Текст книги "Любовь от гроба (СИ)"

Автор книги: Аноним Эйта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

01.11 Синосу и Джавин 14: Что ты делаешь? Убери банан!

Мастерская, такая родная, такая уютная, знакомая до последнего черепка. Он ведёт кончиком ножа по оливковой коже будущего шедевра, размечая поле работы. Обсидиановое лезвие такое тонкое, что режет кожу вовсе без сопротивления, в первое мгновение кажется, что он и не коснулся безволосой груди этого холеного красавчика; но тут медленно выступают бисеринки крови, пунктиром отмечая центр грудины.

– Я не виноват, – устало хрипит синосу, мертвец. – Я ничего не сделал... Да что я сделал-то?

В голосе мертвеца почти детская обида, непонимание.

Имени его Ицтли не знает и знать не хочет. Все мертвецы, кто попал на стол в мастерскую к нему и его отцу.

Младший мастер Ицтли не обращает внимания на предсмертные колебания воздуха, которые издают существа, попавшие к нему на стол. И он, и мертвец – оба знают, что слова здесь не имеют никакого значения. Разве что скрашивают последние часы существования.

Ико не видит смысла утешать мертвых, поэтому не отвечает.

– Ицтли, – говорит отец.

Надо же, как увлекся.

И не заметил, как отец появился в дверях. Солнце еще не минуло полдень, рано вернулся, плохой знак. Во дворце недовольны.

Но отец вернулся. Значит пока еще не гневаются.

– Да, отец?

На улице ужасная жара, звенят из-за приоткрытой двери кузнечики. Где-то там высоко-высоко истошно-голубое небо. Низкий потолок мастерской надежно укрывает от неба и солнца, прячет в зеленоватом свете магических огней.

Холодные магические светильники не пускают в мастерскую жару.

Отец ежится, после улицы непривычный к прохладе, вытирает пот со лба, ковыляет к столу.

– Царица недовольна ожиданием, – лицо отца бороздят глубокие морщины, и когда он говорит «царица» они становятся и вовсе бездонны, – нам следует поторопиться.

«Нам»! Ицтли давно уже работает один, но на мастерской все еще «Ксикохтенкатл и сын». Отец давно передал Ицтли все знания и не смог понять обретенных сыном новым, он не способен даже больше работать руками, но он предоставляет репутацию и говорит с царицей Милинтикой, их главной заказчицей.

Потому что Милинтике не стоит показывать молодых парней.

– Отец, но ты же сам учил аккуратнее работать с игрушками! Особенно с такими! Это!.. – он шлепает по груди мертвеца, размазывая кровь, – Тонкая работа!

Звук шлепка звонкий, громкий, отец замирает от неожиданности. Отвечает, как неразумного щенка уговаривает.

– Не я тороплю тебя, Ицтли, Царица Милинтика торопит. Я понимаю, чего стоит работа, но ее не волнует, сколько ты потратишь сил, ее удовлетворит только результат.

Отец подходит к лотку к инструментами, берет крюк для удержания грудной клетки. Руки у него дрожат широкой старческой дрожью, пальцы подводят – он роняет крюк на пол, и смотрит на него, беспомощный, как младенец.

Ицтли знает, что у отца болят колени, поэтому молча поднимает крюк и кидает в чан с грязными крюками.

Не хватало еще обеспечить игрушке сепсис. Она не должна загнить раньше времени.

– Я не могу помочь тебе, Ицтли, прости.

И все равно вечно лезет. Это уже не его дело!

Ицтли пожимает плечами, отвечает – ему кажется, что мягко, но мертвец смотрит неодобрительно и едва ли не качает головой.

– Все в порядке. У меня все готово, до завтра управимся.

– Насыть-то боги ее ненасытную утробу, чтобы она не вспомнила о нас до завтра, – вздыхает отец, и подмигивает мертвецу, – что, уж и не рад, что царице приглянулся? Стоило так мазаться маслом и сверкать на солнышке? А кудри, смотри, кудри-то завивает. Фу, современная молодежь вовсе забыла о приличиях. Не то, что ты, Ицтли, ты серьезный парень. Ты моя радость.

Ицтли дёргает плечом.

Болтовня старика его отвлекает. Он откладывает нож, обходит тело, чтобы проверить, не ошибся ли он с углом линии на плоскости.

