Текст книги "Васка да Ковь (СИ)"
Автор книги: Аноним Эйта
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
"Если бы ты знал, ты бы даже не оставил мне амулет", – Горько сказал Фылек, – "Я ведь тоже не приоритет"
К сожалению, нельзя было соврать. Сейчас мальчишка бы почувствовал любую фальшь.
– Да. – Просто сказал Васка. – Тогда – не был.
Фылек попятился было, чтобы убежать, но Васка удержал его за плечо.
– Я дам тебе возможность поступить иначе. Оказаться на моем месте и остаться рыцарем из сказок. Думаю, это будет честной платой за все то, чего я не сделал.
"Как же ты это сделаешь?" – Едко усмехнулся мальчишка.
– Дам тебе свое имя. Отошлю в школу, в которой я учился. И ты возьмешь оттуда все то, что захочешь взять. Я готов оплатить любого бога, любую специализацию, собственного коня... – Васка почесал затылок, – Хотя ты должен понимать, что у меня пока не так много денег на второго роскошного скакуна. Хочешь кого-то уровня Шалого – бери Шалого.
"Твоего коня?" – Округлил единственный глаз Фылек в непритворном восхищении, но тут же опомнился, вздернул нос, – "Мне не нужны твои подачки!"
– Ты не совсем верно понял, Фыль, – улыбнулся Васку уголком рта, – это извинения. Прими мои извинения. И... не убегай, если сможешь. Подумай, пожалуйста, ладно?
Васка оставил мальчишку в конюшне, надеясь, что у него хватит мозгов согласиться, но, конечно, совершенно случайно забыл дать ему денег на фураж. Завтра сходит, а сегодня нечего искушать.
Он и не заметил, как оброс обязательствами, как старый пень трутовиками. Он не знал, плохо это или хорошо. Пожалуй, все-таки, хорошо: он еще помнил, как ехал по дороге в одиночестве, и казался себе никому не нужным раскисшим кленовым листом, который прилип к чьему-то окошку. Теперь у него хотя бы есть, чем заняться.
И Ковь Эху не бросит. Как бы она не ворчала, как бы не ругалась, уж Васка-то видит, что она крепко к девочке сердцем прикипела. А в замке условия все-таки получше, чем среди ее шумной родни, ее родню, если подумать, даже упырь не перещеголяет, да и лесок у нее рядом с деревней есть, вот и не случится никакой деревенской свадьбы ближайшие года два. А потом еще что-нибудь произойдет...
Васка даже замечтался, что сухарь-Ложка влюбится в Ковь, возьмет ее замуж и Васка будет тетешкаться не просто с Эхой, а с самой что ни на есть почти родной племянницей... а потом и родные пойдут...
Ну не может же быть что-то настолько страшное и непобедимое, как Ложка намекает. Справятся как-нибудь общими силами, как справились с маньяком и лесовиком. В крайнем случае, просто убегут – только их и видели, подумаешь, замок! Хотя это, конечно, уже не серьезно. Скорее просто выдержат небольшую осаду или вроде того... Ложка достаточно умен, чтобы вывернуться из чего угодно, и образование имеет соответствующее. А Васка поможет.
Все поженятся, а Васка будет подносить браслеты, и солнышко, и голубое небо, и никаких тебе проблем, полное взаимопонимание. И Фылек закончит рыцарскую школу с отличием, но на войну не поедет, потому что она кончится.
Замечтался настолько, что чуть не запнулся о Кирочку, которая появилась как из под земли, и тут же схватила его за руку. Васка досадливо поморщился: Ха, ну за что ему столько детей! Хоть бы один был его собственным, хоть понятно было бы, зачем он с ними возится.
– Я тут подумала. – Сказала Кирочка.
– Поздравляю.
Васка понял, насколько он устал, раз уж скрывается в розовых мечтах от суровой реальности. Но от суровой реальности не скроешься, вот она, в лице Кирочки. Открывает рот, полный треугольных зубов, чеканит:
– Кроме твоего брата убить труп было некому.
– Ха-свидетель! – Простонал Васка, – Ну вот только-только исправилось настроение... Видишь, Кирочка, вот это вот солнышко? Вот этих вот птичек? Они щебечут о любви, а ты...
– Сейчас поздняя осень. – Фыркнула Кирочка. – Они щебечут о том, что хотят жрать.
– ...убила момент напрочь. – Упавшим голосом сказал Васка. – Понимаю я. и что?
– Неужели ты не хочешь выяснить, почему?
– Кира. – Серьезно сказал Васка, – Пойми, если мой брат, подававший огромные надежды законник, а ты должна бы знать, что законники – самые склизкие существа в Мире, сам не захочет мне рассказать, зачем он убил труп, то я, безнадежный дубоголовый рыцарь, сам не смогу выяснить.
– А если тебе поможет остроумная русалочка? – Белозубо улыбнулась Кирочка, – Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, позволь мне поучаствовать в расследовании!
– Каком еще расследовании?
