Текст книги "Любовь от гроба (СИ)"

Автор книги: Аноним Эйта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

18.10 Джавин и Синосу 9: Есть ли какая-то причина, по которой мы воспитали любовь к горячему кофе?

«Пиво», – говорила юной Джавин тогда тоже юная и совершенно незамужняя Майра, – «Это тот величайший на свете напиток богов, который превращает крокодила, который решится тебе его купить, в человека, местами даже симпатичного».

Патрик в свое время заскочил в шкурку парня-винца: Майра настолько была уверена, что ничего не выйдет, что пришла чисто из уважения к Джавин наесться за чужой счет и скоротать вечерок. Бокал за бокал, а там съехались и не стали уже разъезжаться.

У кого другого такой трюк мог бы и не выйти, но Патрик всегда был парнем оборотистым и усложнял жизнь только тем окружающим, которые никуда уже не могли от него подеваться. Вот и Майре было весело-весело, не жизнь, а праздник, а потом хоп-хоп-хоп и трое детей, смуглокожих и с характерными островными носищами.

Самое главное, как потом объясняла Майра, в их семейной жизни было пережить стадию утреннего кофе. Не романтического кофе в постель, с красивой пенкой и неуклюжей попыткой нарисовать в этой пенке сердечко, а той банальной бурды, которую заливает в себя человек, чтобы встать на работу или не заснуть, пока укачиваешь ребенка.

Того кофе, который на праздниках пить не принято. Черного, как кровь земли, сладкого, как вся сахарница, которую туда спросонья уронил.

Такой кофе разгоняет сердце, заставляет кровь быстрее течь в жилах, оживляет утреннего человека… а еще делает его невероятно раздражительным. Да, такой кофе повышает концентрацию, но концентрироваться человек начинает на самых неожиданных вещах.

На неубранной одежде, грязных тарелках, прыще, вскочившем на носу у партнера.

На том, что еще недавно было предусмотрительно прикрыто розовой романтической дымкой.

Утренний кофе безжалостен. Утренний кофе попросту опасен. Хуже для романтики только кофе вечерний, тревожащий укатанного тяжелым днем, умотанного человека. У такого человека после первых же глотков просыпается не доброта и любовь, а трясучая тревога и тщательно сдерживаемое весь день раздражение на мир, которое копилось и копилось. И обрушивается это раздражение на кого? На того, кто ближе всего.

Вечерний кофе выкипает из турки некрасивыми пузырями, обжигает руки и навевает бессонницу.

Если пивко и винишко приводят к счастливым свадебкам, то кофе – напиток скандальных разводов.

Напиток импульсивных, скороспелых решений, продиктованных тревогой и страхом.

Джавин пришла с работы, сунула в камин щепу для растопки, поднесла спичку, с удовольствием посмотрела на теплый огонек, который, разгораясь, весело потрескивал щепками. Поставила на чугунную плиту чайник.

Просто вскипятить воды для чая.

Сунулась в кухонный шкаф: чая не оказалось, только мешочек с кофе лежал себе, соблазнительный.

Так что когда Син зашел к ней, она с полным на то основанием списала свою неожиданную тахикардию на то, что заварила кофе слишком крепко.

Вроде не девчонка уже, чтобы нервничать, что вспотеют ладони или задрожат пальцы, переплетенные с чужими пальцами; а нервничала.

Это все кофе.

И зачем только люди воспитывают в себе любовь к горячему кофе? Как будто нельзя вести спокойную, размеренную жизнь безо всяких там стимуляторов. Как будто нельзя просто поздороваться вежливо с дикой кошкой, которая и Сину-то в руки не давалась, а к Джавин просто не подошла, только зыркнула желтым ревнивым глазом из дальнего угла; просто поиграть с котятами неуклюжим смешистиком на длинной нитке, которого Син делал под ее не слишком-то чутким руководством.

