Текст книги "Любовь от гроба (СИ)"

Автор книги: Аноним Эйта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

16.10 Херк и Чайду 9: Вы не осознаете Хаос, вам нужен кот

Все, что Чайду знал о человеческих детях, он знал от монахов, которые когда-то решились взять бродячего артиста учителем музыки в свой сиротский приют. Или вопреки им. Отсутствие опыта отцовства, характерное для монахов, и некоторое непонимание, что с подопечными делать, а также излишняя занятость и нежелание тратить время на попытки найти общий язык с каждым из сотни сирот, число которых лишь возрастало год от года, натолкнули сии светлые умы на подход к воспитанию скорее экспериментальный, нежели эмпирический. Они относились к детям так же, как относились к выводу новых сортов гороха, впоследствии дотла сожженые за еретическую мысль, что человек есть такой же продукт живой природы, как кошечка или собачка, и мотивация сахарком при некоторой сноровке сработает на ребенке точно так же, как сработает на лошадке или на вороне.

Один из экспериментов, которые монахи Чайду проводили на вверенных их попечению сиротах, был совершенно бесчеловечный эксперимент с ребенком, которому именно что давали кусочек сахара.

Несчастного оставляли с кусочком сахара наедине, пообещав, что, если тот удержится и не будет совать вкусняшку рот прямо сейчас, через часик из этой маленькой крошки вырастет целая сахарная голова.

Обычные дети не могли удержаться, девять из десяти прятали от воспитателей липкие пальцы, и рассказывали, что сахар как-то сам запрыгнул им в рот.

Но всегда был десятый, большеголовый, угрюмый сирота с настороженным взглядом, который накрывал нетронутую крошку ладонью, как заложника, и протягивал вторую руку за обещанным.

А еще был сотый. Десятый из десятых. Самый большеголовый, самый угрюмый, заранее обиженно выдвинувший нижнюю губу: он протягивал руку, точно зная, что его обманут, но из упрямства не готовый отпускать хотя бы надежду.

Когда он получал честно заслуженную сахарную голову, огромное богатство по тем временам, он смотрел на нее все так же недоверчиво, и порой раздавал драгоценные крупинки младшим: а вдруг отравят?

Янг, судя по виртуозности его трюков, все восемь, уже даже девять относительно сносных лет своей жизни учился себе в чем-нибудь отказывать. Чайду готов был об заклад побиться: в отличие от других детей богатых родителей Янг никогда не падал на пол, не колотил пятками по теплым доскам и даже не вопил: «хочу». Тщательно сдерживаемый вздох, краткий взгляд, фальшивый отказ, искренности которого позавидовал бы Королевский Театр... Дайрифэйнэ-младший был из тех, кто откажется от конфеты, даже если ему никто не пообещает за это вознаграждения. Он просто как-то очень рано осознал, что так и впрямь выше вероятность, что оно всё-таки будет, а если и не будет, то и не стоило дразнить аппетита. Что судьба всегда отнимет обещанное и подарит ненужное просто чтобы над ним в очередной раз посмеяться.

И он смеялся над судьбой, отвергая подаренное. До Чайду он извел многих гувернеров. Пожилым дамам он подбрасывал в карманы лягушек, девушкам помоложе пауков, и никогда не забывал невинно осведомиться у старшей горничной, что это такое дева делала со своим парнем в конюшне.

Одну из особенно не понравившихся юному господину гувернанток так и уволили за совершенно чистосердечную помощь с чисткой коней. Девушке просто нравились лошадки, но юный Янг нашел, какими словами об этом рассказать. Впрочем, в то время опекуншей мальчика уже давно была Херк: она выслушала возмущения старшей горничной и высочайшим капризом отправила учительницу естественных наук учиться на коновала, чему та несказанно обрадовалась.

Были до Чайду и другой гувернер-мужчина, гном старых взглядов на многие аспекты педагогики, в том числе большой поклонник телесных наказаний. Над ним юный господин подшутил и вовсе жестоко: пересыпал ему таблетки в неверные пузырьки.

