Текст книги "Любовь от гроба (СИ)"

Автор книги: Аноним Эйта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

31.10 Синосу и Джавин 13: Я делаю все, чтобы вы почувствовали мой диагноз

Надо сказать, охранять малахольного раненого оказалось не скучно. Не потому, что кто-то пролезть пытался. Просто холодца, ощутимая при их последней встрече, в этой обстановке оказалась как-то совсем некстати.

Когда Син зашел в палату и сел на стул для посетителей, Чайду Фагнуо, как гласила табличка на его кровати, уже очнулся.

И смотрел на мир очень мрачно и слегка даже сердито.

Син мог его понять: есть что-то до крайности досадное в ударе железной трубой по голове.

– Во-первых, это просто невежливо, – брюзжал Чайду, – где, демоны побери, этого убийцу вообще обучали дуэльному кодексу?

– Нигде, – соглашался Синосу, – ужасный грубиян. Глянь, как мне пальто продырявил…

И показал Чайду дырку.

Больничная палата немало способствовала сближению. Они как-то очень просто перешли на ты и с удовольствием предались разнузданному нытью по всем поводам сразу.

Чайду почесал перебинтованный лоб.

– Тебе как, помочь? – с сомнением спросил он, – Или это предусмотренное конструкцией вентиляционное отверстие… Туше! Не подтекай в меня своими мыслями!

– Это ты их не читай.

– Я не могу, у меня черепная коробка вскрыта, – поморщился Чайду. – И я не читаю. Я не умею и не умел никогда. Это все эльф этот… менталист, что б его… Индуцировал немного. Они вроде как теперь зудят откуда-то с твоей стороны и сбивают мои собственные. Должно пройти. Надеюсь.

– Это, конечно, не очень профессионально со стороны местных лекарей, – посочувствовал Син, – в мое время лишние мозги доставали крючками через нос.

Чайду перекосило.

–Доктора тут такими вещами не занимаются, это все дилетант с трубой. Судя по тому, куда он тебе ткнул, вряд ли у него докторская степень… Так ты что, вот прям настоящий полностью абориген, что ли? – спросил он едко.

– Последний из оставшихся, если под вулканом не дремлет еще сотня.

– Фу. Могли бы обеспечить тебя хотя бы приятной амнезией. Ты знаешь, что рядом с тобой очень мерзко находиться? Ты вроде как очень противен природе.

– А ты знаешь, что если бы не я, тот парень бы искал ножом печень у тебя? – меланхолично парировал Син.

– Не нашел бы. Я превратил бы его в рыбу.

– Или себя. У тебя ж мозги подтекают, – хмыкнул Син. – почему в рыбу?

– Моя сестра предпочитает превращать в лягушек, но лягушки вполне способны упрыгать из больничной палаты и спастись где-нибудь в пруду. Рыба просто сдохнет на полу, – честно ответил Чайду, и пришла очередь Сина морщиться.

Чайду, как и Син, не то чтобы принадлежал этому миру полностью. Тут было понятно. Но он был… живой. Так и расплескивал во все стороны жизненную силу.

Пока он лежал в коме на этаже для простых смертных, разумных десять вокруг него из комы вышло. Сину и самому казалось, что сейчас на нем что-нибудь расцветет. Какое-нибудь семечко чего-нибудь, случайно попавшее под кожу, пустит корни.

Син был активно-мертв. Он слишком четко видел токи энергий. Его собственный контур был замкнут на сердечном узле, который надлежало использовать бережно. Вполне вероятно, был и способ подзаряжаться, который знал до-Син, а сам Син забыл.

Син пока нашел только очень приятный способ разрядки. Если продолжать в том же духе, можно будет лечь рядом с Джавин по-настоящему мертвым через какой-то десяток-другой лет после ее кончины в мирной старости. Он уже продумал этот аспект. В его культуре к смерти относились очень ответственно.

В отличие от Чайду ему в голову никогда не приходило сделать кого-то мертвым просто так – выплеск энергии, излучаемый живым телом при переходе в иное состояние, надлежало должным образом использовать.

А Чайду просто был слишком жив, чтобы ответственно подходить к чужим смертям. Он искренне считал, что трепещущая плавниками человекорыба – это забавно, а не напрасная растрата энергии.