– И зачем ей только в голову взбрело, чтобы сердце билось!.. – все бормочет отец, – взяла бы в постель живого, и билось бы все, и стояло как надо... Но нет, она жаждет абсолютной покорности мертвого... и живого тепла. Тупая, злобная стерва: невозможно такое! Мы можем разве что… Ицтли! – отец смотрит испытующе, – ты сможешь сделать, чтобы сердце билось?

– Да, я подготовил сосуд. – бесстрастно отвечает Ицтли. – Ты отвлекаешь, отец.

Старик замолкает на полуслове, кивает.

– Я пойду вздремну, – говорит он, как извиняется, и впрямь уходит вглубь мастерской, там, где она примыкает к их хижине. Щелкает замок на двери. Все.

Наконец-то можно спокойно поработать.

– Прошу, – шепчет мертвец горячо, – тебе вовсе не обязательно это делать. Царица забудет обо мне завтра! Я не в первый раз чиню канализацию благородной даме, они легко вспыхивают, но быстро остывают! Ты же не хочешь меня убивать!

Ицтли пожимает плечами.

– Я хочу создать шедевр. – задумчиво говорит он, – а то, что его потребуется освободить от парочки лишних деталей...

– Вроде жизни, – шипит мертвец, глядя, как на его груди расцветают волшебные знаки.

– И ступней, – кивает Ицтли.

Во всем виновата затихшая вдали бормотня отца. Он уже готов поддерживать с мертвецами диалог, лишь бы не слушать чужие монологи.

– Что не так с моими ступнями? – оскорбился мертвец, – никто не жаловался на мои ступни!

– Царица предпочитает высокий подъем, – Ицтли протягивает руку и отодвигает шторку на стеллаже с ногами, – вот, можешь выбрать, если тебя это развлечет. Нам еще долго работать, и я бы предпочел, чтобы ты заткнулся.

Мертвец рвется так, что Ицтли сомневается, выдержат ли ремни. И почему мертвецов так нервируют запчасти? Ради них же стараются, разрешают выбрать что посимпатичнее.

Пока отпилишь, пока правильно подготовишь к хранению… И где благодарность?

Кажется, у Ицтли очень обиженное лицо, потому что мертвец смотрит на него и вдруг успокаивается.

Спрашивает немного нервно, но уже угасший, без ревущей ненависти в голосе.

– Как вы вообще это делаете? Я впервые встречаю такого мастера, так что хотелось бы узнать что-то новое перед смертью.

На лице его появляется слегка развязная полуулыбка. Неуместная в мастерской. Зеленоватый свет будто становится чуть теплее.

Ицтли оценивающе смотрит на мертвеца, пожимает плечами: брать учеников у них в роду было не принято, своего сына у Ицтли пока не было, а поделиться тонкостями работы иногда хотелось. Так почему бы не рассказать тому, кто уже ничего никому не расскажет?

– Человеком движет три жизненных субстанции, – объясняет Ицтли, расчерчивая кончиком ножа теплую кожу живота. – Тоналли – характер, судьба, личность, тепло солнца, текущее в человеке; вот это мне следует выпустить вместе с кровью из твоих жил и вернуть Солнцу, иначе ты сгниешь, как убитое живое, и вернешься к нему сам. В тебе очень… много тоналли, синосу, нечасто такое увидишь. Вторая субстанция – тейолиа, которая заставляет сердце биться, энергия разума и воли. Обычно мы останавливаем сердце и отдаем его богам. Но ты задачка посложнее: царица желает, чтобы сердце билось... И ихиотли, – Ицтли нажимает рукоятью ножа мертвецу в правое подреберье, – твое дыхание и сила. Наши конструкты известны своей силой и неутомимостью, потому что мы открыли, как соединить в одном теле несколько ихиотли. В этом секрет нашей семьи...

– Мне сложно вникнуть в инженерию душ, я больше по архитектуре, но я вижу то, что требует тонкого расчета, когда с этим сталкиваюсь, – мертвец сдвигает густые брови, – Я-то думал, дел на пять минут, и то если слишком долго ступни выбирать буду. А выходит... ты проведешь со мной весь вечер Оме Точли? – в голосе мертвеца слышится искреннее удивление, – Второй день кролика в этом... Погребе, не прикасаясь к остли и текиле, не видя девушек и танцев, ты будешь отделять ихиотли от тейолиа и сливать мою кровь по тазикам? Слушай, парень, мне тебя даже жаль. Откуда брать тоналли, если ни солнца, ни луны не видел? Кто еще тут синосу!