В общем, Чайду достался дикий зверек в оборонительной стойке, который отлично знал, с кем он готов прикинуться ласковым котенком. Перейти из числа вражеских взрослых в число друзей Чайду, с его превеликим опытом общения с настороженными сиротами, не составило большого труда.

Он достал из кармана подложенную туда лягушку, выслушал от нее, на какой странице учебника парнишка остановился, и предложил Янгу ее отпрепарировать за предательство, если на то будет его желание. Мальчик лягушку отпустил, и с тех пор был с Чайду самым хорошим мальчиком на свете.

Детское восхищение часто держится на вере во всемогущество взрослых, в страхе – и при этом знании, что это страшное, всемогущее и мудрое все-таки на твоей стороне.

Всегда на твоей стороне.

Чайду Янг очень нравился: не так много на свете детей, с которыми можно договориться. Когда твоя карьера и, что важнее, любовь, зависит от капризов юного нанимателя, очень приятно осознавать, что нанимателю вовсе несвойственно необдуманно капризничать. Чайду нравилось исполнять маленькие желания Янга так, чтобы мальчику казалось, что это счастливый случай, волшебство. Обманывать его пессимистичные ожидания.

Люди, у которых размытая дорога и высокий обрыв отняли родителей, вообще слишком склонны к пессимизму.

Когда-то давно у фей был обычай выбирать себе среди людей крестника, и вздумай кто-то из старших поделиться с Чайду ритуалом, который бы закрепил подобные узы, пожалуй, тот бы исполнил его без колебаний, настолько его забавлял этот угрюмый ребенок в маске маленького шута. К сожалению, ритуала Чайду не знал, и ему оставалось только надеяться, что рано или поздно кто-то назначит Чайду в крестные. По традиции право это принадлежало матери, но так как у Янга не было матери, и даже любящей тетушки больше не было, оставалась только Херк.

Херк, к слову, воспитанник тоже принял не сразу. Ей в карман он посадил огромного паука-птицееда, которого ему продал орк-поваренок за пару монеток и отрез кружев сестре на платок. Има с восхищением рассказывала Чайду историю о том, как Херк достала этого самого паука из кармана, рассеянно оглядела в монокль, погладила изящным пальчиком в белой перчаточке пушистую спинку, открыла окно и выпустила паука на карниз, а после, как ни в чем не бывало, вернулась к бумагам, отвлекшись только на упавшую в обморок от такого зрелища горничную.

Стоило ли удивляться, что и Янг проникся этой историей, и с тех пор на мачеху смотрел едва ли не восхищеннее, чем способна была юная Има? Он очень старался заслужить ее одобрение, и каждая ее попытка отстраниться ранила его, поэтому он частенько не давал ей пути для отступления, используя все многочисленные детские увертки из своего арсенала, и не опускаясь до грязного шантажа слезами лишь потому, что Чайду старался за ним все-таки присматривать.

Поэтому, когда Янг увидел около крыльца музея пушистую трехцветку в окружении разноцветных котят, все, что он себе позволил – это слегка замедлить шаг.

Почти незаметное нетренированному взгляду колебание, старательный отвод глаз. Юному господину очень хотелось котенка, мечталось о котенке, поэтому он ничем не собирался выдавать злодейке-судьбе своей слабости. Отказ был бы слишком болезненным, поэтому он не собирался озвучивать просьбы.

Чайду улыбнулся уголком рта.

Янг никак не был связан со своей мачехой по крови. Они ничем не были похожи внешне: ее широкая кость против его птичьих косточек, ее блестящие каштановые волосы против тонкого светлого одуванчикого пушка у него на голове, ее хрипловатый голос, тот особенный низкий женский тембр, который порой так и пробирает вкрадчиво острым коготком вдоль позвоночника и заставляет пожалеть, что нет поблизости кладовки поуединеннее, против звонкого, не переломанного еще детского серебристого голоска, которому еще ой как далеко до юношеского баска; Херк и Янг были разных рас, разного происхождения, но, тем не менее, кто бы ни видел юного господина подле его невольной опекунши, сразу понимал, что они связаны семейными узами.

