Текст книги "Любовь от гроба (СИ)"

Автор книги: Аноним Эйта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Но она очень не вовремя подняла голову и там оказались губы, а Кода бы Царапа проклял, если б он отступил, и он не отступил, и губы оказались мягкие, слегка соленые, и она закрыла глаза, и боги его знают, сколько б еще они так простояли, прижавшись друг к другу в первом неумелом и слегка слюнявом поцелуе…

…Док открыл дверь каюты и вылил на них графин очень холодной воды.

– Можете не благодарить за лечение, – рявкнул он в коридор.

А они улепетывали.

Очень огорчительный факт, который не замедлили отметить папаша с Кодой хором: в разные стороны.

02.11 Синосу и Джавин 15: Перестань копать могилу, когда я с тобой разговариваю

– Принцесса Некахуал, мы польщены и растроганы вашим визитом, – слова отца донеслись издалека, а вот принцесса уже была близко, невыносимо близко к Итцли. Она появилась в мастерской, стремительная и грозная, как катастрофа.

Одета совсем просто, белая юбка, белая блуза-уипиль, на накинутом поверх блузы кечкемитле узор из красных пятен: напоминание, что в детстве в колыбель маленькой Некахуал по какой-то несчастливой случайности попало четыре гадюки, но не посмели ее тронуть, и одной из них Некахуал, играя, оторвала голову. Змея в последней судороге залила кровью пеленки, и с тех пор на кечкемитле Некахуал всегда ткали красные пятна.

В народе судачили, что имя той случайности Милинтика: старшая принцесса с ранних лет демонстрировала характер будущего тлатоани, и стала царицей, пройдя по отрезанным головам своих сестер и братьев. Но никто никогда не смел выдвинуть Милинтике настоящих обвинений: что толку стать еще одной отрезанной головой под ножкой в золоченой сандалии?

Увидев Некахуал, Ицтли замер, как громом пораженный. Мертвец, который сидел на том же столе, но спиной ко входу, спросил нетерпеливо:

– Ну, ты чего? Бросай кости, заячье сердце!

Ицтли показал подбородком на Некахуал, и мертвец обернулся, расплылся в обаятельной улыбке.

– Здравствуйте, принцесса!

Влепил Ицтли по спине и сам спустился со стола, решив, видимо, что Ицтли не помнит, как правильно преклонять колени перед царствующей особой и надо ему показать.

Но Ицтли знал.

Просто не мог пошевелиться.

Черные глаза Некахуал будто взяли его в плен. И в этом плену было очень холодно и неловко.

Поэтому Ицтли так и замер сидящим на рабочем столе, скрестив ноги и сжимая в руке стаканчик с костями, второй рукой терзая край болотно-зеленой туники.

Отец нагнал Некахуал и остановился чуть справа от ее плеча. Принцессы не переносили, когда кто-то заходил им на спину.

Принцессы устраняли угрозу незамедлительно.

Некахуал подхватила один из ритуальных ножей, но взяла неправильно: так только убивать.

– Вы прислали сестрице не того жениха, – заметила она, медленно поворачивая голову то к Ицтли, то к мертвецу, – и мне стало интересно, с чем это связано.

– Простите, принцесса, – вмешался отец, вставая между Ицтли и Некахуал, – вы что-то не так поняли. Конструкт был создан на основе врученного нам тела. У нас есть опись, роспись...

– На сизале все в порядке, – согласилась Некахуал, – даже рисунок вроде бы смахивает на то, что вы нам отдали. И сестрица игрушкой довольна. Но у меня, оленятки мои, хорошая память на лица, мне не нужно освежать ее портретами. И как минимум одно лицо в этой комнате мне знакомо.

Отец медленно указал на себя, напоминая, как часто он мелькает во дворце, и этот жест, кажется, рассмешило Некахуал. Потому что она рассмеялась, и этот звонкий смех как будто стронул в душе Ицтли ледяную лавину. Он затрясся от холода – или даже того обманчивого тепла, которое ждет тебя после холода, укрывает одеялом из снега и оставляет спать вечным сном.