– Мой отец никогда не пропускал тринадцатидневье Кролика, – возражает Ицтли с неожиданной для себя горячностью, – и ты видел, что стало с его руками!

– Старость, – хмыкает мертвец, – с его руками случилась старость. Но до того они крепко сжимали и нож, и стопку… все там будем. Слушай, давай так: ты меня сейчас отвяжешь, дашь какую-нибудь тряпочку кровь протереть, и я проведу тебя по лучшим заведеньицам и покажу тебе, как провести жеребца пахать пашню, если ты понимаешь, о чем я. У тебя же нет девчонки? Иначе б тут давно бегал твой сынишка, ножиком меня тыкал. У меня вон жен полудюжина и мелкотни как гороха, кубики собирают... Я бы кстати заскочил к парочке, поздоровался, знал бы ты, какие Теякапан настойки умеет! А сестрица ее, Теуикуи, красавица, как раз по тебе… – мертвец подмигивает, – все ищет себе юношу со стабильным достатком. Да ты меня послушай, нечего стесняться! Потом вернёмся и все доделаем, я даже помогу, если надо, но клянусь, Майауатль мне не простит, если я умру сегодня трезвым, и как я к нему на глаза покажусь на том свете?

Ицтли заколебался.

Девчонки у него и правда не было.

Если быть совсем честным, то девчонки разбегались от него во все стороны. Отец смотрел на него очень грустно и упрашивал не являться больше на организованные тетушками свидания в рабочем плаще, но Ицтли все время забывал, и у него никак ничего не клеилось...

– Заказ сложный, – вкрадчиво добавляет мертвец, – со мной стоит повозиться, а? Не вспомнит Царица про меня в тринадцатидневье Кролика, на то он и мой покровитель.

– Ты сбежишь, – вздохнул Ицтли.

– И что, такой крутой инженер душ, как ты, не может придумать мне поводок? Я же не прошу тебя поверить мне на честное слово. Хотя хорошие парни всегда верят друг другу на слово, ага. В общем-то, хорошему человеку поводки не нужны, его связывает честное слово!

Мертвец улыбается искренне. Так широко, что, пожалуй, у Ицтли от такой улыбки разболелись бы щеки.

Ицтли покусал щеку с внутренней стороны, как всегда делал в минуты величайшей задумчивости.

– Небольшой шрам тебе не помешает? – наконец спрашивает он, – этим вечером.

– Это твой вечер, а не мой вечер, но шрамы мужику не помешают никогда. Женщины без ума от шрамов. – соглашается мертвец.

– Хорошо, – кивает Ицтли.

И отработанным движением вскрывает мертвецу грудину.

...Что это? – спрашивает синосу, едва открыв глаза.

Его сердце бьется себе в стеклянном сосуде. Ицтли как раз убирает его в специальный ящичек с замком.

– А, я изолировал тейолиа в отдельный контейнер. Не волнуйся, пока сердце бьется, ты можешь ей пользоваться... Кстати.

Ицтли перерезает ремни, открывает синосу грудную клетку.

– Как тебе дизайн? Я установил туда полочку, можно хранить всякое.

Синосу сглатывает. Его темно-синие глаза почти чернеют в то мгновение, когда он заглядывает в аккуратно вычищенную пустоту себя.

– Ты и кровь слил уже? Тут... Холодно.

– При такой температуре тела лучше хранятся. – отмахивается Ицтли, – нет. Только сердце. Твоя кровь при тебе, печень пока тоже не улучшал. Мы можем идти.

Он захлопывает грудину, завязывает пропущенные через бок будущей игрушки шнурки – и впервые встречается с мертвецом взглядом.

У мертвеца очень усталое лицо. Как будто он вовсе не хочет сегодня праздновать.

На мгновение даже хочется вернуть ему сердце на место.

– Что, не нравится? – упавшим голосом спрашивает Ицтли.

– Очень нравится, – поколебавшись, отвечает мертвец, – если ты разрешишь мне завести в грудной клетке мини-бар.