Мальчик инстинктивно отражал жесты мачехи, как зеркало, даже волосы приглаживал так же. Они были сходны в главном: глубочайшем недоверии, которое питали к миру. Они держались порознь, но в ожидании подлости от судьбы все же были вместе, всегда во всеоружии и готовые обороняться; и Херк невольно учила мальчика защищаться, а Янг схватывал ее уроки куда быстрее, чем любую науку Чайду.

Пусть и интерпретировал их в рамках собственной склонности вписываться в любую среду самым органичным и удобным для значимых людей образом.

В его понимании мальчик, который просит котенка, был бы слишком неудобен; поэтому Янг легко отказался от котенка, и остался удобным мальчиком.

Чтобы его не бросили.

Иногда Чайду задавался вопросом: правда ли мальчик не хотел в поездку к морю, выторговав себе этот скучный вулкан, или просто считал каким-то своим сверхострым чувством из атмосферы, что Чайду не слишком доволен был перспективой случайно встретиться со своими морскими родственниками.

Впрочем, даже если он и не радовался экскурсии, то притворялся виртуозно, с трудом сдерживая шаг и не порываясь к стенду с каменными масками, у которых он уже который раз замирал, как зачарованный, минимум на полчаса.

– А это что? – спросил он у Чайду, с преувеличенным энтузиазмом ткнув пальцем в сторону экспоната, подписанного как «солонка».

«Карманный диспенсер ядов», – подумал Чайду, которому во времена очень давние случалось навещать этот гостеприимный... Тогда ещё остров.

Он тогда совсем мелкий был, из любопытства залез мимохожему воину в мех с водой. По малолетству он мало что понимал в той кровавой бане, в которой путешествовал, но, когда его воину отрезали голову, всё-таки слегка запаниковал и позвал сестрицу на помощь, осознав, что с окруженного морем острова пресной водой никак не утечешь. В итоге эвакуировали его всеми морскими тетушками и дядюшками, развернув целую спасательную операцию. У морского народа долгая память. С тех пор Чайду для них досадное козявчатое недоразумение. Был и останется во веки веков.

Чайду машинально тронул колечко-сережку в заостренном кончике уха: его тогда так за эти уши оттаскали, что до сих пор, кажется, горят от воспоминаний.

– Солонка, – сказал Чайду, не желая посвящать ребенка в частности, которые уже испортили детство ему.

– Карманный диспенсер ядов, – поправил Чайду вежливый голос, который показался даже смутно знакомым.

Чайду обернулся.

– Солонка, – повторил он, глядя в серое лицо человека, который слегка подзадержался на этом свете.

Вот же ископаемое.

Мог бы догадаться, что Чайду вовсе не горит желанием объяснять ребенку, что такое «дисперсер». И зачем его соотечественники этот дисперсер использовали.

Прежде, чем Янг успел задать вопрос, Чайду спросил первым.

– Простите, кажется, в прошлый раз мы не успели представиться?

Высокий мертвый человек... Даже, если прищуриться и посмотреть внимательнее, несколько мертвых людей, сшитых вместе с один конструкт... Очень интересный шов, заставляющий полуистлевшую оболочку одной души придерживать душу основную, движущую всю эту собранную на живую нитку личность... Личность улыбнулась, обнажая блестящие желтоватые зубы.

– Да, среди любезностей, которыми нам довелось обменяться, имен не было.

– Ну вот, ну вот... Прошу прощения за тот вечер, – поклонился Чайду, делая шаг вперёд, так, на всякий случай, чтобы воспитанник оказался от личности подальше, за Чайду, – кажется, я тогда отдавил вам ногу. Меня зовут Чайду, я здесь проездом.

– При первой встрече вы назвали меня Син-шасси, мертвой земляной крысой, – все так же вежливо заметила личность, – и почти угадали. Я Синосу. Можно просто Син.

– Просто «мертвец»? – удивился Чайду и вздрогнул: он не ожидал смешка.