– Меня не волнует твое лицо, старик, – Некахуал все так же стремительно подошла к коленнопреклоненному мертвецу и приподняла его голову тонким острым лезвием. – меня волнует лицо вашего синосу.

Она осмотрела его, слегка надавливая на нож, если хотела, чтобы мертвец наклонил голову. Мертвец плохо чувствовал уколы, реагировал медленно, лезвие царапало кожу, пачкалось полупрозрачной зеленоватой жидкостью – экспериментальным кровозаменителем.

– Да. Вот он. Вот тело, которое вам передали для моделирования конструкта. И, судя по тому, что он не дышит, конструкт готов. Но я никак не пойму другого: он ударил создателя, он играет в кости, я слышала, он даже к женам наведывается... Вы что же, дорогие мои жрецы, нарушили первое правило конструктора? Вы оставили мертвецу старые мозги?

Отец схватился за сердце. Ицтли скатился со стола, поддержал его.

– Мертвец, отведи его в дом, – сухо сказал он.

К счастью, мертвец не стал противоречить приказу. Ему даже хватило ума разыграть безпамятного. Он неуклюже встал, поддержал отца с другой стороны, помог ему добраться до двери.

Когда они ушли, Ицтли вдруг понял, что остался с принцессой наедине, и принцесса все ещё ждет ответа, наблюдая за ним, как кошка наблюдает за обнаглевшей мышью.

– Простите, – сказал Ицтли.

– За какую именно наглость мне тебя прощать? – лукаво улыбнулась Некахуал, – Тебя давно следовало бы скормить львам, ты не думаешь?

Отец когда-то говорил, что владычествующим особам не следует возражать. Можно выразить лёгкое несогласие, если повезет, его примут к сведению. Если не повезет – скормят львам.

Вариантов у Ицтли не было: только положиться на удачу.

– Я не совсем согласен с этим вариантом развития событий, – сообщил Ицтли, – мне кажется, это не очень рациональное решение.

– А какое решение было бы рациональным? – принцесса склонила голову чуть набок, прищурилась.

У нее были длинные ноги. Очень длинные ноги. И длинные ногти. Даже когти скорее. И когти эти были покрыты ярко-красным соком какого-то растения, в зеленоватом свете мастерской слишком похожим на кровь. Ицтли попытался поднять голову, но присутствие принцессы так давило, что голова сама взималась в плечи.

Как у черепахи.

– Разобрать меня на запчасти, – предположил Ицтли, – возможно, царице больше понравится наш мертвец, если у него будут мои ноги.

Некахуал фыркнула.

– Так почему вы не сдали мертвеца? Я права? У него рабочий мозг? Старый рабочий мозг?

– Да, – признался Ицтли, – у него рабочий мозг.

Отпираться было бесполезно. Ни один безмозглый мертвец не способен так азартно резаться в кости.

– Так перезапустили бы мозг. Я знаю, что ваша методика предполагает удаление, но также знаю, что ты проходил обучение как минимум у трех других специалистов, а значит, знаком с процедурой. Вышла бы новая личность...

…Которую нужно обучать таким интересным вещам, как одеваться и не прыгать, разбежавшись, со скал в приливе только мертвецам понятного счастья. Ицтли терпеть не мог стирать личности. Ему хватило того кошмарного дня лет десять назад, когда его оставили посидеть с племянником двух лет от роду.

– Нам нравится старая, – просто ответил Ицтли, – мы не хотим его отдавать. Он хороший человек, и не заслужил стать игрушкой.

– Он синосу, мертвец. И стал им в тот момент, когда его возжелала царица.

– И вы хотите, чтобы царица получила лучшее? – удивился Ицтли, – Почему вам не все равно?

