Текст книги "Развод. Ты (не) заслуживаешь прощения (СИ)"

Автор книги: Ари Дале

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 44

Люда, наше время

Ночь спустя у меня все еще взрывается мозг от количества информации, которую вывалил Миша.

События глазами мужа все еще не укладываются в голове. Такое чувство, что я погрузилась в чужое прошлое, пережила все знакомые мне события по-новому, а теперь кое-как приходится возвращаться в настоящее. Но при этом от прежней меня больше ничего не остается.

– Она тебя ранила? – спрашиваю у мужа, чувствуя, как по телу бежит холодок.

– Ты переживаешь? – Миша поворачивает ко мне голову, уголки его губ ползут вверх, но в глазах отражается печаль. – Не волнуйся! Как видишь, со мной все в порядке. У тебя есть еще вопросы? – он не отводит от меня глаз.

Муж открыт передо мной, я это прекрасно вижу. Знаю, что Миша расскажет все, стоит лишь спросить. Но я не решаюсь. Хотя один вопрос у меня все-таки вертится в голове.

Почему ты вернулся спустя восемь месяцев?

Я не знала, что Миша был в аэропорту. Конечно, чувствовала чье-то присутствие, но не думала, что муж будет просто наблюдать и при этом ничего не сделает.

Вот только, почему он вернулся в мою жизнь, остается загадкой.

Но в тот момент, когда у меня была возможность спросить, казалось, что если я получу еще хоть каплю информации, то мой мозг перегрузится. Я боялась не справиться с ношей, которая ляжет на плечи, поэтому просто помотала головой, еще какое-то время “провела с сыном” и попросила Мишу отвезти меня домой.

Мне хочется как можно скорее оказаться в отеле. Но я даже не могла подумать, что Миша воспримет мою просьба по-своему, придав "дому" другое значение.

Миша привез меня… домой.

В тот самый дом, из которого я сбежала.

В тот самый дом, в который никогда не хотела возвращаться.

В тот самый дом, где пережила настоящий ад.

Одна мысль, что я переступлю его порог, повергла меня в ужас, поэтому я отказалась выходить из машины.

Удивительно, но Миша не стал спорить. Лишь посмотрел на водителя в зеркало заднего вида и кивнул.

Следующей нашей остановкой оказалась многоэтажка, сделанная из коричневых бетонных блоков и темного стекла. Он хоть и находился на охраняемой территории, но, явно, не был похож на отель. Когда я спросила мужа, куда он привез меня, то узнала, что это квартира Миши в городе, где он живет последние восемь месяцев. Первым порывом было снова отказаться выходить из машины. Но у меня попросту не осталось сил. Миша же, сказав, что мне приготовили комнату для гостей, поставил точку в не начавшемся споре. Поразмыслив немного, в итоге, я согласилась. Какая, собственно, разница, где спать? А сон – это, единственное, чего я жажду в тот момент. Поэтому просто кивнула.

Квартира Миши оказалась двухуровневым пентхаусом на последнем этаже здания… Я не стала осматриваться, хотя муж предлагал провести экскурсию. Голова гудела с такой силой, что все, чего мне хотелось – лечь и уснуть. Это я, собственно, и сделала, когда муж проводил меня в спальню на втором этаже. Отключилась сразу же, как только коснулась кроватию Уснула, даже не раздевшись.

И теперь утро наступает неожиданно – с солнечными лучами, которые светят мне прямо в глаза.

С головой накрываюсь одеялом, не желая выбираться из блаженной дремы. Вот только спустя несколько секунд, резко сажусь. Воспоминания одно за другим обрушиваются на меня. Точно! Я же не у себя дома. Бегло осматриваю комнату с бежевыми стенами и панорамными окнами. После чего прикрываю глаза.

