно даже думать, а каково будет зимовать! К лету и солнцу привыкаю быстро и всю зиму только и делаю, что отвыкаю и отвыкнуть не могу, до следующей весны. К зиме же привыкать и не пробую, считаю её затянувшимся и растянувшимся антрактом между двумя летами (?). Когда выдаётся немного свободного времени, уже под вечер, бегаю в лес за ягодами и грибами. Грибы появились только несколько дней тому назад и будут до морозов. Есть здесь подосиновики и подберёзовики, грузди, волнушки, маслята. Довольно много, т. к. я, уходя ненадолго и почти не отдаляясь от дороги, т. к. мест не знаю и углубляться в лес боюсь, приношу с полведра грибов и литра 2—3 голубицы и черники. Сварили немного варенья, а грибы сушим и солим, да и так едим, жареные. Ягоды и грибы – большое подспорье в нашем меню, т. к. благодаря покупке домика с деньгами у нас трудновато. Грибов постараемся на зиму запасти хоть сколько-нб., если удастся выкроить время, чтобы насобирать.

Всё же нынешним летом я очень довольна, т. к. было подряд около десяти дней тёплых и солнечных, чудесных. Жаль только, что из-за всяких домашних и хозяйственных хлопот не удалось ни отдохнуть, ни порисовать как следует, а всё какими-то крадеными урывками. Жить бесцельно ужасно, но тяжело также, если нет ни единого «бесцельного» дня – не просто погулять, а непременно или топливо собирать, или грибы, или навоз для штукатурки и т. д. Даже на небо как-то украдкой глянешь, на минутку оторвавшись от какого-нб. «дела», которое сделаешь – и опять сначала. Ночью перед сном, когда бы ни ложилась, непременно хоть 15 минут читаю, иначе не успеваю. Сейчас читаю присланный мне гётевский однотомник, превосходно переведенный и очень прилично изданный. Многое хотелось бы написать по поводу того, что думается над Гёте, но – в другой раз, ибо так коротко, как о грибах, не напишешь!

Дорогие мои, крепко и нежно целую вас. Ещё и ещё раз спасибо за бесконечную вашу заботу – мою единственную радость. Чем меньше остаётся своих – родных и близких, тем сильнее, нежнее их любишь, за них самих и за всех ушедших. Я очень прошу ещё раз прислать мне Нютин адрес, такая свинья, с прошлого года никак не собралась ей написать и адрес потеряла. Не сердитесь за мою безалаберность и пришлите – мне очень хочется написать ей. Ещё раз целую. Пишите хоть открытки.

Ваша Аля

' В «Литературной газете» от 8 августа 1950 г. А. Лацис в заметке «Литературная хроника», содержащей обзор августовского номера «Нового мира», пишет о рецензии Т. Мотылевой «“Фауст" в переводе Пастернака»: «Т. Мотылева убедительно показала, как особенности и слабости ущербного дарования Б. Пастернака – тяга к иррациональному началу, безразличие к началу жизнеутверждающему – привели к искажению социально-философского смысла “Фауста”».

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

7 сентября 1950

Дорогие мои Лиля и Зина! Получила ваше письмо, где пишете про Нютино пребывание, неудачный пирог и приезд Кота. Письмо шло всего неделю; т. ч. получила совсем свежие новости. Очень огорчена тем, что выслали целых три посылки. Моя приятельница, видя моё огорчение, сказала, что, несмотря на все трудности, с посылками связанные, вам всё же «доставляет удовольствие» отправлять мне их – я очень зло ответила, что предпочла бы доставлять вам удовольствие другого рода, чем тянуть у вас последнее. Куда ездил Кот?

На практику, наверное? Работает ли он уже и где? Как выглядит Нютя? Наверное, как всегда, усталая, растрёпанная и самоотверженная. Чем старше и, вероятно, глубже становлюсь, тем больше понимаю и люблю всех старших своей семьи. Это чувство трудно поддаётся словам, особенно моим, которые всегда наспех. Очень, очень мне жаль, что так мало знаю о своей бабушке (Лилиной маме) и совсем ничего о дедушке¹. Даже странно – мне папа о матери рассказывал, Акварель А. Эфрон когда я была маленькая, эпизоды, доступные *Вид из сеней» моему возрасту и связанные с его детством. Об отце мало говорил. А взрослой мне не рассказывал о своих родителях по-настоящему. Маминых родителей я знаю гораздо лучше и полнее, и отца, и мать, знаю их не только как «родителей», а просто как людей, и ещё поэтому мне очень ясны и мама, и Ася. Андрея, своего дядю, маминого покойного брата, я помню, а Валерию², которая и сейчас жива и с к<отор>ой Ася переписывается, никогда не видела или, если видела, то в раннем детстве, – забыла. Мама всегда с большой нежностью вспоминала Серёжиного брата Петю, ведь у него была жена и дочь (кажется, дочь?)³. Что с ними стало? А папа вспоминал с особенной нежностью маленького брата Котика.