Спокойно так посидеть на жесткой кровати, задумчиво рассматривая бедную сарайную обстановку: вот шкаф, вот стул с небрежно наброшенным на спинку пальто и с армейской аккуратностью сложенной на сидении мантии, стол, вот сундучок с разными ароматами. Джавин сунула нос в парочку из порядком запылившихся флаконов, чихнула от резкого запаха аниса, прослезилась от химического подобия аромата фиалок, и поставила сундучок на стол обратно.

Что мешает просто посидеть спокойно и поболтать? Погладить спинку маленькой трехцветки, ласковой и ручной кошечки, совсем не дикой, в отличие от матери? Откуда эта кипучая энергия, которая все не дает чинно сложить ручки на коленях, заставляет расхаживать по комнате туда-сюда, со всех сторон осмотреть этот несчастный шкаф, создать больше сквозняков, чем свободно гуляющий сквозь щели в досках ветер?

Это все кофе, кофе заставляет ее нервничать. Она же уже давно не девочка – нервничать только из-за того, что пригласил в гости мужчина, который назвал своей дамой? Смешно, смешно! Кофеин – к тревоге; кофеин – афродизиак; кофеин в какой-то мере даже хуже пива: когда ты сконцентрирован на ком-то, и все равно не видишь недостатков, у тебя просто не остается поводов держать оборону.

У Сина же удивительно красивое лицо. Четкие линии, будто высеченные из камня. Татуировка на глазу в виде паука, тонкая ножка бежит куда-то за ухо. Что может быть естественнее, чем убрать за ухо смоляные пряди, чтобы кончиками пальцев проследить за татуировкой? Скользнуть ладонью по жесткой, но гладкой щеке?

Сам вспрыгивает на язык вопрос:

– Что тобой движет, Син? Вряд ли хорошая еда и крепкий кофе, ты и пил-то для вида на нашем… свидании. И едва ли ел.

Сколько предположений делал Патрик, сколько Майра, сколько соседки, сколько она сама. Жажда крови? Может, он питается душами? Может ли быть что-то темное и страшное в этом мужчине, который чуть отклоняет голову, чтобы как кот потереться о раскрытую ладонь?

– Я не знаю. Сначала это был приказ, потом я освободился от приказа, и оказался в темноте. С тех пор я двигался – к свету.

– И как ты под землей понимал, где свет?

– Чем ближе лава, тем теплее. – Син слегка жмурится, ее пальцы перебирают черные пряди: они тяжелые, гладкие на ощупь. – Иногда я думал: может, ну его, к лаве? А потом копал прочь. Потому что верил, что где-то там солнце.

– И все? Неужели ты работаешь на энергии солнца? Почему ж ты тогда не зеленый?

Она смеется, глядя в его неожиданно задумчивое лицо. Он принял вопрос всерьез, того и гляди, начнет объяснять.

– Нет, – говорит Син, – пока не знаю, как ответить. Пас.

– Разберешься, – кивает Джавин и убирает руку.

Чинно складывает руки на коленях. Вот они: живая правая, фарфоровая левая. Ничего не замышляют. Даже не дрожат.

Она сидит на кровати, подобрав ноги в разных носках. Не думала сегодня, когда выбирала, что придется кому-то показывать. Он сидит на самом краешке, какой-то весь закаменевший, неловкий. Там, где она нарушает границы, он перекинуть мостик не решается.

И правда: как подростки.

За руки подержались – уже достижение.

И снова частит сердце, снова вспыхивает тревога: а он вообще чувствует ее касания или просто каменный и все? Его кожа – как нагретый солнцем камень, твердая, слегка шершавая, может, он просто дозволяет ей заниматься глупостями, может, ему это все вовсе не надо, может, это все какое-то чудовищное культурное недопонимание, и он предложил ей сегодня вовсе не то, что она подумала, что он предложил?

Дура! Какой идиоткой надо быть, чтобы влюбиться в лича? Очевидно, это не может сработать. Это вообще ерунда какая-то. Она заигралась во влюбленность, а он слишком ее поддерживает в этой игре: вежливый, каменный мертвец с удивительно внимательными синими глазами.

– Скажи, – говорит он этим своим вежливым очень голосом, – насколько это противно?

– Что? – Джавин вовсе не понимает.