Син сделал попытку его научить…

– Но если просто обездвижить его, это будет кладезь всяких полезных ингредиентов. Для конструктов и вообще. А рыбьи органы все испортят.

Судя по диковатому взгляду Чайду, ему эта идея не очень понравилась.

Кажется, у них с Сином были очень разные взгляды на допустимые методы попирания врагов. Культурные разногласия, что поделать.

– Меня всегда пугала склонность вашего народа к конструктам. Я, конечно, вас еще совсем пацаном застал, но по правде говоря, некоторые детали мне иногда снятся, – сказал Чайду. – Я тогда путешествовал с одним наемником… скользнул к нему в бурдюк, когда он у сестрицы воды набирал… Ну и покатался… Так вот, ваш жрец подсыпал ему какую-то пакость в вино и очень расстроился, когда от этой пакости встало сердце…

– Дилетант. – презрительно бросил Син. – Нормальный специалист бы сначала сердце запустил…

– А потом уже вырезал… – протянул Чайду, кажется, вновь подхватив тень Синовых мыслей, – ну вот он и был специалистом. Очень впечатляюще… а ты был профессионалом?

– Я другим занимался. Инженер я был. Зиккураты строил. Жертвоприношения, конечно, заказывал по регламенту, как-то раз даже конкурс между мелкими храмами проводить пришлось, когда у нас случайно ответственного траванули. Но сам нет…

– А другой ты? – спросил Чайду, жадно приподнявшись на подушках и вглядываясь Сину куда-то за ухо.

Сину даже как-то неуютно стало. Как будто у него за спиной и впрямь кто-то был. Кто-то другой.

– Я не знаю никакого другого себя, – он пожал плечами.

– Но ты скроен как минимум из двоих, – Чайду устало откинулся на подушки, – ладно, прости. С моей стороны это очень невежливо, Синосу.

Син развел руками.

– Чего не знаю, того не знаю. А ты что?

– Что?

– Ну, какая у тебя картина будущего после удара железной трубой по голове? Бросишь герцогиню, сбежишь в озеро?

Где-то в глубине души Син надеялся, что Чайду с этим планом согласится. Хоть какой-то шанс на мирную жизнь в Либене. Син только-только освоился. От него уже почти не шарахались. Его даже позвали пить пиво с мужиками.

– Как она решит, так и будет, – мрачно ответил Чайду, – я и представить не мог, что так опозорюсь. На ее месте я бы гнал себя до самых русалочьих днищ и обязательно насмехался бы. Жалкое, жалкое зрелище… – он скользнул пальцами по свежей татуировке не плече, – муженек, тоже мне. Странно, что Великая мать не отозвала благословение после такого провала. Вышел за цветочками, фей-одуванчик…

Син понял, что либо он как-то прорвет этот поток самобичевания, либо сам Чайду не прервется никогда.

– Ну ты брось себя хоронить, спроси ее сначала. Она, может, волнуется, ищет тебя.

– Ты прав, – просиял Чайду, – я вздремну, ладно?

Син кивнул.

– Отдыхай. Если что, я разбужу тебя. Превратишь кого-нибудь в рыбу.

В палате воцарилась тишина.

Син уронил подбородок на сжатый кулак. Вот бы все как-то мирно разрешилось. А то как-то попахивало большим побегом. А Син еще не доработал себе до отпуска, не хотелось вот так бригадира подводить.

Патрик, конечно, покормит котенка… А трехцветка и сама может о себе позаботиться…

И все-таки так хочется, чтобы обошлось.

И сердце не на месте. Джавин-то ушла. Что с ней, как она, вдруг герцог и ее прикажет железной трубой без лишних сантиментов?

Син втянул воздух и выпустил его долгим выдохом сквозь зубы.

Какое сердце? Поймал он себя на горькой мысли. У него нет сердца. Естественно, оно не на месте. Оно где-то в море.

Может, потому он и не помнит настоящего себя.

Сосущая пустота в груди унималась лишь когда Джавин была рядом. Голод по человеческому теплу. Тоска по собственной жизни.

Пустой сухой звук, если постучать себя по ребрам.

Все это не давало Сину забыть про диагноз, который ему тут подтвердит последний санитар. Син мертв.

Обжалованию не подлежит.

В этих мыслях Син вяз долго. Очень долго. За окном сгустились сумерки. Несколько раз зашла медсестра – что-то уколоть.