– Я считаю, вещи следует называть своими именами. – хмыкнул Син, – и, если что-то задумано, как диспенсер для яда, табличка «солонка» не изменит сущности предмета, господин гувернер.

Чайду медленно кивнул. Он и не сомневался, что пока он рассматривает сложные швы, которыми был испещрен Син, Син рассмотрит его.

Им незачем было ссориться, нечего делить. Чайду повел себя неправильно, слишком перенервничал, спасая герцогиню, наступил хранителю здешней истории на ногу, обругал древними словами, не извинился; что же, теперь у него есть шанс это исправить.

– И все же я прошу прощения, господин Синосу, – сказал он, – мне не следовало называть вас не тем именем, которое вы себе выбрали.

Синосу снова хмыкнул.

– Я могу провести для вас с воспитанником экскурсию, если хотите.

– А там все будет с настоящими именами? – вдруг вмешался Янг, и даже шагнул было вперед, как зачарованный, Чайду с трудом подавил желание выставить локоть, преградить мальчишке путь.

Син не представлял для крестника никакой опасности. В этом Чайду не сомневался. Но некоторые знания...

Сама по себе жажда знания – уже опасна.

Но у людей есть право на любопытство, и не Чайду останавливать мальчишку, которому интересны каменные маски, и который пока не знает, что делали эти маски с настоящих человеческих отрезанных голов.

– С настоящими, – кивнул Син, рассеянно обводя взглядом зал, где на полках, за прозрачным магическим полем, в мягком голубоватом свете магических огней, томились бесчисленные сокровища его народа.

Чайду чуть наклонился, поближе к сероватому уху:

– Пожалуйста, помните, что это ребенок этой эпохи, господин Синосу.

От нового знакомца почему-то пахло ромашкой. Чайду ожидал чего-то более яркого, народ Синосу привык перебивать духами запах тухлой крови; но, видимо, Синосу тоже изменился вместе с эпохой.

– Не волнуйтесь, господин Чайду, – вежливо ответил он, и медленно пошел вдоль полок, показывая то на одно, то на другое, останавливаясь, когда Янг задавал вопросы.

Чайду некоторое время слушал, но Синосу держал слово, ловко обходя особо острые углы и уклоняясь от необходимости озвучивать некоторые излишне деликатные детали с искусством человека бывалого. Вскоре Чайду следить наскучило.

Он вообще никогда не был большим поклонником уже умерших историй.

Он поймал взгляд Синосу, сделал жест, что будет ждать на улице, и с облегчением взлетел по каменным ступеням вверх, к воздуху.

Здесь, на пороге знаменитого музея, шла своим ходом жизнь: с деревьев слетали желтые листья, сгущались сумерки, холодало. Перещебетывались воробьи, обклевывая с ясеня крылатки.

Трехцветка давно ушла куда-то и забрала с собой котят.

Всех.

Кроме светло-рыжего котенка с тонким мерзким голосом, который вовсе не понял такого жизненного поворота, и теперь обиженно хрипел куда-то в небо, призывая мать или хотя бы сестер и братьев.

Чайду поддернул брюки, с удовольствием отметив, что стрелка на коленях все еще там, несмотря на долгий и утомительный день, и сел прямо на черные мраморные ступени лестницы, ведущей ко входу в музей. Он не боялся, что кто-то прибежит срочно гувернера самой герцогини поднимать или удивится, почему к одежде его вовсе не липнет уличная грязь, а в начищенных ботинках небо до сих отражается даже яснее, чем в осенних лужах. Просто было некому. Ради них с воспитанником закрытие задержали на пару часов, Чайду лично отпустил смотрителя. Он вообще был уверен, что в музее, кроме них с Янгом, ни одной живой души, пока не встретил Синосу.

За день ступени успели нагреться в последних лучах осеннего солнца, и теперь медленно отдавали Чайду это тепло.

Чайду протянул котенку сложенные щепотью пальцы. Тот понюхал их, скептически посмотрел на Чайду, подумал немного, а потом плюхнулся на ступеньки рядом и подставил мягкий живот, замурлыкав, кажется, еще до того, как Чайду его коснулся.