– Главное, не клади туда бананы. Ну и другую еду, разведешь себе всяких соседей, – Ицтли кусает щеку, – а вот спирт можно. От спирта плоть не тухнет.

– Нет, что ты, – говорит мертвец, – только мини-бар. Мне кажется, царице должен понравиться мини-бар в ее заводной игрушке. И конечно же я не заставлю ее верещать что-то вроде «убери этот тухлый банан, провонял всю спальню!»...

Он так живо изображает истеричные нотки Милинтики, что Ицтли невольно хихикает.

– Спасибо. – говорит он, – за понимание.

– Да что там понимать, – резко отвечает синосу, – у меня в коробке сердце, а у вас – яйца.

Он соскальзывает со стола, и Ицтли невольно делает шаг назад: он не забирал мозг у этого конструкта, слишком долго бы вышло, трудоемко, нельзя же просто спилить черепную крышку, сломается циркуляция энергий, надо через нос, работа на всю ночь, грязная и монотонная, после которой у мертвеца не осталось бы собственного разума, лишь способность следовать приказам.

По инструкции с этого следовало начинать. Тогда Ицтли не боялся бы сейчас, что мертвец его убьет.

Но такой мертвец и не показал бы ему никаких «заведеньиц» и девчонок.

Иногда стоит рискнуть жизнью.

Мертвец берет протянутую Ицтли кипу вещей. Там плащ и набедренная повязка, чистые, те, в которых его привезли, оглушенного.

Он повязывает вокруг бедер ткань и смотрит, как переодевается Ицтли. Когда Ицтли берет плащ – останавливает.

– От твоего плаща воняет кровью, – говорит он, – возьми лучше мой.

– А ты?

– А я мертв, разве нет? Кто смотрит, во что одет конструкт? – мертвец разводит руками, – это твой вечер, Ицтли. Сегодня ты напьешься, нагуляешься... Впервые а жизни, да, папин ученик?

Ицтли бубнит.

– И вовсе не впервые.

Мертвец будто насквозь его видит.

– И обретешь самое важное, что должно быть у мужчины.

– У меня уже есть свое дело. Я профессионал...

– Я про яйца, Ицтли, друг мой, – мертвец усмехается, – я про яйца.

Синосу просыпается от плеска волн за бортом.

Выбирается из гамака, выходит на ночную палубу, крадется к борту.

И долго-долго вглядывается в воду, пытаясь найти там...

Кого?

Ицтли?

Его друга-мертвеца?

Расстроенно трет горящую татуировку на глазу. Чем ближе он к своему сердцу, тем ему неспокойнее.

А неплохая идея с мини-баром, кстати.

Сзади подходит Джавин.

– Ты в порядке? Ты вроде как... Задремал, я испугалась, но боялась будить. Раньше ты так не делал. Я не знала, что ты вообще можешь… дремать.

Син смотрит на нее долго-долго.

– Кто я-то? – спрашивает он наконец, – На которого из инженеров я больше похож?

Джавин не понимает. Дергает щекой.

– Тц, ты бы еще спросил, на кого ты больше похож, на папу или маму, – сварливо отвечает она наконец, – мне-то откуда знать, кто и как в проекте поучаствовал?

Син улыбается беспокойству на ее лице.

– Как думаешь, мне стоит завести мини-бар? – спрашивает он.

– Тебе стоит завести здравый смысл и не стоять на палубе среди ночи, – фыркает Джавин, – пошли в кубрик, Син.

И Син идет за ней, стараясь повыше поднять ступни и разобрать – те они, что были в его видении или новые.

В неясном свете луны вроде как разбирает тонкие ниточки шрамов у лодыжек.

Конструкт.

Но не игрушка.

Игрушки не ходят по своей воле.

03.11 Макари и Царап 7: Моя голова сигналит волны, которые плачут в темную ночь

Как-то нехорошо вышло с работой. Опять. В который раз. Царап уже даже как-то привык.

Царап сомневался, что после такого его возьмут обратно. Он никого не предупредил. Просто исчез из палаты вместе с Макари и… остальными.

Когда его принимали, очень просили, чтобы без запоев и говорил, если что. А он вот так.