Когда она поднимала руку Чайду, та застывала в воздухе, как будто Чайду не человеком был, восковой фигурой. Медсестра сначала испугалась, потом решила, что это очень удобно.

И забыла вернуть руку в исходное положение. Но Син поправил после ее ухода.

В какой-то момент Чайду начал дышать тихо-тихо, почти неслышно, и Син чуть не подумал, что заразил больного своей смертью.

Но потом Чайду вдруг вскочил на кровати, а потом и вовсе сел, пытаясь нашарить тапочки.

На лице у него было выражение, с которым очень мягкие и добрые учителя в момент наивысшего раздражения все-таки дерут ученику уши.

– Ты куда? – подобрался Син, готовый гасить эту внезапную ажитацию.

– Да чуется мне, сестрица моя обнаглела, – прошипел Чайду, – я сейчас встану и все исправлю!

Его повело, и он всем телом оперся на подставленное плечо Сина.

– Сомневаюсь. – пробормотал Син.

Чайду совсем уже не по-человечески оскалил мелкие острые зубки. Уши у него как будто удлиннились, щеки впали, глаза горели нехорошим лихорадочным огнем.

Син даже заколебался: что с ним делать? Еще немного, и Чайду рванет – не удержишь. Син чувствовал бешеную энергию, которая питала слишком слабое для нее человеческое тело, толкая его на грань перерождения в что-то… не такое человекообразное.

К счастью, посреди палаты очень вовремя раскрылся черный зев портала, откуда кубарем вывалилось двое смутно знакомых Сину детей, мельком где-то виденная герцогиня и Джавин.

Джавин Син поймал.

Правда, отпустил Чайду. Потому что поймать Джавин было важнее.

Но судя по мокрым звукам поцелуев, Чайду благополучно поймала ее Светлость Герцогиня Херк. И не иначе как укротила: бешеная энергия потихоньку успокаивалась, и у Чайду даже когти снова стали плоские, человеческие…

Син вгляделся в лицо Джавин. Провел пальцем по правой брови, иногда это помогало успокоить тик.

Не в этот раз.

– Как далеко нам драпать, дорогая? – спросил Син.

– Очень далеко. Морями. Мимо русалок, – скрипнула зубами Джавин.

– В сезон штормов, – преданно пискнула рыжая девчонка у нее где-то под локтем.

– Хорошо, – Син на мгновение задумался, – как думаешь, а мы сможем сделать небольшой крюк на этом пути? Ну, чтобы запутать погоню.

– Син, не путай меня! – прорычала Джавин, – Зачем тебе этот крюк?

Син картинно схватился за то место, где у него должно было быть сердце.

– Сердце… – прохрипел он, – не на месте.

– Дурак, – фыркнула Джавин и ощутимо толкнула его кулаком в плечо, – так бы и сказал, что понырять хочешь.

Син улыбнулся ее улыбке.

У Джавин наконец-то перестало дергать лицо.

Вот теперь как-то спокойней. А дальше… вместе как-нибудь разберутся.

Бонус-трек. Янг и Има 0: Циркадианные ритмы и манговый пудинг

Оказавшись в цветущей степи, первым делом Янг придумал себе блюдечко с манговым пудингом.

Пудинг дрожал в блюдечке. Успокоительное.

Вкусное.

Ненастоящее.

Хоть так.

Осознанное сновидение ради пудинга. Да уж. Из пушки по воробьям.

Если повезет, хоть получится съесть его в одиночестве, споко...

– Что ты с собой сделал? – устало спросил Дуду.

Ещё мгновение назад его не было – и вот он, Дуду, сидит на плоском черном камне, невесть как появившемся среди бескрайней степи.

Салатовая рубашка в ядовитых листьях стрелолиста, зеленый фрак, расшитый длинноклювыми куликами, стрелки на болотного цвета брюках, об которые можно порезаться, ботинки, в которые можно смотреться... Янг заставил себя поднять голову. Поздно стыдиться.

У Чайду, как всегда, даже слишком смазливое для мужчины лицо, светлые волосы, небрежно заколотые гребешком в россыпи речного жемчуга.

Янг никак не мог посмотреть учителю в глаза.

Огромные.

Почти стрекозиные.

Нечеловеческие.

