Текст книги "Любовь от гроба (СИ)"

Автор книги: Аноним Эйта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

19.10 Херк и Чайду 10: Мой новый имидж: кот спящий на остатках вашего самообладания

Чайду понял, почему встреча назначена именно в тренировочном танцевальном зале почти сразу: минуты три он еще позволял себе думать, что маленькая герцогиня так всматривается в его бесконечные отражения в зеркалах, потому что он невероятно хорош, но потом чуть не запнулся о ловчий капкан для демонов, – свежее заклинание, едва заметными линиями высеченное на драгоценных досках орехового пола, – и был вынужден признать, что герцогиня обвешалась орочьими кинжалами не для брачного танца, а как минимум для охоты на вампира.

В круг заклинания он вступил спокойно, задержался в нем на несколько мгновений, с трудом сдержав порыв подпрыгнуть на одной ножке и сделать «бу». И так же спокойно вышел.

– Вы хотели меня видеть? – спросил он, все так же прижимая к груди котенка.

Шкодник слишком отвлекал Янга от занятий, так что Чайду пообещал вернуть Рыжего в целости и сохранности, если мелкий раскроет еще неделю назад заданные аккорды в тетради для сольфеджио.

Ну или хотя бы попытается.

Для начала – раскрыть тетрадь.

Не то чтобы Чайду считал, что всякого надо мучить теорией музыки, но герцогиня ожидала от него всесторонне развитого ученика. Не повезло, не повезло.

Рыжий бесстыдно мурлыкал, уткнувшись Чайду носиком в шею.

– Кот, – сказала герцогиня.

– Кот, – не стал отпираться Чайду. – Я завел котенка. В контракте ничего не сказано по поводу домашних животных, поэтому я счел допустимым завести собственное. Помнится, с прошлым гувернером господина Янга ездил и вовсе попугай в клетке?

– «Помнится»? – Херк склонила головку, как настороженная птица.

Тяжелые каштановые локоны скользнули по обнаженным плечам. Одна игривая прядка упала на грудь: у орочьего традиционного наряда довольно откровенное декольте.

Мальчишкой Чайду не понимал, почему его спутник так медленно двигался по орочьим землям, так и норовил прилечь в гостеприимном шатре. Теперь – понял.

Правда, эта дева вовсе не производила впечатления гостеприимной. Скорее – решительной. Ох и не нравилась Чайду эта решимость. Ничего хорошего она Чайду не сулила.

Он бы и рад обмануться, но висящая на входе шаманская звенючка, очень даже эффективно отпугивавшая злых духов, слишком уж проясняла ситуацию. Чайду вознамерились расколоть, чтобы как можно эффективнее прогнать.

Стоит ли намекнуть ей, что, если она настолько не хочет его видеть, вполне могла бы обойтись банальным увольнением?

Чайду бросил оценивающий взгляд на ножки в высоких сапожках. Ну то есть хотел на кинжалы, но ножки несомненно отвлекали. Узкая полоска лезвия, видная в специальном ложе левого ботфорта блестела серебром. Герцогиня женщина логичная и всегда подготовлена к неожиданностям, а значит правый должен быть из холодного железа.

Как же красив должен быть такой танец в опасном блеске такого разного металла!..

Чайду спокойно обогнул герцогиню по не слишком-то широкой дуге, подошел к столику с напитками. Там стояло три кувшина: вода, молоко, какой-то лимонад.

– Вижу, – сказал Чайду, – вы ожидали меня с котиком.

Он плеснул в маленькую чашечку воды и поставил на пол, высадив котенка к воде. Себе Чайду налил молока, выпил залпом, и с тихим стуком поставил чашечку на столик.

– По правде говоря, – сказал Чайду, небрежно облокотившись на верхнюю перекладину станка, – вы могли бы просто спросить, Ваша Светлость. Мне казалось, мы с вами достигли должного уровня взаимопонимания, чтобы отбросить, – он снова прошелся глазами от плоской подошвы удобных высоких кожаных сапог по кожаным брюкам, плоскому животу, который и не пыталась прикрыть распахнутая безрукавка, с трудом сдерживаемой специальными лентами пышной груди, выше – к невероятно высоко вздернутому подбородку, мягким пухлым губам, носику-кнопке к серьезным карим глазам, смотревшим на него торжественно и строго, – весь этот маскарад. Хотя я не могу отрицать, что вы сегодня мне очень нравитесь. Шаманка сшила этот наряд вам лично?