Петину маску я помню, даже помню, где она у мамы в комнате находилась, слева от входа, в таком углублении вроде ниши. Лилень-ка, помните мамину комнату в Борисоглебском⁴? Слева стояло вольтеровское кресло, под валики которого я запихивала манную кашу, у окна – письменный стол и возле него небольшой секретер, на к<о-тор>ом, среди всяких мелочей, была какая-то «железная дева», статуэтка, к<отор>ая открывалась и внутри торчали гвозди. Над маминой постелью был папин портрет – в шезлонге или кресле, на оранжевом фоне, с книгой в руке. Большой, во всю стену, работы Н. Крандиев-ской⁵. В углу стоял большой секретер, на другой стене, напротив папиного портрета, висел врубелевский Пан и ещё что-то морское, врубелевское же, и шкурка Кусаки, а позже там была ещё полочка с самыми любимыми мамиными книгами. Люстра была старинная, синяя, хрустальная, и белая медвежья шкура на полу. Обои были с розами, небольшими, на кремовом фоне.

Лиленька, о стольком хотелось бы Вас порасспросить, о Вас самой, и о Вашей семье, и обо всех старших – подумать только, что когда была возможность и когда мы были вместе, то говорилось почти всегда о чём-то более близком по времени и часто о совсем несущественном. А когда я приехала тогда, в первый раз⁶, то ленилась бывать у Тямтяши⁷, о чём сейчас тоже жалею, она ведь всех знала, и помнила, и очень любила. Смолоду всегда кажется, что всё успеешь, а главное – бываешь очень невнимателен (даже будучи человеком очень привязанным к семье) к своим близким. Кажется, что уж с ними-то всегда успеешь поговорить и наговориться и тянешься к чужим, прохожим в твоей жизни.

Как жаль, что у вас неудачное, в смысле погоды, лето! У нас хоть и вообще холодновато, но всё же было дней десять-15 солнечных и безветренных, что здесь – чрезвычайная редкость. И вообще не очень дождило – с перерывами и не целыми сутками. Конец же августа и начало сентября такие, какие бывают в Москве, только «холоднее», но порции солнца и дождя нормальные, по сезону.

АкварельА. Эфрон «Наша комната»

Беспросветные дожди обещают во 2-ой пол<овине> сент<ября>. Я в отпуску с 1 -го по 15 сент., впервые за очень много лет, но отдыхать совсем не удаётся, всё вожусь с домиком и «хозяйством», стараемся утеплиться и подготовиться к зиме. Вчера всё побелила снаружи и внутри, т. ч. само жильё готово к зимовке. Известь так разъела пальцы, что еле держу перо. В этом году ужасно много грибов, приносили вёдрами, сушили и мариновали (подосиновики и берёзовики), немного насолили. Ягод не очень много, но всё же по 2—3 литра приносила голубики и черники, и даже немного варенья наварили, можно бы и больше, но из-за сахара дорого получается. Сейчас мучаемся с дровами, пока что безрезультатно. Всё решительно перестирала и перегладила, в общем, дома – чистота и порядок. Кухня – под одной крышей, а то, что на рисунке неоштукатурено, – сени. Теперь уже оштукатурены и побелены. Зиночка, большое спасибо за '/₂ ватман. Нина, конечно, не присылала ничего. «Фауст» у меня есть, статьи о нём Мотылёвой не читала, но огорчена заранее. Ответа от И.В.⁸ ещё не имею, как только и если получу, непременно сообщу. Пока крепко целую.

Ваша Аля

В конце августа уже ночами были заморозки. А сейчас – осень, всё золотое и красное – краски заката на земле.