– Не хочу, – поморщилась Некахуал, – но мне интересно, что спровоцировало тебя на неповиновение. Это не первый заказ для вашей мастерской. Я могла бы понять, если бы это случилось в самом начале карьеры, есть на свете такие рохли, которые не способны относиться к мертвецам как к мертвецам. Но ты явно не из них, иначе ты бы не смог поставить нам уже тридцать элитных ягуаров. Но сейчас...

Ицтли пожал плечами.

– Он просто интересный человек, – сказал он.

– А другие?

Ицтли снова пожал плечами.

– Возможно, я просто разрыхлился не сразу, а чуть позже. – сказал он, – так что? В какую мастерскую вы меня отправите на разборку? Я бы предпочел мастера Итцкоатла, всегда было интересно, как он ее проводит.

– Да ты... – в голосе Некахуал Ицтли послышалось одобрение, – не боишься?

– Боюсь, – честно ответил Ицтли, – и рационализирую страхи. Чтобы знать свой пыточный маршрут и грамотно подготовиться к сдаче сердца на алтарь богов.

– Ты, наверное, и могилу себе распланировал?

– Присмотрел местечко, да. – кивнул Ицтли, не совсем понимая, что Некахуал от него хочет. – Но если речь идет о разборке, то мне не понадобится могила. Если позволите, отпишу место двоюродному брату.

– Ну можешь переставать копать мысленные могилы, когда я с тобой разговариваю, – Некахуал положила нож обратно на поднос, подбежала к столу, оперлась на него обеими руками, рассматривая расписанную партию. – пока что они тебе не понадобятся. Не потому, что я согласна тебя разобрать на… части для конструктов. Ты мне нужен живым.

– Зачем?

– А твоему мертвецу нужно перекрасить глаза в синий.

– Зачем? – Ицтли подошел к Некахуал и несмело тронул ее за плечо, испугавшись, вдруг что-то не расслышит.

Она говорила в сторону, слишком увлеченная рассматриванием стеллажа с почками.

Она перехватила его руку и очень больно ее вывернула. И почти сразу же отпустила.

– Прости, рефлексы, – невинно потупила глазки она, пока Ицтли баюкал пострадавшую кисть, – Потому что я так обосновала сестре задержку. Она поняла, что это не тот, Ицтли... Ну как, поняла, заподозрила, пришлось что-то придумать до того, как она вспомнила бы точно и сделала выводы... Оставь мертвецу личность, Ицтли. Если он сможет сыграть настоящего тупого и покорного синосу, подберется к этой гадине и свернет ей шею, я уравняю его в правах с людьми, когда стану царицей. А тебе... Чего ты хочешь, Ицтли? Хочешь меня?

Ицтли отступил на пару шагов.

Сказать «нет» было как-то опасно. Сказать «да» грозило такими проблемами, маршрутизировать которые Ицтли недоставало воображения.

К счастью, раздутое эго принцессы не позволяло ей трактовать его заминку не в свою пользу, так что она легко расшифровала его затруднение.

– Ой, какой ты робкий! – засмеялась она, – но симпатичный, эти твои бритые виски... Не стесняйся. Нравятся мне молоденькие жрецы... Получишь мое благоволение. Ну что, как тебе сделка?

Ицтли передернул плечами.

– А я могу отказаться?

– Нет.

– Тогда я послужу вам, моя царица, – вздохнул Ицтли, – начну с глаз.

– Молодец.

Она потрепала его по щеке и ушла, оставив в мастерской запах сладкого кукурузного масла.

Ицтли сгреб со стола все лишнее прямо на пол, перевернул половину мастерской, нашел медное зеркало...

В мастерскую зашел отец.

Ицтли посмотрел на его руки: после капель они уже почти не дрожали. Опять махнул полпузырька, не иначе.

– Отец, – сказал Ицтли, – мне нужно, чтоб ты вытащил мне сердце.