Прикрываю глаза. Тру виски. Мотаю головой. Ничего не помогает от избавиться от мыслей. Тогда решаю действовать радикально – вскакиваю с кровати. Сердце с невероятной скоростью бьется в груди. Паника захватывает мозг. Не знаю, откуда она берется, но становится сложно дышать. Впиваюсь ногтями в ладони, чтобы ее остановить. Не помогает. Цепляюсь взглядом за деревянную дверь, находящуюся возле тумбы с телевизором. Несусь к ней. Выбегаю в коридор с бежевыми стенами, несколькими дверьми, между которыми висят какие-то фотографии. Оглядываюсь по сторонам. Смутно вспоминаю, как шла здесь вчера. Решаю довериться воспоминаниям и спустя пару секунд нахожу лестницу.

Спускаюсь на первый этаж. Оказываюсь в прихожей, соединенной с гардеробной. Застываю. Куда теперь?

Оглядываюсь. Прислушиваюсь.

Откуда-то доносится приглушенный голос. Иду на него, пока не натыкаюсь на дверной проем, ведущий в просторную гостиную с белыми стенами, большими окнами и Г-образным серым диваном, стоящим перед огромным телевизором. Комната разделена на две части перегородкой, напоминающий шкаф с книгами и разным декором, только без задней стенки. За ней оказывается кухня с черным гарнитуром, прогладывающим между полками стеклянным столом.

Стоит мне приблизиться, как замечаю Мишу. Он в черном деловом костюме стоит возле окна спиной ко входу и говорит по телефону.

– Не знаю, это зависит не от меня, – чеканит муж. Пару секунд молчит, после чего резко опускает плечи. – Да, я поговорю с ней, – вздыхает. – Нет, не сейчас. Когда она проснется.

Понимаю, что речь идет обо мне. Тревога простреливает и без того больную голову.

– О чем речь? – резко задаю вопрос.

Глава 45

Плечи Миши напрягаются. Муж застывает, но всего на мгновение. В следующее – резко разворачивается. Проходится по мне пристальным, проникновенным взглядом, отчего кожа покрывается пупырышками.

– Перезвоню, – сбрасывает вызов, скорее всего, еще до того, как собеседник успевает ответить. – Я чемодан с вещами оставил в твоей комнате, – произносит безэмоционально и как бы невзначай.

Жар приливает к щекам. Вчерашняя одежда становится какой-то неуютной. Только сейчас понимаю, что макияж после сна, наверное, размазался, а волосы больше напоминают воронье гнездо.

Появляется желание сбежать в ванную, привести себя в порядок. Но одергиваю себя. Какая разница, как я выгляжу? Тем более, Миша видел меня в более худшем состоянии. Например, во время моего нахождения в клинике.

Судорожно вдыхаю. Сжимаю пальцы в кулаки.

– Так… – хриплю, тяжело сглатываю, – о чем ты со мной хотел поговорить? – переминаюсь с ноги на ногу.

Муж хмурится.

Такое чувство, что он раздумывает, можно ли “говорить со мной” или же лучше не тревожить. Не знаю, к какому выводу приходит, но в следующий момент разворачивается и идет к кухонному гарнитуру.

– Кофе? – спрашивает, останавливаясь возле столешницы, на которой стоит кофемашина. – Я помню, что ты не пьешь… – на мгновение прерывается, – чай, – выплевывает.

Не понимаю, почему он избегает разговора.

– Миша… – начинаю, но прерываюсь, когда вижу, что муж застывает.

Всего на секунду, но все же.

– С молоком и шоколадным сиропом, верно? – муж открывает шкафчик, висящий на стене, и достает оттуда большую стеклянную бутылку.

– У тебя есть сироп? – вырывается у меня.

Миша не любит сладкое. Совсем.

В нашей семье я была сладкоежкой. Почему была? Осталась. В моей квартире во Владивостоке до сих пор по всем ящиком распиханы маленькие киндер-шоколадки, конфетки с орешками, кое-где даже завалялся сушеный манго.

Стоп.

Квартира.