Воспитанник подошел через полчаса, когда Чайду уже почти задремал с котенком на коленях, таки загубив безвозвратно щегольские стрелки.

– Ой, – сказал Янг, – а откуда у тебя кот, Дуду?

Чайду пожал плечами.

– А откуда у вас ваш новый друг? – сказал он, с удивлением услышав в своем голосе ревнивую капризную нотку, которую порой слышал в голосе сестры, когда отказывался проводить зиму у нее на озере, – Просто пришел.

– Просто пришел? Можно погладить?

– Ты у котенка спрашивай, – посоветовал Синосу, в своей пестрой хламиде чем-то и сам смахивающий на исчезнувшую трехцветку.

Котенок с энтузиазмом подставил бочок и детским рукам.

– Дальше мы пойдем с ним вместе, эн-харилитэ, – сказал Чайду, которому котенок как раз подставил ушко, – если его мать не против.

– Простите, я не знаю вашего наречия, – легко признался Синосу, – и не очень понимаю, за кого вы в этот раз меня приняли.

– За его опекуна. «Тот, кто присмотрит, когда меня нет рядом», эн-харилитэ… Крестный.

Кажется, Синосу был не слишком осведомлен в догматах религии этой эпохи, потому что понимания на его лице от таких объяснений вовсе не прибавилось.

– О, его мать – талисман шахт, не думаю, что малышу требуются ещё опекуны. – возразил он.

– И все же она доверилась вам в том числе в выборе хозяев, – Чайду слегка приподнял уголок рта, лениво изобразив подобие улыбки, – ну вот, ну вот, можно подумать, вы не знали, что это ваша кошка.

Синосу смущенно кашлянул.

– Она просто родила у меня в шкафу...

– Случается, – кивнул Чайду, – эн-харилитэ никто не спрашивает. – он погладил воспитанника по мягким волосам, с трудом сдержавшись и не почесав за ухом, – просто выбирают. Юный господин, это теперь ваш котенок.

– Что? – мальчишка на мгновение засветился счастьем, и тут же угас, – А если матушка не разрешит?..

– Матушку я возьму на себя.

– А если она вдруг окончательно разобидится и тебя уволит, Дуду?..

Чайду развел руками.

– Мне просто надо постараться, чтобы она этого не сделала, – подмигнул он мальчику, – пожалуй, нам следует поторопиться, чтобы хотя бы вернуться до заката.

– А если...

– Не волнуйтесь, юный господин, – Чайду встал, помог мальчику подняться.

Котенок дремал у мальчика на руках.

– Я вас не брошу, – спокойно сказал Чайду.

– Но матушка...

– И матушка ваша от меня так просто не отделается, – улыбнулся Чайду.

– Да уж, – протянул Синосу, – не уверен, что она знает, с кем связалась.

– Не стоит злорадствовать, – парировал Чайду, – вам тоже предстоит представить вашей даме вашу кошку.

– У меня нет...

– Дамы? Кошки? О, уверен, они совершенно иного мнения на этот счет. Пойдемте, юный господин, опоздаем к ужину.

Янг покорно пошел за воспитателем, лишь пару раз оглянувшись на Синосу. Мальчишку распирало любопытство, но он довольно успешно это скрывал.

Чайду покидал музей с легким сердцем: он знал, что Янг не задаст ему неудобных вопросов.

Хотя, пожалуй, хотел бы такой услышать.

Ведь это значило бы, что крестник и впрямь поверил, что Чайду его не бросит.

Если он добьется доверия ребенка, кто знает – может, женщина, которую он называет матушкой, сможет доверить Чайду роль эн-харилитэ.

Она замужем, названный отец у Янга давно уже есть.

Чайду вполне хватит и скромной роли доброго фея-крестного.

17.10 Джавин и Синосу 8: Вы уходите от перспективы стать мастером бровей

В шкафу что-то скрежетало и попискивало уже больше месяца.