– Все так плохо? – спросил отец.

Зашедший за ним мертвец в недоумении переводил взгляд с одного на второго.

– Да, – Ицтли устроился поудобнее и протянул отцу нож рукоятью вперед, – иначе его съест принцесса.

...Синосу вглядывался в водную гладь, как будто мог что-то увидеть в морской пучине.

Джавин стояла рядом с ним, держала руку у него на плече. Она почему-то никак не могла избавиться от мысли, что он сейчас выскользнет из-под ее ладони и нырнет в море, на съедение рыбам.

Син повернул к ней лицо.

– Здесь.

Джавин кивнула и крикнула:

– Здесь! Бросайте якорь!

Она не знала, что случится после того, как Син вернет себе сердце. Быть может, он станет кем-то совсем другим и позабудет ее, отвлечется на воспоминания о прошлом, которые мучают его тем сильнее, чем ближе он к источнику.

Но она знала, что, вернув сердце, он перестанет жить с этой сосущей пустотой внутри.

И ее эта сделка вполне устраивала.

04.11 Синосу и Джавин 16: Я искусственный интеллект, но я тоже хочу поныть

Ицтли аккуратно вставил синий глаз на место.

Нет, решительно непонятно, почему они иногда чернеют. Не должны.

– Ты с ней переспал. С Некахуал. Пахнешь.

В голосе мертвеца не было удивления. Он констатировал факт. Ицтли поморщился, неловко переступил с ноги на ногу. Каждый раз, когда они заходили к Теякапан, мертвец старался сажать его поближе к Теуикуи. И сейчас Ицтли чувствовал что-то вроде вины, что с Теуикуи не получилось.

Если Некахуал хочет отблагодарить, от ее благодарности никуда не деться, это Ицтли прочувствовал на собственной шкуре. Он соврал бы, если бы сказал, что это был неприятный опыт. Но он был достаточно умен, чтобы понимать, что такой опыт бывает смертельным.

От Теуикуи впредь стоило садиться подальше. Мало ли, насколько Некахуал благодарна.

– Она предложила, – Ицтли отвернулся, – было как-то неудобно отказываться.

Он надеялся скрыть. Проклятые ароматические палочки.

Не подумал, что мертвец излишне внимателен к чужим запахам.

– Малинтика выжжет дотла весь твой квартал, когда узнает. – тускло сказал синосу.

Ицтли передернул плечами.

– Какая ей разница?

– Она панически боится рождения племянника, потому объявила всех младших сестер невестами богов, и останутся те девственны во веки веков? Ты что, совсем из мастерской не выхо... А, да. – мертвец шевельнул щеками, по привычке пытаясь сплюнуть, – точно. Лучше бы не выходил.

– Ну, будем надеяться, что не узнает, – Ицтли отвернулся, чтобы разложить ножи по размеру.

Так он давал понять, что осмотр закончен, пришло время уборки.

Он не очень любил, когда его беспокоили во время уборки.

Даже отец обычно не лез. Но не мертвец. Мертвец преследовал его всегда, когда чувствовал, что ему надо.

– Надеяться?.. – мертвец тряхнул смоляными кудрями, неровно обкорнанными по плечи, Ицтли не рискнул отвести его к цирюльнику, – Ладно. Я понял. Сдавай меня под роспись.

– У тебя глаза еще чернеют иногда, и я не понимаю, почему.

– Они чаще синие, чем нет, а почернение спиши на обуревающие меня приступы животной страсти к госпоже. Сойдет.

– Я хотел бы закончить свою работу.

– А я хотел бы закончить свое существование. Но мы не все получаем, что хотим.

– Да что тебя не устраивает? Ты даже все еще теплый!

– Меня греют жены, меня греют дети, меня греют соседи. Но сам по себе я холоден и пуст, малыш Ицтли. Я же мертвец.