Мы нашли ее слишком легко, и стоила она недорого. Неужели…

Вот только продолжить мысль не получается, Миша оглядывается через плечо. Вижу его черные глаза, которые всегда казались мне притягательными омутами, но сейчас они стали напоминать бездну. Теряю дыхание.

Откуда в муже эта… пустота?

“Не только я потеряла ребенка”, – мелькает в голове, но отмахиваюсь от ненужной мысли.

Сейчас это уже неважно!

– Так что? – муж вырывает меня из пучины тягостных мыслей.

– Эм… – мне требуется немного времени, чтобы вернуться в реальность. – Да, с молоком и шоколадным сиропом.

Миша кивает.

– Садись, – указывает подбородком на мягкий стул рядом со стеклянным столом возле окна, прежде чем отвернутся. – Приготовлю тебе кофе и поговорим, – нажимает на одну из кнопок.

Тарахтение кофемашины заполняет пространство.

А я так и остаюсь стоять. Ошарашенно и ошарашенно смотрю мужу в спину. В нем что-то изменилось. Вроде бы внешне Миша остался таким же: уверенным, безэмоциональным, даже жестким. Такого мужа я хорошо помню, но… сейчас под толщей непрошибаемого кокона чувствуется что-то еще. Не могу понять, что именно. Возникает ощущение, словно Миша потерял часть своей души, если не всю.

Горло перехватывает, по телу прокатывается волна дрожи.

Мотаю головой.

Я же много месяцев гнала прочь мысли о Мише. Запихнула боль от его предательства так глубоко, как только смогла. Не время позволять ей вырваться наружу.

Глубоко вздыхаю. Иду к столу.

Отодвигаю стул с мягкой темно-серой обивкой. Сажусь. Смотрю в окно.

Сосредотачиваюсь на небе. Оно сегодня удивительно чистое, голубое. Только несколько белых полосок нарушают его идеальность.

Так сильно погружаюсь в себя, что вздрагиваю, когда передо мной опускается белая чашка. Миша с глухим звуком ставит ее на стол, а сам садится напротив, закрывая собой незапятнанную картину за окном.

Сосредотачиваюсь на черных глазах мужа, содрогаюсь.

Я не ошиблась, Миша изменился. Такое чувство, что от него осталась только оболочка. Лишь иногда в глазах мужа вспыхивают искорки. Вот только не получается определить их значения. Единственное, что могу сказать – мне становится жутко холодно.

Обхватываю руками чашку с кофе. Спасительное тепло проникает в тело через ладони, но до сердца не доходит.

Ну и ладно. Потом как-нибудь согрею его. Надеюсь.

– О чем ты хотел со мной поговорить? – решаю резко “оторвать пластырь”.

Но тут же тушуюсь, поддаваясь страху, сковывающему изнутри.

Поднимаю чашку, отпиваю немного горячего напитка.

Сладко, вкусно…

Но почему же во рту все равно ощущается горечь?

Прикусываю щеку, стараясь отделаться от саднящего чувства в груди. Зрительного контакта с мужем не прерываю.

Миша тоже смотрит на меня. Его цепкий взгляд проникает в те самые потаенные уголки души, о которых я пытаюсь забыть.

Сердце пропускает удар. А потом еще один. И еще.

Желудок болезненно сжимается.

Почему Миша медлит?

Муж будто мои мысли читает. Резко откидывается на спинку стула, ослабляя напряжение между нами. У меня даже получается вдохнуть полной грудью. Вот только сразу замираю, когда слышу проникновенный голос мужа:

– Звонила Светлана. Спрашивала, не передумала ли ты участвовать в открытии детского дома. Она сверяет тайминг…

– Не передумала, – прерываю Мишу. – Напомни, когда оно? – делаю еще один глоток кофе, вкуса почти не чувствую – в голове сумбур.