Больница дала ему шанс. Он мог бы вырасти из санитара в медбратья, а там и вовсе в цирюльники, а может, если б выпала такая возможность, если б выделили им королевские стипендии, как шептались медсестрички, так и в…

Да что уж теперь мечтать? Сказано же, драить палубу.

У него так всегда. Только появляется надежда, что в этот-то раз все получится, и он продвинется по карьерной лестнице чуть дальше первой ступени…

«Вот бы на нас напали пираты», – прошептал Кода. – «Соленые брызги моря, соленые брызги крови, адреналин, клокочущее в груди опьянение боя»…

«Вонючие пятна от кишок несчастного, на которого накликал беду», – ворчливо перебил папаша, – «Налегай на швабру, юноша, не отвлекайся: полезный навык».

Царап поудобнее перехватил швабру. Низшие ступени любой карьеры начинались с нее. Царап побывал в стольких местах, что освоил швабру в совершенстве. Поваренок, послушник в монастыре, санитар, юнга и даже форточник – всем следовало сначала освоить уборку.

Каждая профессия, впрочем, обладала своей спецификой. Поваренком Царап научился оттирать жир, санитаром – кровь, форточника старший товарищ Протравка обучал возвращать блеск столовому серебру и маскировать царапины на драгоценных камнях. Благодаря тому, что Царап уже знал, как и у кого приобретать щелочи, кислоты и прочие интересные средства так, чтобы им не заинтересовалась стража, Протравка даже доверял ему закупку.

В Экельхафтероте, городке, очень далеком от Либена, все знали про Царапа, вечного начинашку, которому никогда не везет с работой, и его дружбу со шваброй, так что никто не задавался вопросами, зачем ему средства для уборки, которыми можно убрать неудобного человека.

Сегодняшний урок начинающего юнги Царапа касался работы с морской солью.

Не то чтобы Царап очень жаждал новых жизненных уроков. Он даже помнил, что его взяли пассажиром. Только старпом об этом не знал, и, увидев паренька, с раскрытым ртом следящего за чайками, незамедлительно его припахал. Царап мог его понять: в его-то обносках его за настоящего легального пассажира никто бы не принял. Ни за что. У него на лице написан рабочий стаж, а у пассажиров-подростков и быть не может рабочего стажа, разве что пара замков во владении.

Так что у Царапа как-то не нашлось духу возразить этому огромному орку, что он вообще-то на него не работает, а так, мимо пробегал, и вообще взят посмотреть на бракоразводный процесс века за компанию. Не вовремя проводил до дома одну безмозглую девчонку – и вот, на тебе, приключение.

В итоге вышло не только приключение, но и швабра.

Хотя Царап быстро приноровился и начал получать удовольствие. Свежий морской воздух. Крики чаек. Плеск волн. Простая работа, не требующая особых умственных усилий. Знай, вози себе шваброй по палубе – а голова свободна.

И швабра, опять же, давняя подруга: никогда не подведет.

К третьему дню на корабле старпом его даже похвалил. Ну как: не наорал на командном построении, что считалось высшей похвалой для юнги.

Полуденное солнце милосердно выжгло с палуб все живое, а что не выжгло, то приморило подремать на постах, так что у Царапа была уникальная возможность поработать в тишине.

И даже немножко пожевать всякого, тут-то за такое гонять не будут, как в больнице. Благодать. А сушить начнет, к бочке с водой сходит.

Царап подумал, что ему очень нравится быть юнгой.

Ну, пока на палубу не выскочила Макари.

– А правду говорят, девка на корабле к несчастью? – неслось ей вслед улюлюкающее.

Макари метнулась туда-сюда, и Царап поспешно сплюнул свою жвачку за борт. Тишина и покой явно кончились.

Взрослые не реагировали. Царап даже знал, почему: учителя Макари, плотника Китца, на корабле не шибко любили, терпели только из-за капитана. То ли течь он какую-то не так заделал, то ли в кабаке вечно сливался до того, как счет поделят, то ли карточные долги не платил, то ли грешил всем и сразу и обладал к тому же невероятно мерзким характером… деталей Царап не знал.

Знал только, что капитан Ритц приходится Китцу двоюродным братом, поэтому, когда Макари притащила в хибару учителя всю их странную компанию во главе с герцогиней, именно капитана Ритца Китц посоветовал нанять.

И сам нанялся в плавание, присмотреть за ученицей.