Возможно, что-то проникло в шкаф с другой стороны, сквозь щель в рассохшихся досках сарая, которую Син этим самым шкафом и прикрыл, но открывать дверцы и проверять надобности пока не было, а Син предпочитал без надобности судьбу не испытывать. В конце концов он притащил этот шкаф закрытым, найдя его достаточно изящным, чтобы прикрыть неэстетичную дырку в стене, и все надеялся, что из сюрпризов там хотя бы не будет скелетов.

За стенами зарядил долгий и мерзкий дождь, из-за которого Син вряд ли сможет вытащить Джавин сегодня погулять после работы. Син усмехнулся в осколок зеркала, привычно растирая по запястьям капли ромашкового масла: вот и предлог придумал не пытаться.

Сину жалко было надевать подаренное Джавин пальто в свое путешествие до шахты, поэтому он набросил свою старую мантию, которая как раз за ночь досохла на спинке стула, и с неудовольствием подумал, что вообще-то и пальто можно было бы хранить в шкафу.

Если бы там уже кто-то не жил.

Пожалуй, необходимость убрать куда-то пальто – неплохое оправдание тому, чтобы потревожить монстра в шкафу.

Син зачем-то постучался в собственный шкаф. Возражений не услышал. Открыл дверцу.

Шахтерская кошка-трехцветка недовольно подняла на него желтые глаза, на мгновение отвлекшись от вылизывания четверых своих котят, и недовольно мявкнула, и в интонации ее ясно читалось: «что надо?».

Син аккуратно закрыл дверцу.

Серый, рыжий, белый, трехцветка – в мать; полный набор котят. Шахтеры все волновались, куда ж запропал их талисман, но пока не паниковали: оставленные ей миски кошка прилежно опустошала.

Да и о беременности ее знали. Догадывались, что кошка просто нашла себе укромное место, чтобы родить и выкормить, как свойственно их племени. Только и разговоров было о том, как будут делить котят: по легенде котята от этой кошки, если о них хорошо заботиться, тоже приносили удачу.

Была даже какая-то расцветочная схема, какой котенок какую удачу подарит, но Син в нее не вникал, никак не ожидая, что первым увидит явление котят.

В дверцу поскреблись с той стороны. Кошка подняла на Сина мокрую голову и выразительно сказала свое второе за сегодня «мяу».

Син намек понял и оставил дверцу открытой.

А потом и вовсе плюнул и отправился за едой.

Кошка вполне благосклонно приняла от промокшего Сина связку сосисок, перетащила к нему под бок малышню, строго примявкнула на него, чтоб следил, и с жадностью набросилась на еду.

В тот день Син впервые опоздал на работу. Впрочем, выслушав причину, бригадир признал ее за уважительную.

Шахтеры народ суеверный. Никто бы не рискнул не оправдать высочайшего доверия их талисмана.

А бригадиру так и вовсе польстило, что все это время кошка котилась именно в его сарае. Иначе с чего бы ей приходить к Сину в шкаф в этом году?

К концу смены Син от коллег попросту сбежал: запас вопросов про котят был воистину неисчерпаем, и он просто не знал, что на них отвечать.

Серый, рыжий, белый, трехцветка – вот и все его знания.

Ноги сами принесли его к дому Джавин: почему-то ему казалось, что она воздержится от лишних вопросов.

Между ними после того вечера, который… вот кто его за язык тянул! Угораздило же его назвать первым свиданием! После того вечера повисло какое-то странное напряжение. И он уже несколько дней приходил к ее дому, и заворачивал в лавку с маскарадными диковинками, слегка до него не доходя. Как будто она могла его прогнать или еще что-нибудь.

Забавно: в прошлой своей жизни Син помнил много женщин. Иногда он даже удивлялся тому, как легко живой до-Син заводил и разрывал связи. Красавчик с хорошей работой и легким характером, вот, кем он был.

Слишком ценный, чтобы предстать с одной женщиной перед алтарем.

Что же, в конце концов жизнь до-Сина закончилась на алтаре. Сколько веревочке не виться, а сердце все равно выдерут рано или поздно, вот так вот болезненно и грубо, без перчаток, вместе с лёгочной артерией: такова уж судьба человеческая.