– Сегодня. Через пару часов. Нам нужно скоро выезжать, если хотим приехать вовремя, – муж сужает глаза. – Ты уверена, что хочешь поехать? Все-таки там будут дети. Прости, что сразу об этом не подумал.

В сердце словно нож вгоняют. Изо всей силы стискиваю чашку.

Вдох.

Выдох.

Вдох…

– Давай сделаем это, – произношу удивительно твердо. – Это же в честь нашего сына, – глаза режет от непрошенных слез. Часто моргаю. Резко встаю. – Говоришь, чемодан с моими вещами в комнате, где я ночевала?

Муж сводит брови к переносице. Кивает.

– Хорошо. Пойду собираться, – мне нужно быстрее уйти отсюда… нужно оказаться одной.

Разворачиваюсь. Делаю шагов к выходу, но тут же застываю, когда меня пронзает неприятная мысль.

– Твоя Аделина тоже будет на открытии? – спрашиваю, не оглядываясь.

Впиваюсь ногтями в ладони.

Глава 46

– Давайте поблагодарим Лемешовых Михаила Александровича и Людмилу Сергеевну за прекрасный дом для наших детей, откуда они смогут получить билет в счастливую жизнь, – Светлана, стоящая за тумбой с микрофоном и одетая в идеальный белый смокинг, бросает на нас с мужем признательный взгляд, после чего начинает хлопать.

Пространство перед лестницей, ведущей в главное здание детского дома, заполнено людьми. Чиновники, журналисты, бизнесмены и другие «сильные мира сего» пришли на открытие… Но они меня мало волнуют. Я не могу отвести взгляда от детей, которые стоят кучкой позади взрослых и жмутся друг к другу. Их так много, и они все разных возрастов, В стороне от них вижу двух женщин в серых костюмах: одна – молоденькая блондинка в очках в роговой оправе, вторая – взрослая с черными, явно крашенными волосами и поджатыми губами. Воспитательницы? Тогда почему дети их сторонятся?

– Михаил Александрович, вам слово, – Светлана отходит в сторону, освобождая место за микрофоном.

Муж расправляет плечи, тяжелым шагом подходит к трибуне.

– Благодарю всех, что вы пришли в этот день, – спокойно произносит муж. – Этот проект для меня особенный. На самом деле, я всегда считал себя прожженным бизнесом, думающим только о прибыли, и никогда даже представить себе не мог, что займусь чем-то настолько важным, приносящим пользу обществу. Но в моей жизни произошла трагедия, из-за нее мне пришлось многое переосмыслить, – он на секунду прерывается. – Я очень надеюсь, что этот проект, реализованный с благотворным фондом «Шанс на будущее», поможет многим детям получить свой шанс на то будущее, которое они заслуживают, – Мишу прерывают аплодисментами, но он поднимает руку, останавливая их. – И хочу выразить отдельную благодарность моей жене, что вдохновила меня на «важное дело».

Горло перехватывает, когда множество взглядов устремляются ко мне. Становится жутко холодно, хотя на улице тепло. Озноб бежит по коже, но черное элегантное платье на широких бретелях совсем не греет.

Внимание людей кажется мерзким, вязким, противным. Содрогаюсь. Хочется развернуться и убежать. Но все-таки заставляю себя стоять на месте. Я ведь сама согласилась сюда прийти. Перед выходом муж еще раз предложил остаться дома. Но я вцепилась в свое решение, словно оно единственное правильное на этом свете. Убеждала себя, что сильная, справлюсь.

Это же ради моего сына. Из-за того, что детский дом носит его имя, кажется, будто мой малыш будет… жить вечно.

Последней точкой стало то, что Аделина не собиралась приезжать на открытие. Оказалось, муж тогда в офисе увидел эту девушку впервые за два года. И искреннее удивление, которое отразилось у него на лице, когда я все-таки заставила себя оглянуться, доказало мне, что Миша говорит правду. Такое не сыграть.