И если плотника Китца трогать откровенно опасались, как говорится, не бросай в колодец камень, если не хочешь, чтоб тебя накрыло волнами последствий в темной ночи, то Макари доставалось за двоих. Она делала вид, что ничего не происходит, но Царап-то видел.

И подставленные подножки, через которые Макари перепрыгивала, – посреди воды она не могла телепортироваться, – и выдранные гвозди, которые Макари еще вчера прибивала, и резкие слова.

Царап не вмешивался, не его дело.

Но вся эта суета раздражала его, как камешек в ботинке. Не давала спокойно жить и работать. Какой-то червячок точил его совесть, портил все путешествие, не давал гордиться собой после всех приложенных усилий.

За эти три дня он так и не подружился с другими юнгами, падал в гамак и сразу засыпал. Быть может, если бы он имел хоть малейшее намерение ними пообщаться, он бы и понимал, какой толк травить девчонку-тифлинга, которая просто пытается учиться ремеслу, за грехи ее учителя.

Но у него не было ровно никакого желания их понимать.

Макари преследовало двое, оба людского племени: высокий и худой Жердина и его дружок, младший помощник кока Гвит. Однажды он будто бы случайно выдал Макари порцию супа с картофельными очистками, и Макари надела эту тарелку ему на голову, только поэтому Царап его запомнил.

Сам по себе мальчишка был совершенно незапоминающийся. Мелкий и глупый еще. Неуклюжий по малолетству. Кок ругался, что у него руки не из того места, и будь на то его воля, он бы обменял пацана у русалок на дрянной нож. Царап, глядя на Гвита, все вспоминал свою первую швабру.

А вот Жердину старпом любил, выделял и намеревался перевести в матросы, когда настанет время.

Жердина уже почти поспел, может, потому Царап его со шваброй никогда и не видел.

– Иди пассажиркам это выскажи, – сжала кулачки Макари, – герцогиня тебе обеспечит несчастья!

Ее окружили грамотно, с двух сторон, оттеснили к бочкам. Макари бросила взгляд вверх, на верхнюю палубу, увидела Царапа, и упрямо поджала губы.

– Придурки! – припечатала она.

И Царап почему-то сразу понял, что он не исключение.

– А правду говорят, – сладенько завел Жердина, протягивая руку, потрепать Макари рыжие кудри, – что тифлинги такие тупые, потому что у них весь череп рогами занят, для мозгов места не остается?

Царап уловил стремительное, пружинистое движение: кнопка-Макари отдернула голову, задирая подбородок, и вгрызлась обидчику в запястье.

Как Царап спустился вниз – он не помнил. Раз – Жердина трясет рукой, пытаясь избавиться от Макари и не дать ей еще и когтями вцепиться ему в лицо, чуть не ударяет Макари об мачту; два – Гвит с перепугу пытается ударить Макари деревянным ведром по голове; три – Царап оказывается на траектории, ловит ведро на плечо, то раскалывается, слегка царапнув щепкой ухо, Царап неудачно двигает локтем, и Гвит кубарем летит к борту, глухо бьется спиной об дерево и вдруг начинает реветь от испуга, обиды и боли, дурной мальчишка.

Макари отвлекается – на Гвита или Царапа, неважно. И Царап помогает Жердине высвободить руку, ловит Макари в своего рода клетку, между своими руками и шваброй.

Царап уже знает, в бешенстве Макари никогда не думает. В бешенстве Макари сразу бросается, и Жердине повезло, что ему грызанули запястье, а не горло.

– Держи, держи психанутую! – Жердина ликует.

Он думает, что Царап пришел на помощь к нему.

Макари поворачивает голову, и Царапа обжигает ненавистью в ее карих глазах. Он мотает головой.

Нет.

Он вовсе не к Жердине пришел на помощь.

– Тут только один дебил, – резко говорит Царап, – и это не Макари.

Он отпускает второй конец швабры, размыкая клетку, но придерживает Макари за плечо. Под его пальцами все еще бешено бьется подключичная артерия, но сама Макари как-то оседает, успокаивается.

Он бы не удержал ее одной рукой, но теперь она сама может держать себя в руках. Это главное.

Время снова идет как следует, не в бешеном адреналиновом темпе. Все кончилось. Осталось только разобраться, чем.