До-Син никогда не знал от женщин отказа и никогда его не боялся.

Но у Сина больше не было того куража, кожа слишком посерела, чтобы считаться оливковой, работу все еще можно было назвать стабильной, но вряд ли кто-то счел бы ее высокооплачиваемой, а положение в обществе было так шатко, что кошка, окотившаяся в его шкафу, впрямь могла его упрочить.

Теперь Сину было, чего бояться.

И что терять.

Кроме дома Джавин не было другого дома, куда он мог бы пойти в гости.

И он постучался.

Легкие шаги Джавин, стремительно распахнутая дверь: Син уже как-то даже привык уворачиваться.

В фарфоровой руке Джавин держала огромные ножницы.

– Син. – коротко выдохнула она.

Железной хваткой вцепилась ему в ворот и затащила в дом. Захлопнула дверь.

– Тебя кто-нибудь уведомлял о существовании зонтиков? – расстроенно спросила она, с горечью рассматривая растекающуюся по маленькой прихожей лужу, – Вот, смотри! – она небрежно ткнула пальцем в прислоненную к стене трость, – Мы используем эти штуки время от времени, чтобы не мокнуть. Снимай свою тряпку, я за тряпкой.

Она взмахнула ножницами и скрылась в направлении кухни.

Син зачем-то взял в руки трость, нашел у ручки кнопку: зонт раскрылся куполом, и Син задумчиво потянул на себя бегунок, любуясь тем, как складываются спицы.

Он видел зонты этой эпохи, чудные, складные, но почему-то никак не доходили руки их толком рассмотреть. Странно было бы просить зонт у коллег просто поиграться, все были заняты.

А механизм интересный.

Син сложил зонт, снова нажал на кнопку. С удовольствием посмотрел, как раскрывается купол. Сложил. Нажал. Купол. Сложил. Нажа...

– Син, – позвала Джавин, – извини, что отвлекаю, но у меня тут тряпка и полотенце. Раздевайся, а то заболе...

Она осеклась.

– Просто раздевайся, – грубовато сказала она.

Син без возражений скинул мантию, оставшись в относительно сухой рубашке и в пропыленных шахтой грязнючих штанах. И правда, что это, закапает ей весь дом. Вытер ноги об подложенную тряпку и разулся, ступив босыми ногами на пол.

– Тапочки? Пол холодный, – предложила Джавин.

– Я не чувствую, – пожал плечами Син, – мне не надо, я ненадолго.

– Тц. – Джавин нервно дернула щекой, – Как скажешь.

Она прошла на кухню, села за стол, взяла руку яркий моток ниток, плотно намотанный на картонную основу из... Двух колец? Просунула ножницы между кольцами, резко разрезала моток, перевязала нитки снопом, распушила: получился яркий шарик.

– Это что? – спросил Син, опершись рукой о столешницу.

– Смешистик. У Майры мелкая их любит, с кошкой играет. Быстро растрепываются... Тц.

– Это...

– Игрушка, детская игрушка. У меня отец... Он как-то им глаза прилаживал ещё. Брови. Улыбки. Плел лицо. Они у него по-настоящему круглые получались. А я только шевелюру знаю как, получается просто шарик. Из ниток, – Джавин подперла подбородок настоящей рукой, – в общем, ерунда, детям с кошками играть.

– Интересно.

– Тебе и зонт интересный. – Джавин подняла лицо, – что-то случилось? Зачем пришел в такой дождь?

Син замялся.

Под ее внимательным взглядом он тушевался иногда, как мальчишка. Как будто она его насквозь видела.

Сказать ей, что идти больше было некуда? Соврать; он мог вернуться домой, может, захватив по дороге связку сосисок для кошки.

– Хочешь, я сделаю им брови? – брякнул он.

– Что?..

– Ну... Брови. Глаза... Придумаю что-нибудь...

Джавин дернула щекой, раз, другой, прикрыла глаза, положила холодную руку на правую сторону лица, останавливая тик.