– Давайте попросим Михаила и Людмилу разрезать ленту, – голос Светланы проникает в мой мозг через пелену воспоминаний

Поворачиваю голову и вижу, как девушка в черном костюме, с темными волосами передает женщине красную подушку, на которой лежат большие ножницы.

Светлана забирает “ношу” и подходит к Мише. Тот, не думая ни секунды, подхватывает ножницы, поворачивается и протягивает мне руку.

Желудок делает кульбит.

Сердце начинает трепыхаться в груди, а кончики пальцев покалывает.

Спустя мгновение я стискиваю кулаки и беру себя в руки. Иду к Мише, с силой разжимаю пальцы, вкладываю ладонь в руку мужу.

Мы вместе направляемся к натянутой красной ленте, которая перекрывает вход в здание.

Миша передает мне ножницы. Вскидываю голову, заглядываю в черные глаза мужа. Он кивает и улыбается одними уголками губ, как бы говоря «давай».

Тяжело сглатываю, продеваю подрагивающие пальцы в ушки ножниц и поворачиваюсь к ленте.

Остается последний шаг.

Прикусываю губу, подхожу ближе, развожу лезвия ножниц и застываю.

Меня сковывает изнутри. Кажется, если я разрежу эту ленту, то потеряю последнюю связь с сыном. Слезы застилают глаза.

– Давай я, – раздается шепот над ухом.

Мотаю головой.

Я должна сделать это ради Димы. Он заслуживает быть… свободным. Но при этом навсегда воспоминаниях людей, а я… должна жить дальше. Это ведь не значит, что малыш уйдет из моего сердца.

Я всегда буду его мамой. Всегда…

Миша встает сзади, накрывает мою руку с ножницами своей.

Благодарность разливается по венам.

Именно в этот момент осознаю, зачем муж построил детский дом. У нашего сына отняли шанс на будущее, так пусть он будет хотя бы у других детей.

На мгновение прикрываю глаза. Тепло Миши греет спину. Мы стоим вдвоем. Но кажется, что в данный момент рядом с нами есть еще кто-то. Закусываю губу, чтобы не расплакаться. Наша семья, пусть и на короткое мгновение, собралась вместе.

“Димочка, я знаю, что ты рядом. Но тебе пора”, – с это мыслью мы вместе с Мишей разрезаем ленту.

Очередная волна аплодисментов проникает в мой мозг. По телу проносится облегчение, мышцы слабеют, колени подкашиваются. Если бы не муж, который обнимает меня за талию и прижимает к себе, я бы точно осела на пол.

Слезы текут по щекам, печаль заполняет мой мозг.

Дима больше никогда не будет рядом с нами.

– Он всегда будет с нами, – шепчет Миша, словно читая мои мысли.

Муж прав. Он навсегда останется в наших сердцах.

Остаток мероприятия проходит, словно в тумане.

Мы перемещаемся внутрь здания, где в актовом зале установлен фуршетный стол. Просторное помещение с большими окнами и бежевыми стенами заполняется людьми. Приходится много знакомиться, общаться. Делаю все на автомате. Хорошо, что меня особо не трогают. Миша берет инициативу на себя, поддерживая разговор с множеством людей, которые подходят поздравить и выразить благодарность. В итоге, мне становится настолько тяжело находиться в большом скоплении людей, что я извиняюсь и под предлогом похода в дамскую комнату покидаю актовый зал.

В одиночестве бреду по коридору, пока не натыкаюсь на мини-холл, где на стенах развешано множество фотографий в рамках.

На каждой из них дети.

Кое-где они играют в футбол.

Кое-где сидят за партами и корпят над учебниками.

Кое-где учатся готовить.

Перехожу от одной рамки к другой, с каждой секундой убеждаясь, что Миша поступил правильно.

Брошенные родными дети тоже должны иметь шанс на светлое будущее. И я рада, что наш сын им поможет.