Ицтли обернулся посмотреть на лучшее свое творение. Человек, обладающий силой шестерых людей; человек, энергию в котором качало его сердце, вынесенное за пределы тела – и резервное стояло рядом, на всякий случай, чтобы перекинуть контур или расширить, если Малинтика захочет вдруг больше могущества. Проткни его, вытащи кишки, отрежь ногу – пока сердца в порядке, мертвец восстановится во всей своей прекрасной форме.

У него росли волосы, ногти, а в зубах даже закрылась пара старых дырок.

И при всем при том он обладал своей старой памятью, полностью сохранил личность. Не демонстрировал позывов к поеданию плоти, не оскудел в плане эмоционального диапазона... Шедевр.

Человек, ставший ему другом и в каких-то вещах наставником.

– Эзтли, – сказал Ицтли, – если ты волнуешься, что забираешь тепло, вовсе нет... ты им делишься.

– Я не знаю, как это объяснить с точки зрения твоей науки, но я все равно чувствую себя пустым и мертвым, Ицтли. Что бы ты ни сделал. Что бы ни сказал. Я долго пытался притворяться. Надеялся, что, если вести себя как живой, можно обмануть смерть. Но надеялся зря. Главное ты не изменишь. Мертвым я попал на твой стол, мертвым отправлюсь туда, где потребуюсь.

– Когда ты только попал на стол, ты был еще жив, – резко возразил Ицтли.

– Формально. Только формально. Так что используй меня наконец по прямому назначению, я устал бегать от своей судьбы ценой чужих.

– Эзтли...

– Я синосу, мертвец. – он встал, подошел к двери, открыл створки в ужасающе солнечное утро. – Пойду помогу Некахуал с ее маленькой проблемкой, пока она и вправду не достала твое сердце из ящичка и не сожрала сырым.

Ицтли искал возражение. Хоть одно логичное возражение, которое с ясно бы доказало: еще рано, еще денечек, еще тринадцатидневье, еще год...

– Ты не можешь пойти один, у тебя не должно быть свободной воли... А я с тобой не пойду. Мне нужно отскрести кровь от пола. И от стен. И генеральную уборку провести. И пересмотреть список закупки...

– Твой отец ждет меня во дворе, – улыбнулся Эзтли, – он меня отведет. Я и не хотел бы, чтобы ты провожал меня в последний путь. Запомни меня живым, если сможешь.

Когда за ним закрылась дверь, под ногами Ицтли дрогнула земля.

Он не понял, что это просто землетрясение.

Мир уплывал в его сознании, становился зыбким и нечетким, и в центре этой мерзкой вязкой субстанции, которую именуют воздухом, невозможно было находиться.

Ицтли забрался под стол и обнял руками колени, как делал еще совсем маленьким, когда его били уличные мальчишки.

Землю трясло, Ицтли трясся – Ицтлитрясение.

Это было Ицтлитрясение.

Синосу смотрел на две одинаковые коробочки, слегка по-разному облепленные ракушками.

Он понятия не имел, как открывать замки на них. Отрывки памяти, всплывавшие в его снах, никогда не демонстрировали ему механизма.

Царап, который вертелся рядом, пока команда поднимала медный ящик с сердцем... Сердцами. Теперь Синосу понимал, что их два. Как будто уловил его замешательство.

– Господин Синосу, – вежливо спросил он, – вам помочь?

Из-за плеча Царапа выглядывала Макари. Ей явно не нравилась обволакивающая ящички магия, поэтому она потянула Царапа за пояс, обратно, от ящичков подальше, но он не обратил внимания.

– Ты можешь помочь? – спросил Синосу.

– Меня немного обучали... В смысле... Я хорошо решаю всякие загадки, – Царап криво усмехнулся, – я могу попробовать.

– Там может быть магическая защита.

– Я уже проклят, мне все равно, – Царап пожал плечами, – поэтому меня в свое время и выбрали в учение... Учили решать головоломки, конечно же.