– А вы думаете, в орочьих землях так много полуросликов, что такие вещи на них шьются на мануфактурах? Овцеводческий кризис …ного года, как вы не можете не знать, кончился…

– Ну вот, ну вот, Ваша Светлость. Снова полно слов – и ни одного из них вы не хотели бы говорить. Как вы могли заметить, я нисколько не политик. Дайте мне расчет прямо, и разойдемся на этом.

– Почему вы думаете, что речь пойдет о вашем увольнении?

– Слугу, которому готовы доверить ребенка, не ловят в демонический круг пятого уровня, – насмешливо заметил Чайду.

– Я бы понимала вашу обиду, если бы приказала начертить здесь руны изгнания…

– А, так это попытка меня удержать? Разве я хоть словом, хоть жестом мог дать себя заподозрить в попытке сбежать от вас?

– Скорее уж вы на меня охотились. Выслеживали. Подбирались поближе. – резко ответила Херк и еще выше вздернула подбородок.

– Ого! – Чайду с энтузиазмом вертел головой, разглядывая стены, и не выдержал, вскочил на перекладину в одно движение, пробежал по узкой деревяшке, балансируя неловкими человеческими руками, и дотянулся-таки до яркого кружка в углу, чтобы сорвать его себе, – ловец снов! Вижу, вы вроде как решили поменяться ролями?

Он спрыгнул с перекладины, поднес его к глазам, последил пальцами узор. А потом зацепил проволочным крюком за станок, потерял интерес.

Рыжий подпрыгнул, целясь в пушистые орлиные перья.

– Для вас это игра? Вот вопрос, который я хотела бы задать. Мои сны, мой муж, ребенок, которого я воспитываю, для вас это лишь способ развеять скуку?

– Не недооценивайте ребенка, которого воспитываете. Он задает дурацкие вопросы, потому что ребенок, а вы – потому что трусиха. – Чайду поймал в зеркале свое отражение, капризное выражение лица, вот-вот оттопырит губу; нахмурился, беря себя в руки, – Мне не стоило этого говорить, простите.

Чайду привык вести себя по-человечески. Или думал, что привык. В любом случае его разве хоть и считали странноватым малым, но вроде бы не подозревали. С Херк он слишком… увлекался. Не всегда мог сдержать порывы, часть из которых, насколько он мог различить, была свойственна феям, но вовсе не свойственна прочим разумным расам. Полуросликам, людям, гномам.

Большей их части.

Поэтому Чайду всегда проще было среди артистов и среди детей.

Но Херк с ее острым аналитическим умом нисколько не привыкла слушать свои и чужие эмоции. Вряд ли она могла бы понять сейчас себя, не то что попытку объясниться Чайду.

«Войдя в мое озеро, ты навеки пленила меня»? Чего доброго, услышит только, что он видел ее голой.

Влюбленность для феи – проклятие, наваждение; влюбленность – расплата феи за магию.

Влюбленность превращает вечную жизнь в вечное страдание, бесконечное и бесплодное ожидание ответа. Надежду, что человек вернется к твоему озеру.

Но даже если вернется, даже если примет от тебя щит, даже если скажет «спасибо» – что с того? Ты будешь ждать, но ты не будешь рядом.

Чайду слишком долго путешествовал среди людей и нахватался людских привычек. Он не мог ждать в озере. Он хотел быть рядом.

Пусть это и преследование.

Если она того не хочет, пусть прогонит. Он обещал мелкому, что не бросит его, и пока мелкий не прогонит его тоже, будет за ним присматривать – попутным течением под кормой лодки, целительной прохладной водой в болезни; но если Херк не захочет его больше видеть, он готов смотреть издали.

Пусть он упустит свой шанс, но хотя бы за него поборется.