Что тут может быть противно?

– Я. Моя кожа. Татуировка эта идиотская. Вообще… Все.

Он опустил взгляд на свои руки. Жесткие, мозолистые подушечки на пальцах, под корень обкромсанные ногти, земля в мелких трещинках, которую невозможно вымыть, оранжевые пятна – ожоги от чистого Веллениума: руки шахтера, которому пришлось еще докопаться до лопаты.

– Ты сейчас серьезно спрашиваешь, нравится ли мне твой цвет лица?

– Это не самая живая плоть…

– Ну и слава богам, не хватало еще, чтоб она от меня отползала! – выпаливает Джавин, скрещивает руки на груди, она сердита, немного смущена и проклятое сердце так и стучит где-то в ушах, – Ты издеваешься надо мной или что?

– Я не знаю, как ответить… – начинает Син.

– Пас.

– Что?

– Там дальше – пас, пас, пас. – вспыхивает Джавин. – Я уже знаю. Пас-пас-пас. Подумаешь. Вернешься. Опять о чем-то думать начнешь. Снова пас. Снова время на раздумья. Вернешься… рано или поздно – уже к моей могиле! Я пожилая женщина, я не могу ждать вечность! Или в этом и план? Ты вернешься к моей могиле, меня поднимешь, и вот тогда…

Мягкое касание губ к губам: не поцелуй, намек на поцелуй, попытка отступления – приходится ухватить за затылок фарфоровой рукой, она сильнее, правая же рука – вот эта сама, ей боги, сама! Расстегивает две пуговицы и нырняет под рубашку, к груди: не разденет, так хоть пощупает вылитые когда-то давно кем-то гениальным мышцы.

Первого поцелуя всегда мало, Джавин слишком живая, чтобы целоваться нежно. Где губы, там и язык, и кажется, что его губы становятся мягче под ее. Джавин победно отмечает путешествие Синовой руки по своему бедру, выше, выше – а потом кончиками пальцев правой вдруг ощущает толчок.

Еще толчок.

И отстраняется.

Она дышит тяжело.

А Син… просто дышит. И Джавин не убирает правую руку: толчок, еще толчок, слабее – и замерло, замерло, чем бы оно ни было, но эта штука слева, она замерла.

– Син, – говорит Джавин, непроизвольно облизывая губы, – у тебя что, сердце бьется?

Он смущенно отворачивается.

– Это не сердце. Я не знаю, что это. Я проверял – там, в грудной клетке, ничего нет, только полка для филактерии и всякого хлама. Пусто. Но я был создан… – Син прикрывает глаза рукой, – Неважно. В общем, что-то имитирует удары. Когда надо. Такое… нравится женщинам.

– Ты уверен, что женщинам нравится, когда ты говоришь им, что имитируешь удары сердца?

– Пас. – отвечает Син.

Джавин смеется.

– Лично я приму это за комплимент. И за настоящее. – она легко вскакивает на ноги, – спасибо за вечер, была рада познакомиться с твоей кошкой, зови еще.

– И ты сюда вернешься?

– Ну, если ты как-то законопатишь щели, а то, знаешь ли, даже тебя раздевать холодно, не то что самой… – Джавин легкомысленно машет рукой, остужая пылающие щеки, – Ну неважно. Ты прав. И зачем бы мне сюда возвращаться? Разве что ради твоей кошки?

– Ради кошки.

– И котяток. Нельзя этим котяткам отказать, правда?

– Котята славные.

– Ну вот и порешили.

Кофе дает прилив энергии. Кофе не позволяет заснуть. Кофе заставляет действовать импульсивно и концентрироваться – не всегда на том, на чем стоило бы концентрироваться. Кофе горчит на языке и скручивает желудок.

Зачем же люди воспитали в себе любовь к горячему кофе?

Быть может потому, что иногда глоток кофе слишком похож на глоток любви.

20.10 Джавин и Синосу 10: поцелуй меня, идиот. Я офицер стражи

– Тц! – сказала Джавин, – А почему в черном? Попросишь, чтобы я тебя закопала? Я как-то даже и не одета на выход-то...