Здесь, во сне, все было нереальным. И одновременно – самым настоящим, каким только может быть.

– Матушка не придет? – Янг сосредоточился на серебристом колечке сережки в остром кончике уха учителя и попытался улыбнуться. – Она очень сер...

– Как долго ты прожил здесь? – перебил его Чайду.

– Что значит «прожил»?..

– Сестрица моя никогда не учитывала такой мелочи, как возраст. Для нее девятилетний мальчик и юноша... – Чайду смерил Янга долгим оценивающим взглядом, – лет четырнадцати мало чем отличаются. Но я, знаешь ли, могу заметить юношеские прыщи. Вряд ли проблема в том, что ты навоображал себе слишком много... Сладкого.

Он кивнул на мисочку с пудингом, и та вдруг растворилась с легким «пф».

– Я не знаю, – просто ответил Янг, глядя на свои пустые беззащитные ладони, – я попросил ее научить меня паре вещей. И она учила столько, сколько надо было.

Лицо Чайду дрогнуло, и Янг запоздало осознал, что про сестрицу это было предположение. Удачное предположение. Вот он, опыт против юности.

Неловко так проигрывать. Но Янг запомнит этот урок.

Отпирайся до последнего.

– И на это ушла всего одна ночь твоей жизни, – Чайду вздохнул, – как удачно, ты выбрал себе фею-крестную! Она провела тебя коротким путем! Всему научила! Быстрый успех – за какую-то ночь...

Янг на мгновение почти поверил тому искрящемуся энтузиазму, который звучал в голосе Чайду. Искренняя радость: надо же, ученик смог!

Но растянутые в улыбке тонкие губы искривились в ядовитую усмешку, Чайду приподнял верхнюю губу, раздраженно приоткрывая мелкие острые иглы зубов, хихикнул – и с щелканьем захлопнул пасть.

Когда он снова открыл рот, слова его сочились горьким ядом.

– Никогда не верь добрым феям, юноша. Ты смог усвоить пять лет знаний за ночь? Это всего лишь значит, что тебя ждет безвременная кончина лет на пять раньше, чем было суждено. Ты не повзрослел – ты взял в долг у взрослого себя. И ты не сможешь этот долг отдать. Ты себя обокрал. Биологические ритмы неумолимы.

Янг развел руками.

– Это была честная сделка, – упрямо сказал он, – без госпожи Хаттикен я бы не справился. Я получил именно то, что просил.

– Когда выполнил то, что она тебе сказала?

– Разве это не входит в определение взаимовыгодной сделки, Дуду?

– Не паясничай, – поморщился учитель, – ты уже не маленький мальчик. И это твое сознательное решение.

– Чайду, хочешь серьезно? Вот тебе серьезно: герцог не отпустит свою жену! И Херк бы подумала-подумала и осталась на месте! И все бы так и закончилось, ясно? – Янг напряг плечи, сжал кулаки, напружинил колени, – потому что нет таких эмоций, которые могли бы повести за собой Херк. Моя мачеха – рациональна!

Он напрягся всем телом, готовый бить или бежать. Звенящая струна.

Быстро-быстро, по-заячьи, колотилось сердце.

– «Я не смог заставить ее себя полюбить, ты тоже не можешь», так мне следует это переводить, я полагаю? – ледяной тон учителя заставил вздрогнуть.

– Именно. – надулся Янг, – Никто не мог. У Херк железные мозги и холодное сердце в рыцарской броне. Но под влиянием момента... Она могла принять решение. Чем меньше у нее времени на размышления, тем она решительнее! Иначе увязает в сомнениях. Только это не получить разрешение называть ее «матушкой», Чайду. Момент должен был стать... Моментищем! И тетя Хаттикен мне помогла.

– Помочь учителю соблазнить твою мачеху? – Чайду вскинул брови, – Вот уж спасибо, даже не знаю, следует ли считать подобную веру в меня величайшим оскорблением в моей жизни. Детишки мне ещё в любви не помогали.

– Но помогло же, – упрямо возразил Янг.

– Ты мне чуть все не испортил. Я прорастал в ее жизнь медленно, подтачивал броню как термит стену здания. Ты мог дернуть раньше, чем я толком закрепился.

Янг отвернулся. я бы встал на сторону победителя.

– Интересно, – прошипел Чайду.