В конце концов для того и шьет старая шаманка орочьей деве ее свадебный наряд, для того и кует два длинных кинжала: чтобы слишком сильный орк, обнаженный и безоружный, против которого у девы нет шансов в честной схватке, мог склонить перед ней голову.

Или попытаться взять силой: кинжалы уравняют шансы.

Обычно брачный танец с кинжалами – всего лишь красивый танец; но ему обучают так, чтобы дева могла вступиться за себя в битве.

– Почему же вы извиняетесь? Разве следует извиняться за искренность? – звонко спросила Херк, напряженная, как струна.

Всегда в защитной стойке.

Всегда готовая к битве.

Чайду медленно выдохнул сквозь зубы: ему это все слишком надоело.

Он сбросил на пол пиджак. В нем все равно было жарко, и тесновато плечам.

Он расстегнул пуговицы на манжетах рубашки, правая, левая…

– Что вы делаете? – испуг и заинтересованность, в общем-то, небезнадежная смесь, и Чайду, откровенно красуясь, взялся за пуговицы на вороте салатовой своей рубашки, – что вы…

Он аккуратно сложил тряпку, оставшись в брюках. Сбросил ботинки вместе с носками. Оценил пунцовость щек Херк и решил на этом остановиться.

Он все-таки не орк, чтобы доходить до набедренной повязки.

Деревянный пол пружинил под босыми ступнями.

Чайду лишь со стороны наблюдал когда-то все те сложные па, которые полагалось проделывать; но как и во многих сценических движениях тут следовало соблюдать основной принцип. Он играет роль хищника. Как Рыжий ходит вокруг полюбившегося пера все сущающимися кругами, так и он должен идти по спирали.

Ближе, но не слишком близко.

Чтобы ждала.

Не испугать.

Чтобы любопытство победило, не дало позвать на помощь.

– Очень просто, – светским тоном сообщил Чайду, – дева, которая встретилась наедине с мужчиной в брачном орочьем наряде либо дура, а дурой я вас вовсе не считаю, Ваша Светлость, либо намекает, чтобы ее похитили. Как всякое порядочное существо мужского пола я не могу проигнорировать столь явно брошенный вызов, и в данный момент пытаюсь аутентично воспроизвести процесс похищения, если вы мне, конечно, позволите…

– А если я не захочу вам позволять? – Херк медленно поворачивалась, не выпуская его из поля зрения, и Чайду под этим взглядом, недолго думая, дернул из волос ленту, позволяя тем упасть свободной волной, и даже откинул их назад, слегка рисуясь, демонстрируя заодно и бицепс.

Часть ритуала.

Херк имеет право оценить его всего.

Орчиха поопытнее давно бы приказала избавиться от штанов; но шаманка, увы, явно не до конца посветила Херк в некоторые детали.

Ленту тут же поймал Рыжий, и моментально в ней запутался, к величайшему своему удовольствию. В кои-то веки он кусал не собственный хвост.

Чайду же просто нравилось скользить в теплых потоках воздуха, нравилось позволять на себя смотреть. Ему досталось красивое тело, и за долгие годы он привык считать его своим, развивая его гармонично и с уважением к человеческим возможностям. И сделанные вложения не иначе как окупались: он развернулся, позволяя получше рассмотреть спину, и с удовольствием отметил расширившиеся зрачки.

– Если вы не хотите мне позволять, то выбирайте железный кинжал, Ваша Светлость. Каленое железо. Прямо в сердце. Только так и можно убить мой волшебный народец. Перерезать горло – выбор хуже, так вы убьете только мое тело, а это будет досадно.

– И почему же? Долго ли искать новое?

– А вы предпочли бы иное тело? – насмешливо спросил Чайду.

Ему нравилось ее дразнить, нравилось, как учащается дыхание, как пунцовеют щеки.

Он шагнул к ней одним длинным, стремительным движением, приподнимая за талию.

– Херк… Ваша Светлость, – серьезно сказал он, кладя свою узкую длинную ладонь на ее маленькую ручку, побелевшими пальчиками сжимавшие железный кинжал, который жегся даже так, через чужое прикосновение, – мой вам совет. Бейте в сердце, если не хотите, чтобы вас похитила фея. Иначе я не смогу вас оставить. Такова уж моя природа. Поверьте, от вас это будет величайшей милостью.