– Ты как? – спросил Царап, – Зубы не болят?

Макари покачала головой.

Царап слегка наклонил швабру. Посмотрел на Жердину без особого интереса.

– Еще раз полезешь лапать, получишь по хребту вот этой палкой, – спокойно сказал он.

Это не угроза. Это констатация факта.

Но Жердина слишком привык быть старшим. И это сильно притупило его инстинкты. Швабра Царапа не показалась ему угрозой, или он слишком туп, чтобы воспринять эту угрозу всерьез.

– Ты вылетишь с корабля, когда старпом об этом узнает, – прошипел Жердина, – прямо к русалкам.

– Возможно, – пожал плечами Царап, – но перед этим я хорошенько отхожу тебя вот этой палкой. И никто меня не остановит. Даже… – Царап подумал и кивнул своим мыслям, – если ты заберешься в капитанскую каюту и запрешься на все три замка. Я тебя оттуда достану. Не сомневайся.

У Жердины смоляные кудри и широкие плечи, смуглое лицо будущего пирата. Может, пока он и был всего лишь юнгой, но чуйка у него тоже оказалась пиратская, и до него наконец дошло, что Царап не шутит.

Царап без особого интереса проводил взглядом его удаляющуюся спину в драной матроске, потом отпустил Макари, подошел к Гвиту, взял его за руку, повертел, чтоб осмотреть содранный локоть.

– Морской водой промоешь и в порядке будет, – буркнул он.

Гвит кивнул.

– Брысь на камбуз, – все так же спокойно добавил Царап, – промывать.

И здесь Гвит тоже не возразил. Покорно ушел, пытаясь на ходу лизнуть локоть.

Царап вздохнул. Лишь бы эта мелкотня не привязалась потом. А то от него никогда еще ничего хорошего для мелкотни не получалось.

Царап оперся на борт, рукой откинул с глаз челку. Сейчас, пару минут подышит ветром, и снова можно к работе.

– Макари бы справилась.

Макари очень-очень теплая. Прижалась под бок, опасно сопит носом. Черный завитой рожек задел Царапу здоровое ухо.

– Ты меня забодать решила, чтобы это доказать? – поморщился Царап, – Конечно бы справилась, а корабельному врачу потом этому дебилу руку приращивать. Что сказал бы тебе учитель Китц? Молодец, Макари? Давай и дальше ходить на этом корабле, Макари?

Макари долго, неровно как-то вздохнула.

– Макари не знает, – пробурчала она. – Макари не смогла сдержаться. Царап… Царапу устроят темную?

– У Царапа… тфу, вот же липнет! У меня есть швабра, – дернул плечом Царап.

Другим плечом. Не тем, на которое Макари зачем-то пристроила свою тяжелющую рогатую голову.

– И что? Замочишь их до смерти?

– Вспомню пару монастырских штук, – Царап с удивлением услышал в собственном голосе хвастливые нотки: раньше он никогда и никому про этот эпизод своей жизни не рассказывал, – Я как-то случайно попал в боевой монашеский орден, только к концу второго месяца понял, зачем мы вместо уборки палками машем.

– А потом?

– Орден окончательно рассорился с соседским вампирюгой, вампирюга нагнал волков и летучих мышей, орден сожрали в почти полном составе. Кроме меня, – Царап оттолкнул ладонью тяжелую голову Макари, отступил в сторону, – я невезучий. Настолько невезучий, что мое невезение липнет.

«Да куда бережешься-то», – хмыкнул папаша, – «к ней уже сто раз прилипло, ага».

– Но ты же выжил? – нахмурила рыжие бровки Макари, – То есть повезло?

«А может, ты высасываешь чужое везение? До последней капли», – предположил Кода, – «Вот было бы круто, давай попробуем в жокеи пойти?»

Лицо у Царапа дернулось. Почему. Почему они никогда не затыкаются?

Вот бы они заткнулись хоть на минуточку!

– Ты чего? – удивилась Макари, – Тебе попало по голове? Дай Макари посмотрит! Это солнце, да, солнце? Или этот гад? Я ему всю одежду гвоздями к сундуку приколочу и сундук заколочу, ясно? Ой, ухо!

– Это царапина, не обращай внимания…

– Как не обращать! Если он тебе плохо сделал!