Когда Син заходил в ее прихожую, в ней сразу становилось тесно. Невозможно было повернуться, чтоб не наткнуться на руку, ногу, колено, широкую грудь, обтянутую черной рубашкой. Каждое касание прошибало ее, как током – хотелось задержаться, но странно же утыкаться в человека в крохотной прихожей, вот прямо носом, и пытаться различить, на что именно человек сменил аромат?

Но пахло приятно, Джавин даже узнала пару нот из тех, в которые уткнулась носом в прошлый раз; жаль, она не запомнила подписей на флаконах.

Син вежливо покашлял, и она всё-таки дала ему высвободить руку из рукава пальто.

Нет, ну правда, почему он весь в черном, даже зонтик черный себе завел, в шахтах кто-то умер? Она бы знала!

Джавин жалостливо шмыгнула носом.

После долгой рабочей недели, проведенной в продуваемом всеми осенними ветрами здании стражи, к ней неумолимо, как вся водная стихия, подступал насморк. А ей нравился новый запах и вовсе не хотелось все просвистеть заложенным носом!

– Пчхи!

На лоб легла прохладная ладонь. Не такая ледяная, как ее искусственная рука, когда она зимой возвращалась с улицы, просто... Прохладная.

– Ты заболела? – он с беспокойством оглядел ее кокетливый халатик, вот ведь не зря прикупила недавно, шелковый, тоже черный, с огненными драконами и золотой искрой. Скользнул пальцами по голому плечу, подтягивая слегка сползший ворот. Сделал движение – отдать пальто...

Ну хватит уже, сейчас, чего доброго, пойдет искать шапку!

– Нет, просто с улицы пришла, – Джавин всё-таки ухитрилась отобрать у Сина пальто и даже повесить его на вешалку, и теперь пятилась к кухне, на которой простывал так и не разожженый камин.

– Точно?

– Не волнуйся, это не заразно. – она задумалась, – Или не смертельно.

Син улыбнулся.

– Мне поздновато об этом волноваться, не находишь? С чего ты вообще начала про смерть?

Он обогнал ее, подхватил со стола спички и чиркнул по коробку. Огонь осветил его серьезное лицо, заплясал в синих глазах. Затрещали щепки растопки.

– Черный – цвет траура.

Син оглядел свой наряд с видом весьма озадаченным. Бросил недоверчивый взгляд на халатик Давин, скользнул по рисунку огненного дракона от покоившейся на груди морды вдоль чешуйчатого тела до талии и по хвосту до бедра, увлеченно разглядывать ее голые ноги. Правда, почему-то у него от этого осмотра родился вопрос, а не комплимент.

– Разве не белый?

– Белый – цвет невесты.

Он подбросил в топку несколько толстых поленьев, подвинул кочергой.

– Правильно, потому что невеста умирает для своей семьи и переходит в новую, – согласился он, явно всячески эту мысль взвесив.

По лицу его пробежала тень – или, может, это неровный свет камина сыграл с Джавин такую шутку?

Жуть какая: что же это, в его мире, в его эпоху женщины выходили замуж в саване? Ну и мерзкое же время это было, чтобы в нем жить. Хорошо, что уже прошло.

Безвозвратно.

И Син живет здесь, с ней. Никаких саванов, только халатик и больше ничего.

– Чая хочешь? – предложила Джавин, привычно подхватив позабытый на плите заварочный чайник. – Есть чабрец, ромашка...

– На твой вкус.

Только что он был совсем близко – и вот уже снова бесконечно далеко, сел у стола, смотрит, погрустневший, из темноты.

Джавин плеснула в чайник воды, отвернулась, споласкивая стенки плавным круговым движением. Торопиться было некуда: завтра выходной, сегодняшние дела подождут до завтра.

– Ты не чувствуешь вкуса чая?

– Я доверяю твоему. У нас не было чая.

– Кофе привычнее, да?

– Кофе тоже не было.

– И что же вы заваривали?