– А если я перережу вам горло, – прошептала Херк хрипло, и кончик ее кинжала огнем скользнул от сердца выше, меж ключиц и к ямке под кадыком, – вы вернетесь в другом теле?

– Брюнетом, если вам будет угодно, – подмигнул Чайду.

– Мне вовсе неугодны брюнеты! – топнула ножкой Херк и разжала руку. – Нашли, кого поминать, фу, пакость!

Кинжал упал на пол, она отстранилась, чтобы упереть руки в бока, и посмотреть на него снизу-вверх, все так же упрямо подняв подбородок.

– Ты обещаешь мне похищение? – спросила она резко.

– Если вам так будет угодно. – засмеялся Чайду, откровенно любуясь.

– Ну нет, четко, да или нет! Хватит уже ходить кругами, мне это надоело! Ты, Чайду, обещаешь мне похищение?

– Я не обещаю. Обещания мало что стоят. Я клянусь, что похищу тебя. У твоего отца, у мужа, у любого, кого ты больше не захочешь видеть.

– Что же, – важно кивнула Херк, – мне это нравится. Я принимаю твои клятвы. – и добавила уже другим, деловитым тоном, опустив голову и отвернувшись, чтобы скрыть смущение, – И я, кстати, сказала Име запереть двери и проследить, чтобы никто не вошел.

– Вот как? Все-таки поймала меня? – засмеялся Чайду.

– Ты будешь моим первым, дикая фея из дикого озера. – строго сказала Херк, резким жестом распуская завязки ленты на боку, – уж потрудись остаться единственным!

Рыжий с удовольствием сцапал в зубы и эту ленточку, и утащил ее в дальний угол, прочь с глаз Чайду.

Вместе с последними остатками его самообладания.

21.10. Обратитесь к Высшему Существу, чтобы заказать лучшее вино

Уже после того, как Чайду решительно отстранился, развернулся (Херк чуть не выдала что-то вроде «что-о-о», но была так шокирована, что замерла на месте, тяжело дыша и сжимая кулаки) отцепил ловец снов вместе с запутавшимся в нем котенком, с непередаваемым выражением лица открыл дверь – Има за дверью даже не стала возражать, когда он отдал ей котенка и бросил «погуляй-ка», а потом вернулся, чтобы уронить Херк в непонятно откуда взявшийся в танцевальном зале мох, и после того, как он пару раз завершил то, что только начинал во снах, заставляя Херк просыпаться разочарованной и желающей большего (тонкие и ловкие пальцы, которые знают, куда и как, оказались куда полезнее ее собственных неловких попыток; впрочем, Херк, как прилежная ученица планировала кое-что потом повторить – хотя бы и для разогрева Чайду, который, чудовище этакое, довел ее до того, чтобы она просила что-то кроме пальцев), в этот раз вовсе не разочаровав; в общем, после правильного такого ритуала прощания с девственностью, ради которого Херк с утра часа полтора пыталась навертеть на груди правильный узел (который легко распускается, но случайно не сползает – Херк начинала, бросала, думала, что это все ерунда какая-то, и вообще ей стоит провести переговоры как приличной женщине из полуросликов: с надлежаще расставленными по столу чайниками, чашками, демонстрацией приданого и без оружия; но в итоге страдания окупились, потому что чем бы иначе она так волшебно провела Чайду от сердца к горлу – вилкой?) и, наверное, потревожила дух орочьей шаманки, которая когда-то подарила ей наряд и объяснила, что делать (впрочем, вряд ли старушка сильно обиделась: в конце концов выходило, что ее дух вроде как позвали на церемонию; тут разве что Чайду потом могло бы прилететь за то, что он котенка вынес не отцепляя от ловца – Херк бы не удивилась, если б оказалось, что он как раз почуял старушку). В общем, после всего – мысли путались и уносились куда угодно, только не в приличных направлениях.