– Ты уже почти отгрызла ему руку, – попытался отшутиться Царап, – хватит с бедолаги.

– Не хватит. – Макари взяла его обеими ладонями за щеки, повертела голову, как будто что-то смыслила в травмах. – Вроде цел, – вынесла вердикт она. – Правда царапина. Хотя…

И она потянула Царапа к себе, чтобы уткнуться в его лоб своим лбом.

– Макари не чувствует температуры, – сказала она, спустя несколько очень долгих секунд.

Царап поймал себя на том, что несколько увлекся видом, который приоткрывал ему растянутый ворот ее матроски. Он отшатнулся в ужасе.

Это ненормальная реакция.

Это как если бы… У ходячего недоразумения внезапно обнаружилась пара классных сисек. То есть оно так и было, они там было всегда, но обычно на Макари была эта ее куртка, и еще рубашка, а под рубашкой еще что-нибудь, а теперь она по случаю жары в одной матроске, и в общем-то заметно, что только в матроске, и боги, Царап, просто подними уже взгляд, не смотри, не смотри, не смотри…

Это все адреналин. Размахался тут шваброй и видишь, чем кончилось. Тифлинга уже принял за девушку. Макари принял за… В смысле, это же Макари.

Макари без сомнения ему в руку вгрызется, если только заподозрит, что он что-то такое… Ее ж Жердина потому и задирал – знал, что она в руку вгрызется, хотел и не решался, иначе б не полез волосы лапать…

«А тебе-то не все равно», – даже с каким-то сочувствием протянул папаша, – «ты ее, кстати, защищать полез, или в чужой роман вмешался, герой-отвернутый-любовник?»

– Хватит! – не выдержал Царап, – Хватит ваших дурацких комментариев! Я сам разберусь!

«Разберись-разберись, давай, как со всем в своей жи…»

Макари загребла Царапа за локоть и голос отца оборвался на полуслове. Царапу просто резко стало не до него.

– Точно по голове попало, – сказала она деловито, – пошли к доку.

– Это не из-за этого, – Царап попытался высвободиться, хотя искушение было великовато, Макари уцепилась за его предплечье и прижалась боком, то есть грудью, то есть опять.

Ага.

Опять.

«В чем-то Жердина прав», – думал Царап, старательно изучая облака, – «Женщина на корабле к несчастью, вон как оголодал, уже на рога бросаюсь».

– Где твоя куртка? – спросил он, когда они спустились с палубы в узкий коридор, – накинула бы, чтоб Жердина не доставал.

– Жарко же, – удивилась Макари, – зачем Макари куртка?

– Чтоб прикрыть виды на твою грудь, – брякнул Царап, – невыносимые.

Макари вспыхнула.

– Это ты невыносимый, – пробормотала она, – нечего туда смотреть.

– Я-то не буду, – Царап пожал плечами, – А Жердина не отвяжется. Сколько еще мне беднягу от тебя спасать?

– О себе позаботься сначала, – буркнула Макари, – а Макари о себе сама позаботится.

– Сказал же, я о Жерди…

– Док здесь, – Макари отпихнула Царапа к двери каюты, скрестила руки на груди, – иди проверь бошку, мерзкий ты извращенец.

Она совсем раскраснелась. От смущения или от жары – неважно. Обиженно закусила губу.

– Извращенцы, – не удержался Царап, – это как раз те, кто такое бы не заметил.

– Ой, а ты заметил, молодец! – звонко припечатала Макари, – Вот и классно, вот и поговорили! Нравится? Здоровый похотливый козел!

– Нравится, – кивнул Царап, – а жаль.

Макари задохнулась от возмущения.

– Что значит «жаль»? Вот и отлично, что тебе жаль! Вот и жалей меня где-нибудь подальше! Иди вообще, голову свою дурацкую проверяй, а меня не трогай! Придурок!

Царап усмехнулся. Кода почему-то молчал, но он бы эту идею точно поддержал. Тупую, необдуманную, дурацкую идею, риск, который приведет к стопроцентному провалу. На то он и Кода.

Царап оперся на стену и расслабил ноги, потихоньку по ней сползая.

– Эй, ты чего? – Макари тут же оказалась рядом, попыталась удержать его, обняв за грудную клетку. – Док, До-о…

Он-то хотел чмонуть ее в нос. Просто поддразнить.