– Заговоры? – предположил Син. – Я плохо помню. Меня больше интересовало устройство ловушек, я редко задавался мыслями, что я там глотаю в процессе, или кто в эти ловушки попадется. Как-то по юности я помогал мастерить... Вы бы назвали это аппаратом. Гнать настойку из лилий. Но, боюсь...

– Из лилий? – удивилась Джавин, и чуть не просыпала листья мимо чайника, недовольно цокнула языком, но тут же вернулась к диалогу, – из лилий что-то гонят?

Она на мгновение помедлила и бросила в чайник еще щепоть чабреца, так, для запаха.

– Из ваших не получится. А у наших не было цветов – только толстые такие листья, колючие. В музее есть пара горшков, могу как-нибудь показать. Они тут больше не выживают, осень уже слишком холодная, и я пока не видел зиму. Должно быть, еще холоднее. И этот, как его… снег. Но ваши маги сохранили хотя бы так...

– Только не рассказывай им, что из этих лилий можно гнать, – вздохнула Джавин, поставила чашки и села напротив Сина, – не хватало потом завалы разгребать. Как-то студенты их надрались, и решили, что забавно будет, если икать синими пузырями.

– И?

– Технология волшебных синих пузырей с наговором на Велланиум теперь запатентована и засекречена по самое немогу. Ими боевые маги крепости сносят: повезло, что у нас дело обошлось сараем старика Марко и его несчастной коровой. Пожалей уж старика, а? И меня заодно, три дня потом отчеты писала, и пару месяцев от проверок отбрыкивались всем отделом… А уж как безопасники от короля приехали документы изымать потом… Я все глаза выплакала, столько работы в топку! Не выдавай тайны лилейной настойки, пока я жива.

– А если профессуре?

– Тц! Попробуй только! Эти ж еще и опытные!

Джавин картинно придушила воздух.

– Жаль будет, если такая драгоценность сгинет во времени, – вкрадчиво заметил Син, – настоечка-то очень нравилась женщинам.

– Расскажешь потом. Желательно, на моих похоронах кого-нибудь утешишь, – брякнула Джавин и тут же пожалела: слишком уж ее несло на эту тему.

И Сина тоже.

– Вряд ли после... Я захочу говорить. Мое существование, Джавин, очень утомительно...

Он вдруг расстегнул верхнюю пуговицу на своей черной рубашке. Джавин сделала пару взмахов рукой, притворяясь, что остужает шею.

И грудь.

Грудью она гордилась по праву.

– Что-то жарко.

– Жарко – это хорошо, – спокойно сказал Син, не моргнув и глазом, но слегка скосив, куда положено, – лучше тепло, чем сквозняки, правда?

– Ой, что-то я и правда заболеваю, кажется...

Син спокойно расстегнул рубашку, подошел, повернулся к Джавин правым боком, давая рассмотреть рельефные передние зубчатые мышцы и небрежный узел, на который была завязана бечевка, притягивающая грудную клетку к позвоночнику.

Какой-то затейник когда-то устроил так, чтобы было можно откидывать грудную клетку целиком, как крышечку. Темная щель пересекала кожу, ребра, плотная шнуровка прижимала «крышечку», как какой-то дурной пирсинг: если бы нашелся в мире идиот достаточно безмозглый, чтобы шнуровать себе кожу на боку тонким черным шнуром.

– Я сам развязать не могу, не могла бы ты помочь?

– Ты уверен, что хочешь вступать в настолько открытые отношения? – спросила Джавин, ощупывая узел пальцами, – сними рубашку, ты мне иначе локтем свет загораживаешь. Я развяжу – но если что-нибудь тебе так испорчу, что ты после этого упокоишься, так и знай, я тебя из-под земли достану и заставлю выплатить кладбищенский сбор.

– Мне интересно, что у меня вместо сердца, – тусклым голосом ответил Син, – и не так много знакомых, у которых я могу спросить.

– Боги, в вашу эпоху вообще были понятия о романтике? – Джавин свирепо взмахнула рукой, – неси из комнаты швейный набор, там так затянуто, я попробую иголкой поддеть.