Херк не хотелось думать, как именно она здесь оказалась: в мягком сыром мхе, слегка придавленная тяжелой рукой к мужской груди, – ее вполне устраивало это давление, и загадка, откуда в невесомом на вид Чайду вообще эта тяжесть, была отброшена как скучная и несущественная. Сколько же она мучилась, пытаясь понять, с кем имеет дело: с демоном? С ведьмаком? Со злым духом, который преследует ее во снах?

А все оказалось просто.

Неважно, каким существом являлся Чайду (хотя боязнь холодного железа выдавала в Чайду фею, здесь Херк могла больше не мучиться: Чайду сам выдал ей исчерпывающую информацию), важно, что Чайду был с ней. В ней. На ее стороне. Все сразу.

Ей нравилось ощущать этот вес, в конце концов. Ей нравилось чувствовать свернувшегося вокруг нее Чайду, рядом, везде.

Херк не хотела думать, что будет дальше: она, конечно, освободила себе этот день, тщательно проинструктировав Иму что, и кому лгать; и вряд ли кто-то вломится в этот зал без желания на то Чайду, чтобы их застукать; но что будет завтра – это проблема завтрашней Херк и ничего больше.

Херк впервые за долгие годы своей жизни хотела подольше пробыть в этом моменте, а не сбегать мыслями в будущее.

И это было странно.

Как правило она старалась впихнуть в свою жизнь побольше дел, чтобы этот кошмар как-то побыстрее закончился. Ей не была свойственна та ленивая истома, которая овладела ей теперь – но боги свидетели, ей она очень понравилась.

– Феи исполняют желания? – лукаво спросила она.

– Что вам угодно, Ваша Светлость? – откликнулся Чайду.

– Хватит тебе, не кажется, что мы достаточно близки, чтобы отбросить формальности? – хихикнула Херк.

В том, как Чайду выговаривал «Ваша Светлость» была своя прелесть. Но она до сих пор помнила его тихое «Херк» на выдохе, и хотела бы еще послушать. Может, немножко иначе, она плохо разбиралась в музыке – но она чувствовала, что ей понравятся все вариации ее имени, пока их произносит Чайду.

– Мы, феи, могучие существа, Херк. Исполняем и высказанные… и невысказанные желания. – он слегка прикусил ее за мочку уха, и сытый теплый огонь внизу живота полыхнул отголоском недавней страсти.

– Тогда ты знаешь, чего хотим мы, полурослики, – капризно протянула Херк.

Чайду хмыкнул, поднял руку: туда легла виноградная лоза, пробившая себе путь от панно на стене, обвившаяся вокруг станка, только чтобы подарить Херк гроздь синего винограда.

– Он слегка забродил, – сказал Чайду, отщипывая для Херк крупную ягоду, – но ты, кажется, любишь вино?

– Люблю, – сказала Херк, глядя в насмешливые зеленые глаза.

И вино любила, и целоваться.

И этот день.

Лишь бы только этот день никогда не кончался…

Тогда письмо – это дурацкое письмо с красной графской печатью, которое она пообещала себе открыть завтра… Тогда это письмо…

…можно будет не прочитать никогда.

22.10 Макари и Царап 2: Я не ходил к лягушкам на чай, но я бы хотел

За тот почти месяц, который прошел с их первой встречи, Макари про мерзкого парня совершенно забыла. Настолько забыла, что, встретив его в коридоре Либенской больницы Святой Еглафирии для бедных, даже не удостоила бы его взглядом, если бы не запах.

Слабый душок декоктов, табака и какой-то еще редкой химической дряни тихой сапой пробрался к ней в ноздри и подергал за какой-то тошнильный рычажок, заставив лишний раз сглотнуть кисловатую слюну, замедлить шаг и приглядеться к парню в грязно-белом халате.

– О. – сказал парень, – Та самая дура.

– Я Макари, а никакая не дура. А ты тот самый вор. Признайся, ты этот халат тоже у кого-то стырил? – спросила Макари как могла миролюбиво.

– Я здесь санитаром работаю, – буркнул парень и обжег ее ледяным голубым взглядом исподлобья.

В любой другой день Макари бы ему это с рук не спустила.