– Ты пришел делать Смешистиков? – фыркнула она, закатывая глаза.

– Если ты мне покажешь, как, – кивнул Син.

– А потом?..

– Потом пойду придумывать им брови...

– Зонтики...

– Зонтики.

– Тц. Чисто исследовательский интерес?

Она не смотрела на него, но он оправдывался.

– Я же смогу вернуться. С бровями. И с зонтиками. Прийти не с пустыми руками. Что-то тебе... Дать.

До-Син всегда был щедр, щедрость эта ничего ему не стоила. Он сам по себе был ценным призом, человеком, за которым охотятся, который нужен. Его знания, навыки, тело, из которого выходит отличный кадавр.

Но кадавр, исполнивший свою функцию, ценность теряет. У него остается мертвая плоть, дурацкая татуировка на глазу, которую кто-то из создателей посчитал сексуальной, и отчаянная тоска по солнцу, которая все эти годы не давала Сину бросить отчаянные попытки откопаться.

Еще раз увидеть солнце.

Только вот, один раз увидев, второй раз увидев, становишься жадным, начинаешь к солнцу тянуться. Вот бы видеть красивое почаще, вот бы тепла побольше; а что ты можешь солнцу дать, существо холодное, мертвое, посеревшее и выцветшее с годами, давно отслужившее свой век?

– Тц. – Джавин бросила ножницы и Смешистика на стол, устало откинулась на спинку стула. – Не надо мне ничего. Ты просто всегда можешь сюда вернуться. Просто так. Я же... – она заколебалась на мгновение, и в колебании этом показалась вдруг совсем девчонкой, с броней будто сбросив года и обнажив нежную, уязвимую кожу, – скучаю всё-таки.

Она отвернулась.

Син взял ножницы, рассеянно вырезал из валявшегося на столе картона пару кругов, немного суетливо, криво начал наматывать нитки.

Если не спрашивать, ты не получишь отказа.

Но и согласия тоже не получишь.

И всё-таки Сину не хватало пока духа спрашивать прямо. Пока это не всерьез, пока это всего лишь игрушки... Игру можно длить сколько угодно долго.

И возвращаться погреться...

Поэтому он наматывал и наматывал эти несчастные нитки. Моток за мотком...

...а потом он вернулся в сарай и бросил Смешистика котятам.

"Дурак", – мявкнула кошка, но с царственной грацией все же присоединилась к игре.

Глядя, как котята растрепывают его творение, Син думал, что безнадежно упустил возможность стать мастером по бровям.

И это, к сожалению, не единственная возможность, которую он в посмертии уже упустил.

Через пару дней он снова стоял на пороге ее дома: попытка отвлечься музеями вышла не слишком удачной.

– Син? – удивилась она, как будто вовсе не ожидала его увидеть.

– Слушай, а хочешь посмотреть на мою кошку?

– Кошку?

– И котят. Серый, белый, трехцветка. Рыжего раздал уже...

– Ты завел кошку? – она тактично сделала вид, что не в курсе, – Ну даже не знаю...

– Кошка сама завелась. Мне говорили, что ее обязательно надо знакомить с дамой.

– Тц, с какой еще дамой? – Джавин, рисуясь, осмотрела свою видавшую виды кольчугу и рабочие штаны, которые не успела переодеть, – Дам не вижу.

– Со своей дамой – сказал Син, – пойдем, а?

На мгновение она заколебалась.

Он был уверен: сейчас она скажет, что его дам тут уж точно нет; и захлопнет дверь.

Если повезёт, когда-нибудь еще позовет таскать мешки картошки.

Она слегка зарделась и неуверенно протянула ему здоровую руку жестом женщины, слишком привыкшей к рукопожатиям.

– Ну, надо значит надо? – спросила она и вдруг неловко хихикнула, как девчонка.

Он взял ее за руку, переплел пальцы. Ее теплые, его холодные. Не отдернула.

Грела его кисть. Грела... Его.

И в этот момент он себя чувствовал почти живым.

Воскресшим после долгого и одинокого путешествия к солнцу.