– Это было моим условием помощи Хаттикен. Моей ставкой. Если я пишу письмо, герцог прилетает, а герцогиня решает сохранить свой брак, Хаттикен снимает проклятие.

– Проклятие?

Впервые Янг видел растерянность на лице учителя. И верно: откуда Чайду было знать. Всё-таки он младшенький.

Янг как никто мог понять это разочарование, когда узнаешь что-то, что тебе следовало бы знать – а от тебя скрывали по малолетству.

В конце концов, Хаттикен открылась даже Янгу. Но не брату.

Как неловко-то… Тепло пошло от щек и к ушам. Горят, наверное, как два фонарика.

– Герцог в юности поссорился с феей озера. Хаттикен прокляла его: с ее слов, он физически не способен... Порадовать женщину. Когда я только услышал это впервые, – Янг задумчиво коснулся налитого прыща на щеке: надо же, в мире снов болит, как настоящий, – я не очень понял. Странное какое-то проклятие. Потом дошло. Когда я услышал от Имы про татуировки. И я решил: если дело только в этом, то она выберет герцога. И Хаттикен снимет проклятие. А я понравлюсь герцогу. Потому что спасу его от развесистых рогов.

Чайду оказался вдруг очень близко.

Он стал очень мелким. Янгу по грудь. Как будто степное солнце высушило его.

Он смотрел снизу-вверх, как смотрит ядовитая змея. Слегка покачиваясь. Оценивающе.

Враг или не враг.

Янг потер шею под тонкой белой тканью банта.

– «Ты понравишься»? – спросил учитель, все также не сводя внимательных сине-зеленых глаз с горла Янга.

– А что такого?! – взорвался Янг, – Хоть кому-нибудь! Мачеха меня ненавидит, учитель использует как повод прорасти мачехе под юбку! Почему я не могу использовать вас как повод понравиться герцогу?! Почему я должен вас всех любить? Ненавижу! Ненавижу я всех! Одинаково всех ненавижу!..

Это была правда. Другая сторона правды. Разросшаяся из одиночества, в теплой сырости залитой слезами подушки. Иногда он просто хотел, чтобы никого не было. И Янга тоже.

Чайду вдруг отступил назад, вырос снова, навис, худой и высокий. Усмехнулся откуда-то оттуда, с высоты.

– Так что, Янг, – спросил он с невесть откуда взявшейся в голосе теплотой, – герцог, видать, тебя тоже не полюбил?

Янг вспомнил ледяной холод синих глаз герцога. То, как он осмотрел кабинет, Иму, Янга. Как презрительно исказилось его лицо.

Для него Янг был всего лишь докучливым тараканом.

Как поднял руку в белой перчатке, подозвал слугу в черном плаще.

«Ищите, эта дура не могла уйти далеко. Пошлите людей. Припугните ее отца.»

Как медленно сжимались пальцы у Янга на плече.

«Ну что, крысеныш, подскажешь, куда направилась твоя матушка, еще разок?».

Янг подумал про манговый пудинг. Потом про корочку хлеба. После двух дней без еды он бы не отказался и от корочки, но сны ценны тем, что можно помечтать!..

И он придумал себе пудинг.

И встретил Чайду.

Может, он придумал себе Чайду? Потом проснется, а он снова лежит в своей кровати в герцогском замке, и мачеха приказывать накрывать ему в самой дальней столовой, чтобы лишний раз не видеть.

А герцог чужой дядька, страшный, ещё холоднее, чем мачеха.

Не замечает вовсе.

И Чайду не было никогда. Никто никогда не ставил на Янга, не искал его помощи и не помогал ему, не учил его спрягать глаголы и не показывал звезды…

И теплоты в глазах Херк никогда не было. Приснилась…

Когда Чайду зажег Херк, Янг так полюбил греться в крупицах ее внимания…

– Не полюбил, – упрямо ответил Янг, – и что с того? Все равно я оказал ему услугу.

– Да-да, – отмахнулся Чайду, – именно поэтому мы так спокойно вышли из порта, без погони, потому что ты все рассказал, как на духу, включая татуировки и идею с разводом, и теперь любимый наследник герцога, прячешься в осознанном сне и роняешь слюну на воображаемую еду. Янг, ты знаешь, как твоя мачеха рвалась за тобой вернуться? Так или иначе.