– Ну прости уж, что в этот раз со шнуровкой разбираюсь не я, – хмыкнул Син, и у Джавин как-то сразу отлегло от сердца.

Мрачный Син ее пугал, потому что она понятия не имела, что он готов с собой сделать. А так… Ну поняла она, что ее тут всячески пытаются оттолкнуть. Но чтоб ее всегда так отталкивали, вот правда! А то раньше все больше вываливающимся из-под ремня пивным пузом справлялись. Или дополнительными женами.

С иглой дело пошло быстрее. Джавин пару раз ругнулась сквозь зубы, но все-таки смогла распутать узел, усадив Сина на стол, чтобы лучше видеть, и чтобы не нагибаться.

– Так, насчет три открываю дверь к твоему сердцу, – деловито сообщила она.

– Давай, – кивнул Син, легкомысленно болтая ногами.

Стол под его немалым весом ощутимо просел.

Джавин открыла.

Сину оставили вполне себе рабочий набор стандартных человеческих органов. Легкие так вообще были заглядение, насмотрелась Джавин в прозекторской на курильщиков. А тут даже не почернели.

Все на месте.

Только сердца не было.

На месте сердца – пустота, пульсирующая и темная, которая гнала что-то по сосудам, и это что-то шло в легкие, чтобы Син дышал не впустую. Джавин осторожно поднесла к пустоте искусственную руку: та работала на магии, что позволяло Джавин ощущать ей наличие или отсутствие магического поля.

Кончики ненастоящих пальцах характерно кольнуло, и Джавин руку убрала, чтобы случайно не сбить энергетические потоки заклинания.

– Зеркало принести? – спросила она.

– Нет, – сказал Син, – я в общих чертах рассмотрел.

– Магическую штуку вместо сердца? Ты ее видишь?

– Да, такой темный клубок, – кивнул Син, – думаю, там в центре должен стоять пузырек с филактерией. Но его там нет. – он немного подумал, – Должен быть где-то в море. Я его далеко чувствую. Даже не в районе побережья.

– Я почему-то думала, что органов не будет, – поделилась Джавин, возвращая грудную клетку на место и аккуратно продевая шнурок обратно, – все тебя личом зовут все-таки.

– Они же сами отрастают, если филактерия цела, – легкомысленно заметил Син, – бантик завяжешь?

– Даже двойной, чтоб не развязалось. – она исполнила обещанное и хлопнула его ладонью по голому боку. – Вот, принимай работу.

– Противно? – вдруг спросил Син.

Джавин подняла голову.

– Честно? – спросила она, легкомысленно накрутив на пальцы искусственной руки прядь волос, и выпустив, ей нужно было время, чтобы прислушаться к себе и случайно не солгать, он не принял бы лжи, из глупости ли, из жалости ли, – думаю, я воспринимаю это, – она скользнула рукой по его обнаженному боку, от банта и выше, к подмышке, – как элемент костюма. Когда я только пошла в стражу, высокие кожаные сапоги были частью формы, знаешь ли.

Син подхватил отпущенную прядку, пропустил меж пальцев.

– К чему это ты?

– Может, я и больная, но мне такое нравится, – пожала плечами Джавин, – заводит, знаешь ли. Шнуровка… на коже. Даже такая. – она приблизила искусственную руку к лицу, посмотрела на него меж разведенных пальцев, – я и сама не без модификаций, а?

Он подхватил ее руку, коснулся запястья легким поцелуем.

– Тебе не холодно в этом халатике и в этом доме? – спросил он насмешливо.

– Издеваешься?

– Ну надо же было уточнить, – он подцепил пальцами пояс, – а то я сейчас потяну – и ты простудишься…

– Не смертельно.

– С тобой мне вообще не хочется говорить о смерти.

Он соскользнул со стола, осторожно приподнял ее и усадил, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с ее. Она вздохнула, обняла его ногами, подтянула поближе.

– Сколько можно разговаривать? – выдохнула она прежде, чем он успел накрыть своими губами ее.

Была у нее эта дурная привычка оставлять за собой последнее слово.