Но сегодня у Макари очень-очень-очень болел зуб.

У нее не было сил набрасываться на мерзкого мальчишку и отрывать ему голову, чтобы потом отдать ее племянникам вместо мяча, как она мечтала еще пару дней назад. К тому же сестру взяли на работу в Устрицу, а там шеф всегда благодарил Макари за свежие устрицы.

Оказывается, портальщик, который способен преодолеть расстояние от портового Булха до Либена за пару часов – ценный работник.

И сестра такой портальщицы тоже. Бакани даже разрешили оставлять себе чуть большую долю чаевых, чем остальным. Она все равно скидывала все в общий банк в конце дня, чтобы делиться честно, но ей было очень приятно, Макари же видела, как она светится.

Макари тоже нравилось чувствовать себя ценной. Новый шеф даже разрешал делать между порталами передышки подольше и доставлять морепродукты за три часа, если день пасмурный и Макари нужно чуть больше времени зарядиться силой от солнышка.

И сушеф… Сушеф там был полуорк с вот такой бицухой, и Макари просто нравилось на него смотреть. Особенно когда он принимал у нее ящик и этак играючи закидывал его на верхнюю полку ледника.

А когда он еще и поинтересовался этим своим низким голосом, не опухла ли у нее щека… Макари, полная восторга, что на нее, оказывается, тоже смотрят, выложила про болючее дупло в зубе. Бакани, которой тоже вроде как нравилось смотреть на сушефа, когда тот поднимал ящики, это признание услышала, засуетилась и сказала, что если Макари не сходит наконец в больницу, она ей больше не сестра: самая страшная из ее угроз, ни одной из которых она, впрочем, никогда не исполняла.

И Макари поломалась для порядка, но ноющая боль в зубе ее тоже достала. Так что она все-таки согласилась с сестрой, отпросилась у мастера на день и пошла.

Она слышала, что в больнице святой Еглафирии хорошие доктора, даже есть парочка энтузиастов из столицы, решивших донести-таки свет медицины в темное захолустье вроде Либена. К сожалению, о том, что тут мерзкие санитары, ее никто не предупреждал.

– Ну раз работаешь, – как могла миролюбиво сказала Макари, – скажи мне, где тут у вас цирюльник.

– У нас тут нет цирюльника. Это ж не цирюльня, – отрезал парень.

Макари пожала плечами.

– Не хочешь помогать Макари – не надо. Урод. – сказала она и попыталась пройти мимо, толкнув гада плечом.

За это-то плечо мальчишка ее и ухватил, как клещами.

– Цирюльника нет, – повторил он, – но, может, помочь могу. Что болит?

– Не твое дело, – Макари попыталась вывернуться.

– У-у-у, щека-то как у хомяка, – протянул парень, и не ткнул ей в щеку пальцем явно только потому, что теперь для удержания Макари ему нужно было обе руки. – Фуф фовит?

– Тебя мама в детстве головой уронила на чугунную печку? – Макари на мгновение замерла, прикрыла глаза, кожей ощущая пространство.

Вот туда, к стене… пусто.

– Зуб болит, спрашиваю? – повторил парень.

Макари… мигнула, и оказалась у скамейки. Под стендом с какими-то страшными картинками, на которые ей вовсе не хотелось смотреть. И читать к ним подписи.

Парень присвистнул.

И сделал шаг в ее сторону.

– Не трогай Макари! – завизжала Макари.

– Не шуми ты! – шикнул парень, – Сама тогда иди за мной. Пойдем к стоматологу. Дура.

– Урод. – механически отозвалась Макари.

– Я Царап, а никакой не урод, – передразнил ее парень.

– Да плевать мне.

Но за ним все-таки пошла.

Он вел ее по бесконечным коридорам мимо палат. Кое-где Царапа окликали, он махал рукой или подходил помочь перевернуть тело или обещал вызвать ребят из морга.

– Эй, парнишка! – позвал его морячок в рваной тельняшке.

Он дымил своей трубкой прямо в палате, но никто ему ничего не говорил. Он казался каким-то слишком ярким в палате на шесть коек, полной больных, слабых людей. Центральная фигура, лидер, главный: такая вот аура.