' Елизавета Петровна Дурново (1855-1910) происходила из старинного дворянского рода; муж ее Яков Константинович Эфрон (1853-1909), уроженец Ков-но, – из бедной еврейской семьи. Оба они – участники народнических организаций «Земля и воля» и «Черный передел». В 1880 г. Е.П. Дурново после перевозки нелегальной типографии из Москвы в Петербург была арестована и заключена в Петропавловскую крепость. Будучи освобождена под большой залог, вскоре бежала в Швейцарию. Там она вышла замуж за Я.К. Эфрона и родила трех старших детей. По возвращении в Россию Я.К. Эфрон долго не мог получить никакой работы по специальности, т.к. состоял под гласным надзором полиции. Чтобы содержать семью (у них было девять детей), он был вынужден поступить инспектором в страховое общество. В конце 90-х годов Елизавета Петровна вернулась к революционной деятельности и в 1906-м вновь была арестована, но, вследствие плохого состояния здоровья, была взята на поруки и переправлена за границу с младшим сыном Котиком (Константином, р. 1897 или 1898). Весной 1909 г. привезли в Париж и умиравшего от рака печени Якова Константиновича. В 1910 г внезапно повесился Котик, а на следующий день – Елизавета Петровна. Впоследствии А.С. на основе рассказов Елизаветы Яковлевны написала о семье Эфронов в своих «Страницах воспоминаний» (впервые опубл.: Звезда. 1973. № 3).

² Андрей Иванович и Валерия Ивановна Цветаевы, дети И.В. Цветаеваотпервого брака.

³Петр Яковлевич Эфрон (1884-1914) – эсер-максималист, участник ряда экспроприаций банков, дружинник во время Московского вооруженного восстания, актер. Вера Михайловна Эфрон, жена П.Я. Эфрона, актриса. Их дочь Ирина (Ластуня) (р. 1908 или 1909) умерла в младенчестве.

⁴ В доме № 6 по Борисоглебскому переулку М.И. Цветаева прожила с осени 1914 г. до отъезда за границу весной 1922 г. Ныне там находится Культурный центр «Дом-музей Марины Цветаевой».

⁵Надежда Васильевна Крандиевская (1891 -1968) – скульптор, живописец. Ею выполнены два ранних скульптурных портрета М.И. Цветаевой и написаны портреты С.Я. и Е.Я. Эфрон. Портрет же С.Я. Эфрона, сидящего в шезлонге, написан Магдой Максимилиановной Нахман, подругой Е.Я. Эфрон, автором портрета М.И. Цветаевой (1913) (местонахождение обоих портретов неизвестно).

⁶ Имеется в виду возвращение в 1937 г. в СССР.

⁷ Домашнее прозвище Надежды Львовны Лебуржуа (1855-1943). Внучка француженки-гувернантки, она выросла в доме Дурново; Елизавета Петровна Дурново-Эфрон, а затем и ее дети были с нею очень близки.

⁸ И.В. Сталина.

Б.Л. Пастернаку

8 сентября 1950

Дорогой Борис! Всё никак не удаётся написать тебе, а вместе с тем нет ни одного дня, чтобы не думала о тебе и не говорила бы с тобой. Но занятость и усталость такие, что всем этим мыслям и разговорам так и не удаётся добраться до бумаги. Большое, хоть и ужасно запоздалое, тебе спасибо за твоего «Фауста». Для меня он – откровение, т. к. до этого читала (уже давно) в старых переводах, русских и французских, где за всеми словесными нагромождениями Гёте совершенно пропадал, вместе с читателем. Я, любя твоё, очень к тебе придирчива, но тут о придирках не может быть и речи – безупречно.

Вообще – прекрасен язык твоих переводов, шекспировские я всё читала, ты, как никто, умеешь, помимо остального, передавать эпоху, не вдаваясь в архаичность, что ли, благодаря этому читающий чувствует себя современником героев, их язык – его язык. Необычайное у тебя богатство словаря. Фауста прочла сперва начерно, сейчас перечитываю медленно и с наслаждением, по-настоящему наслаждаюсь каждым словом и словечком, рифмами, ритмами, и тем, что всё это – живое, крепкое, сильное, настоящее.

Акварель А. Эфрон «Льдины»

Милый мой Борис, жестоко ошибаются те, кто не чувствует в твоём творчестве жизнеутверждающего начала¹. Тебе, конечно, от этого не легче! Не тот критик плох, который писать не умеет, – а тот, который не умеет читать!

Как всегда, пишу тебе поздно, как всегда усталая, и поэтому, опять-таки как всегда, не в состоянии рассказать тебе всё, что хочется, и так, как хотелось бы. Здешний быт пожирает всё время без остатка, и в первую очередь то, что даётся человеку для того, чтобы быть самим собою. А я – я тогда, когда пишу, иногда, когда рисую, иногда, когда читаю. Читать удаётся чуть-чуть за счёт сна, а насчёт писаний и рисования – ничего не получается, как ни пытаюсь отстоять хотя бы один час своего собственного времени в сутки.