Провожу за просмотром фотографии слишком много времени. Скорее всего, меня успели хватиться. Нужно возвращаться. Позволяю себе еще несколько секунд побыть в одиночестве, после чего разворачиваюсь и… замираю.

Прямо передо мной стоит маленькая светловолосая девочка с двумя косичками, в розовом платьице и белых колготках. На вид ей не больше двух годиков, но при этом она выглядит слишком серьезной. Малышка, слегка хмурясь, смотрит на меня большими глазами.

– Мама? – вдруг лопочет она неуверенным голоском.

Глава 47

Дыхание застревает в груди. Горло сжимается. Пытаюсь втянуть воздух, но, такое чувство, что он отказывается попадать в легкие, чтобы хоть немного успокоить жар, который распространяется по венам.

Тело немеет. Прирастаю к полу.

Смотрю в голубые глазки малышки и чувствую, как мое сердце кровью обливается. Его пронзают тысячи острых игл. Они добавляются к тем, которые уже ранее впились в многострадальный орган и срослись с ним. Усиливая агониию, с которой я уже живу.

Я же правильно поняла, у этого ангелочка с косичками нет мамы?

Глаза малышки наполняются слезами, нижняя губа трясется. Девочка сминает ладошками юбку платьица и смотрит на меня так, будто я ее последняя надежда. Тут же отмираю, присаживаюсь перед ней на корточки.

– Ну чего ты? – протягиваю девочке руку.

Она шмыгает носиком и вкладывает в открытую ладонь теплые пальчики.

Аккуратно сжимаю их. всматривается мне в лицо открытым испытующим взглядом. Склоняет головку набок. Смешно закусывает дрожащую губу.

Секунда…

Две…

Девочка бросается ко мне, обнимает за шею и жмется так сильно, словно хочет вдавить себя в мое тело.

У меня внутри все переворачивается. Становится очень тепло и одновременно жутко больно. Но вместо того, чтобы отпустить девочку, прижимаю крепче прижимаю ее к себе и встаю.

Малышка обхватывает меня ножгами, кладет головку мне на плечо и вздыхает.

По телу проносится дрожь. Прохожусь языком по пересохшим губам, не знаю, что делать.

Когда-то я мечтала о том, чтобы почувствовать, как меня обнимает ребенок. Ощутить тепло его маленького тельца. Вдохнуть сладкий детский аромат.

Было время, когда я представляла, что вот так буду держать собственного малыша. Но… меня лишили этого счастья.

А теперь чужой ребенок так доверчиво жмется ко мне, из-за чего я чувствую растерянность… и нежность. Словно кто-то вырвал мое сердце из груди, наспех заклеил пластырем все раны и засунул его обратно.

Глубоко вздыхаю.

Чуть отстраняюсь, снова заглядываю малышке в глаза.

– Как тебя зовут? – посылаю девочке осторожную, самую теплую улыбку.

Она молчит и просто смотрит на меня.

Какая же я глупая. Вряд ли малышка в таком возрасте может говорить больше пары слов в одном предложении. Или все-таки может?

– Дина! – раздается недовольный женский крик, после чего слышу быстрые тяжелые шаги.

Малышка тут же прячет личико у меня в груди и сильнее вцепляется в мою шею.

Хмурюсь, еще секунду смотрю на девочку, которая дрожит у меня на руках, после чего поворачиваю голову в сторону, откуда доносятся шаги. К нам приближается взрослая с черными волосами, в сером костюме женщина. Узнаю в ней одну из воспитательниц, которых видела на улице рядом с детьми. Она еще тогда мне не понравилась, а теперь, когда я замечаю заостренные черты ее лица, гнев, пылающий в глазах и направленный на малышку, напрягаюсь до предела.

– Сколько раз я тебе говорила не сбегать?! – женщина повышает голос, подлетая к нам.

Девочка вздрагивает. Хватается за меня с такой силой, словно боится, что я ее сейчас отдам.