– Какая головоломка интереснее хорошего сейфа? – хмыкнула Джавин.

– Нет такой, – согласился Царап.

– Тц. Валяй, – разрешила Джавин, не дав Синосу возразить, – Син, этот мальчик знает, о чем говорит, поверь.

Она дернула щекой. Ей не по душе было использовать чужие… специфические навыки, но ради Сина она готова была закрыть глаза. Син благодарно сжал ее плечо.

Царап поднял ящичек, быстро защелкал мелкими керамическими плитками, которыми была выложена крышка. Несколько минут и ящик засветился, раскрывая содержимое.

Царап так же спокойно перешел ко второму.

Сердец было два.

И оба бились в своих склянках, быстро, взволнованно.

Оба – его. Сина.

«После смерти Ицтли контур его сердца по вспомогательным связям окончательно замкнулся на мертвеце; извержение сильно повредило внешнюю оболочку мертвеца, в том числе мозг. Плоть восстановилась – и новый мозг уже нес в себе новую личность с обрывками воспоминаний, запечатленных в ауре», – подумал Син... наверное, той своей частью, которая когда-то принадлежала Ицтли.

Если вложить в шедевр частичку собственной души, шедевр оживет – жаль, Син не сможет передать этого в прошлое, своему мертвому создателю.

Хотя, возможно, Ицтли об этом знал.

Джавин ослабила шнуровку. Син открыл грудную клетку, поставил оба сердца на полочку. Справа и слева: ровно столько, чтобы заполнить пустоту.

Он негнущимися пальцами завязал шнурки, вздохнул скорее по привычке, ему не нужно было воздуха.

Под ногами качалась палуба.

– Эй, – резковато спросила герцогиня Херк, – теперь-то мы можем идти дальше? А то там Чайду уже голос сорвал.

Она нервно вертела головой, явно не привыкшая к ситуациям, когда дипломатические переговоры проводили за нее и без нее.

Чайду на носу корабля держало два дюжих матроса: он, доведенный до крайней точки кипения, увлеченно ссорился с выплывшим из глубин осминогом, которого придерживали со своей стороны штук пять русалок.

– Это очистка, дядя, мы проводим о-чист-ны-е ме-ро-при-я-ти-я!

– Буль-буль-буль!

– Это не воришка мелкий, это наш специалист по обезвреживанию артефактов!

– Буль-буль-буль-БЛУМК!

– Это не может быть ваше национальное достояние, это его сердца! – Чайду вырвался из рук матросов, чтобы ткнуть пальцем в Сина, – нет, он не авантюрист!

– БЛЫМК!

– И я не авантюрист! Нет, я женился на приличной девушке! Нет, она не со мной разводится!

– Блумк-буль-бум!

– Да, я там был! Я лично видел, как этот вот в коробки сердца клал! А потом ты меня, дядя, и эвакуировал!

Чайду сдул со с лба выбившуюся из-под гребня прядь.

Осьминог сменил цвет на нежно-фиолетовый.

– Блумк-бимк-былп?

– Былп-блып, хорошо, договорились, пратетке передам.

Чайду вежливо подождал, пока его дядя затонет вместе с русалочьей делегацией, подошел к Сину стремительно, ткнул ему пальцем в голую грудь.

– По гроб жизни должен.

– А что он так злится? – спросила Макари у Джавин.

– Я не до конца уверена, но жизненный опыт подсказывает, что Чайду подписался на какое-то семейное мероприятие, – задумчиво протянула она и повернулась к Сину, – ты-то как? Что-то чувствуешь?

Син приложил руку к груди, вслушиваясь в стук.

В теле его разливалось непривычное тепло.

– Живой, – улыбнулся он Джавин, – кажется. Своего рода жизнь, но жить буду.

И обнял ее, зарываясь лицом в ее волосы: обретенным теплом так приятно было делиться...