Но в жизни остаётся много радостного. В этом году здесь чудная осень, холодная и ясная, я несколько раз ходила в лес за грибами, за ягодами и чувствовала себя просто счастливой среди золотых осин, золотых берёз, счастливой, как в детстве, которое в памяти моей связано тоже с лесом. Как я люблю шелест листьев под ногами и пружинящий мох – мне всегда кажется, что мама – близко. Верующие служат панихиды по умершим, а я в память мамы хожу в лес, и там, живая среди живых деревьев, думаю о ней, живой, даже не «думаю», а как-то сердцем, всей собою, близко к ней.

Благодаря тебе с жильём всё у меня налажено и улажено, славный маленький домик на берегу Енисея, комната и кухня, живём вдвоём с приятельницей, и с нами собака. Пристроили сени, всё оштукатурили снаружи и внутри, всё – сами, и теперь всё побелила, и известка так съела пальцы, что перо держу раскорякой, особенно большой и указательный пальцы пострадали. Всё лето провозилась с глиной, навозом и пр. стройматериалами. Трудно, т. к. обе работаем, но зато надеемся, что зимой теплее будет, чем в прежней хибарке. И главное – ни хозяев, ни соседей, так хорошо! Осталось осуществить ещё очень трудное – запасти топливо и картошку на зиму, особенно трудно с дровами, их надо очень много, а пока ещё нет ни полена. Вот-вот начнутся дожди, а тогда к лесу не подступишься. Трудно здесь с транспортом.

Всё домашнее делаю сама, готовлю, стираю, мою полы, таскаю воду, пилю, колю, топлю. Как вспомню о газе и центральном отоплении – завидно становится: сколько же свободного времени дают они людям! Боюсь, что в Туруханске такие вещи заведутся в самую последнюю очередь – когда правнукам, хоть не лично моим, а моих односельчан, надоест жить по старинке.

Скоро, очень скоро зима. Уже холод и тьма берут нас в окружение. Как-то удастся перезимовать! Скоро полетят отсюда гуси-лебеди, скоро пройдут последние пароходы – да что гуси-лебеди! Даже вороны улетают, не переносят климата!

Когда будет минутка, напиши хоть открытку, я очень давно ничего о тебе не знаю. Даже Лиля, и та чаще пишет. Жалуется она на дождливое лето. Надеюсь, дождь не помешал тебе хорошо работать, и, работая, хоть немного отдохнуть от города. А я бы уже с удовольствием отдохнула от деревни.

На днях впала в детство – затаив дыхание смотрела «Монте-Кристо» в кино. Только, к сожалению, не дублировано, почему-то всё говорили по-французски.

Крепко тебя целую.

Твоя Аля

' См. примеч. 1 к письму от 23.VIII.50 г. Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич.

Б.Л. Пастернаку

25 сентября 1950

Дорогой Борис! От тебя так давно нет ни слова, что я по-настоящему встревожена: здоров ли ты? Если здоров, и даже, если болен, то по получении этого письма напиши мне открытку для успокоения, пойми, насколько это выматывает силы – постоянно тревожиться о нескольких последних близких, оставшихся в живых. В самом деле – каждая весточка с «материка» прибавляет бодрости, они – последнее горючее для моего мотора («а вместо сердца пламенный мотор!»), каковой в это лето работает с большими перебоями.

А лето для здешних мест было хорошее, много дней подряд стояла ясная погода, и благодаря этому всё тайное в природе становилось явным и было очень красиво. Только схватывать эту красоту удавалось урывками из-за постоянной, непрерывной занятости. «Мелочи жизни» заели окончательно и меня, и жизнь мою. В таком постоянном барахтанье, суете, борьбе за хлеб насущный я ещё никогда не жила, хоть и приходилось по-всякому. Но всегда, при любых обстоятельствах, удавалось урывать хоть сколько-то времени «для души». Здесь – невозможно, и поэтому я всегда неспокойна, все мои до отказу заполненные дни кажутся безнадёжно пустыми, обвиняю себя в лени, а на самом деле это совсем не так. Ты представляешь себе, какой ужас -трудовой день, результатом которого является только сытость и только сон! Всё спавшее во мне ранее до того дня, когда можно будет проснуться, теперь определённо проснулось и бодрствует вхолостую, с полным сознанием безвозвратности каждого проходящего часа, дня, месяца. А их прошло уже немало. Жить же иначе здесь невозможно, либо в живых не останешься, либо нужно выигрывать самую крупную сумму при каждом тираже каждого займа, и жить чужим трудом, что всегда нестерпимо, – даже мама, которая вполне имела на это право, всегда старалась всё делать сама – как я её понимаю!