– Я с кем разговариваю?! – женщина протягивает руку, хочет схватить малышку за плечо, но я делаю шаг назад, отворачиваясь и закрывая девочку собой.

Воспитательница поджимает губы, поднимает злобный взгляд на меня, всматривается в лицо. Секунда… и ее глаза меняются. В них мелькает удивление, смешанное со страхом.

– Ой, Людмила Сергеевна, верно? – голос из поучительного резко меняется на елейный. – Я Евгения Павловна, воспитательница. Прошу прощения за то, что Дина вас потревожила. Она повадилась сбегать, потом ищи свищи ее повсюду. И да, спасибо большое вам за детский дом, он прекрасен, – заискивающе заглядывает мне в глаза.

Меня аж передергивает от такой явной лести. Настолько сильно стискиваю челюсти, что те едва не скрипят. Но, помня про малышку, которая может считать мою тревогу, заставляю себя расслабиться.

– Почему девочка убегает? – спрашиваю непоколебимым тоном, напоминающим тот, которым Миша часто пользуется на работе.

Воспитательница тут же меняется в лице. Вместо женщины, которая всеми силами хочет мне угодить, появляется настоящая мегера с нахмуренными бровями и раздувающимися ноздрями.

– Если бы я только знала, – фыркает. – Ее привезли к нам совсем недавно. И я с уверенностью могу сказать, что на моей памяти Дина – самый проблемный ребенок среди всех погодок, – закатывает глаза. – То каша ей не нравится. То зарядку она не хочет делать. То в слезы сразу, стоит только на нее немного… – на мгновение прерывается, – …поругаться

У меня же брови ползут вверх. Так цинично и бесчувственно говорить о ребенке, лишившимся родителей, – еще постараться надо. И эта женщина заботится о детях, которые остались совсем одни в огромном мире?

– В общем, ладно, – Евгения Павловна вздыхает настолько тяжело, будто у нее на плечах лежит непосильная ноша. – Давайте ее мне, – протягивает руки, подходя ближе.

– Нет, – отступаю назад.

– Что значит – нет? – ее лицо вытягивается. – Это не ваш ребенок. Давайте, я отнесу ее обратно в комнату, – делает шаг ко мне.

Я снова отхожу назад.

Не знаю почему, но у меня возникает отчетливое ощущение, что оставлять малышку этой женщине нельзя. Особенно, учитывая, как девочка изо всех сил вцепилась в меня.

– Я сказала, отдайте ребенка! – Евгения Павловна переходит на приказной тон.

В груди вспыхивает жгучее пламя ярости. Не знаю, взыграл ли во мне нереализованный материнский инстинкт или что-то еще, встают на защиту малышки. Не могу допустить, чтобы с этой крохой жестоко обращались. И сделаю все, чтобы исправить это. Даже если буду выглядеть как сумасшедшая.

– А я сказала – нет! – чеканю, чтобы Евгения Павловна поняла серьезность моих намерений.

Воспитательница шумно выдыхает. Стискивает кулаки. Сужает глаза.

Пару секунд недовольно смотрит на меня, словно я одна из ее подопечных, но, видимо, понимает, что со мной тягаться у нее не получится. Поэтому хмыкает, вздергивает подбородок и заявляет:

– Я позову охрану.

Превосходство мелькает в ее глазах. Оно так сильно злит меня, что я тут же решаю его погасить.

– Охрану? Ту, которую наняли на деньги моего мужа? – медленно выгибаю бровь.

У женщины распахиваются глаза, а челюсть едва не падает на пол.

Мы сверлим друг друга упрямыми взглядами. Никто не собирается сдаваться. Мысленно готовлюсь к любому исходу нашего противостояния. Вдруг звенящую от напряжения тишину прорезает строгий мужской голос:

– Что здесь происходит?

Прерываю зрительный контакт с воспитательницей, поднимаю голову и встречаюсь с черными глазами мужа.