– Да, Капитан? – вежливо ответил Царап.

Совсем другим голосом, чем когда разговаривал с Макари. Не таким противным, что ли. Не так отрывисто и резко.

Почти нормально.

– Тут лягушатнику что-то совсем плохо. Позвал бы ты дохтура, а?

Моряк указал на койку, где, накрытый тремя одеялами, лежал мужчина. На лбу его запекалась свежая рана – будто двинули по башке железной трубой. Макари даже вроде как различила чешуйки ржавчины, осыпавшие щеку.

– Госпожа Лягушка, – бормотал мужчина, – простите, что пропустил бранч, очень хотел присутствовать… я приду на ланч… простите, про пропустил ланч… я приду на бранч… очень хотел…

Светлые волосы неопрятным комом спеклись вместе с кровью. Птицы могли бы свить в длинных волосах Лягушатника гнездо.

Макари сглотнула кисловатую слюну и неосознанно ухватилась за щеку.

– Давно притащили? – деловито спросил Царап.

– Да как раз после обхода. Санитар странный был, – моряк посмотрел на Царапа цепко, внимательно, – тебя я вот помню, парень, его – не видел. Позвал бы ты дохтура с этого их сборища, а?

– Дежурного? Так он…

Моряк покачал головой и сказал веско:

– Ничего не могу сказать плохого про нашего дока, но тут магией воняет, нужен не иначе как столичный эльф.

– Я приду на ланч… – пробормотал Лягушатник, а потом как-то подвернулся, подтянул колени к подбородку и уткнулся здоровой щекой в подушку, затихнув.

– Да я бы… – растерялся Царап, – да кто ж меня к светилам пустит поперек совещания?..

– Надо. – веско уронил Капитан. – Сам знаешь. Погибнет.

Царап кивнул.

– Знаю. Думаю.

Макари резко дернула его за рукав.

– Показывай Макари, где совещание. – свирепо сказала она, – Макари не остановят.

Царап посмотрел на нее. Даже как-то слишком долго смотрел. Потом будто что-то решил, еще раз кивнул, энергичнее, и они побежали. Царап тащил Макари чуть ли не волоком, его ноги были куда длиннее. По коридорам – вверх, вниз, через раздвижные двери, быстрее, быстрее: и правда всполошился из-за Лягушатника. Или боялся перечить Капитану?

На них и вовсе не обращали внимания, едва удостаивая Царапа взглядом. Только секретарша в приемной самого главного из дохтуров попыталась преградить им путь.

Но Макари поудобнее перехватила Царапа за руку, закрыла глаза, ощущая пространство за дверью – пустое пространство, куда они впишутся…

И шагнула.

Миг – и они стоят в центре, рядом с прекрасным эльфом в белоснежных одеждах.

– Вот, – сказала Макари злорадно, – Макари не остановили. Макари обещала, Макари сделала.

Царап, кажется, замер в ужасе. Или в том особом состоянии, которое вечно овладевает неподготовленными существами после перехода сквозь пространство. Том самом, когда не кашляешь и не блюешь только потому, что не можешь решить, с чего бы начать. Сестра это как-то так описывала.

Макари предусмотрительно сделала от Царапа шаг в сторону. Чтоб не запачкал ей случайно ботинки.

Даже погладила его по спине, пока беднягу выворачивало на ковер.

Макари же не изверг какой.

Потом ему вроде как полегчало, и она рассудила, что Царап дальше как-нибудь сам справится с возложенной на него миссией. Благо, внимание эльфа он на себя очень даже обратил.

А вот о Макари никто, кроме Макари, не позаботится.

– Так, – сказала она, обводя невинным взглядом окруживших ее разумных в халатах, – извините, пожалуйста, а тут случайно нет цирюльника? Вот он, – она ткнула пальцем в Царапа, – обещал Макари проводить.

И встретила его растерянный взгляд со злорадством.

Да, она не могла не помочь. Лягушатника ей было жалко.

Но этого придурка совсем нет.

Так что ему вообще никто не гарантировал, что он не наплачется в процессе.