– Глупость какая! – вспыхнул Янг, – Что со мной может случиться? Да меня просто забудут наказать!..

– Я едва ее успокоил, пообещав, что свяжусь с тобой, и напомнив, что с тобой Има. – Чайду вздохнул, – Я подозревал, что без сестрицы не обошлось, и что ты не без защиты. Больно все одно к одному, и убийца знал, чем и как бить, как подобраться... Но знал недостаточно. Янг, Херк привязалась к тебе. Она хочет тебя отсудить, и спрашивает, не против ли ты.

– Не против ли...

– Если тебе важно наследство герцога, она не будет поднимать этот вопрос, но вообще-то шансы хорошие. Ты не связан с герцогом кровью, все заботы о тебе лежали на ней...

– Не против ли...

Янг никак не мог осознать вопрос. В голове не помещался. Пух, невероятный. Проснется – и окажется сном…

– Подумай об этом, – Чайду похлопал Янга по плечу, – ты умный парень. Ты разберешься, чего хочешь. Кто из нас не делал глупостей?

– Так ты не в обиде? – Янг очень хотел бы звучать солидно и по-взрослому, но голос подвел, дал петуха, – Я не знал, что он пошлет такого убийцу, правда!

Янг яростно замотал головой.

Он не знал, не знал, правда не знал – когда он услышал от Имы, что с Чайду беда, что она собирается идти по больницам, он чувствовал себя таким виноватым, что просидел на подоконнике полчаса всерьез размышляя, не следует ли мусору самому избавлять от себя дом, и слез только когда Има оказалась рядом, чтобы ее не расстраивать.

Не при ней же.

Надо было доиграть роль, принять ответственность за то, что натворил. Янг даже как-то обрадовался, когда герцог посадил его в комнату и приказал не давать еды. Он заслуживал наказания.

– Иди сюда.

Чайду обнял Янга, взъерошил его волосы.

– Послушай, – сказал он, – Рыжик пьет молоко и играет в веревочки. Его ведь любят? Хотя он не ловит крыс и что там еще ожидают от котов.

– Он милый.

– Ты поэтому так за свой бант цепляешься? Чтобы быть милым? – хмыкнул Чайду, и выпустил Янга из объятий, отступил на шаг, насмешливо прищурившись, – Тебе не обязательно быть пушистым, чтобы тебя любили, тебе не обязательно так стараться понравиться. Янг, ты мой ученик. Я не откажусь от тебя. Я выбрал тебя своим крестником раньше, чем это сделала сестра. Ты сделал ошибку. Все ошибаются. Ты же знаешь, в ошибки – дело поправимое, это часть обучения. Я помогу тебе их исправить. Так что выдыхай, лягушонок, и будь добр, больше так не делай.

– Поправимое?..

– Твоя матушка большая девочка. Я так вообще древняя нечисть. Разберемся. – Чайду расправил плечи, – Не надо нас защищать.

Янг кивнул.

Чайду внимательно всмотрелся Янгу в лицо.

– Скажи герцогу, что мы сели на корабль, – сказал он, – не геройствуй. У тебя щеки впали. Никто не хочет угрохать уйму сил и времени, чтобы отсудить скелет. Ясно тебе?

Янг прикусил губу. Шмыгнул носом.

Медленно кивнул.

Чайду еще раз взъерошил ему волосы.

– Если что – сразу говори мне. Мы тебя вытащим. Не геройствуй.

– Конечно, – сказал Янг.

Чайду долго-долго молчал. Янг выдержал этот испытующий взгляд. Даже робко улыбнулся.

Чайду медленно задумчиво кивнул.

И в мире стало пусто.

Янг сел на нагретый солнцем камень и снова представил себе манговый пудинг.

Чайду мог и не навещать Янга. Янг бы и так рассказал герцогу, куда направилась герцогиня Херк.

Он молчал только потому, что знал – расколись он сразу, герцог не поверит.

Но завтра с утра Янг расплачется и выложит как на духу: Чайду – мерзкая фея, которая своими отвратительными чарами околдовала герцогиню и утащила ее туда, где роятся все мерзкие феи.

В пучины озера Хаттикен.

И герцог сожрет эту ложь и не подавится.

Янг оставил пустую миску и облизал ложечку.

Потому что это такая сладкая ложь.