– Ну и ладно. – Буркнула Кирочка. – Но ты не сможешь закрывать глаза вечно. И тогда ты обратишься к кому? Правильно, ко мне, потому что твоя Ковь влюбилась в Ложку по самые по уши, и не в состоянии относиться к нему критически, во-о-от!
– Что-что она сделала? – Васка даже остановился.
К воплощению розовых мечт в реальность он почему-то оказался не готов.
– Ну, я подумала, почему она себя так странно ведет, да? И немножко с ней поговорила, а еще последила, и я тебе говорю, влюбилась! Потому так на руках его зависала, что влюби-и-илась!
– Кира. – Сказал Васка медленно. – Когда ты за ней последила? Около трупа? Извини, но вряд ли там вообще можно было что-то увидеть.
– Хочешь сказать, что русалки – неисправимые романтичные дурочки?
– Заметь, не я это сказал.
Кирочка закатила глаза.
– и этот человек только что загибал мне про птичек! Ну тебя. Все равно меня не остановишь.
– Главное, помни, как он метает ножи! – Крикнул Васка в ее стремительно удаляющуюся спину.
Удержать ее он не пытался.
Попробуй, запрети что-то ребенку, даже если формально это уже и не совсем ребенок. Ну нет, это верный способ раззадорить ее еще больше. Пусть делает что хочет, вдруг и правда узнает что-нибудь полезное? А он, если что, сделает вид, что он тут не при чем.
И правда, может сработать.
Почему бы не попробовать?
Уже пять дней Ковь валялась и поплевывала себе в потолок.
Оказывается, если ты бедная, несчастная, завалила упыря и очень переживаешь по этому поводу, то у всех остальных разом просыпается совесть. И Кирочка комнату прибирает – любо-дорого, и Фыль вон яблок где-то натырил целый мешок. И даже Васка как-то внезапно освоил готовку, хотя сколько Ковь его помнила, все делал вид, что не умеет, а при попытках Кови научить его хоть кашу варить бесстыже жег крупу... а уж как у него взрывались яйца – это просто песня была... Сначала медленно, гулко: бах, бах, бах, а потом остальные друг за дружкой бахбахбабабах! Ковь как будто снова выпихнули на полигон к боевикам, она чуть не поседела – а это Васка яйца в чугунок закинул и на огонь повесил. И, главное, потом смотрел такой хитрющими своими карими глазами и тянул: "Я все сделал как ты сказала.... Что? Вода была нужна? А я не зна-а-ал... Ну, не дается мне готовка, не мужско-о-ое это дело". Ничего, в замке ему, видимо, родные стены помогли: с третьего раза и суп неплохо вышел, а кашу этот гад наверняка еще в Кьяксоне освоил. Все те три вида, которые воины в походах едят. Там-то баб не было.
А обе неудачные попытки супа Ковь прямо в окошко и выливала, она в растрепанных чувствах, что чужие жалеть, из вежливости давиться? У Васки на то чужие дети есть – не свои, не жалко.
А Ковь держалась на яблоках. Хорошие яблоки, хоть и мелковаты, да и надоели до оскомины... К тому же, Васка их как-то, забывшись, ранетками назвал, и Ковь заподозрила, что объедает Шалого. Как-то даже не определилась, как к этому относиться – Фыль же от чистого сердца, все-таки...
А еще Васка у Кови еще вечером первого дня тактично отобрал, мол, что-то у тебя, бедная, ручки дрожат, давай-ка я подержу, а так потом Кирочке передал и теперь они ее по очереди пеленают. В основном, конечно, Фыль – Кирочка из него веревки вьет. А Эха даже не протестовала – предательница!
И Ковь никто не трогал.
Может, и рады бы потрогать, но она что, дура, что ли, из комнаты выходить? Ей и так хорошо.
Вот и сидела Ковь в комнате пятый день. И было скучно. И никто ее не вытаскивал. Пробовали уже. На третий. Она тогда свое отражение в бадье с водой увидела и чуть не спалила те жалкие остатки волос, что у нее остались. Смешное дело: вот, думала же совсем недавно, что неудобно, отросли слишком, даже в хвостик, как Васка когда-то делал, не соберешь пока, в глаза лезут, резать надо... спалила, очень теперь удобно, вообще ничего никуда не лезет. Нечему лезть-то.
И сразу так обидно стало почему-то. У всех нормальных баб в ее возрасте четыре косы, дом да дети, а она что? Головешка обгорелая, вот что! С чужими детьми и краденой козой таскается по дорогам, в чужом замке живет... Даже у Ложки... да что так у Ложки, даже у Васки коса есть! Ковь как вспомнила его рыжую косицу, так это и стало последней каплей, чуть не разревелась...
Вот так Ковь Киру и шибанула с расстройства электричеством немножко, она-то не хотела, случайно вышло, пол был мокрый, и Кирочка мокрая, ну и... с тех пор никто Ковь и не дергал. И еду Кирочка носила, она мертвая, ей-то ничего не грозит. Глазик подергается немножко и пройдет.
У Кови всегда после перенапряжения с огнем начинались проблемы с огнем бездымным. Как икота после истерики. А тут еще и все остальное навалилось...
А разве ж она виновата? С чем не родилась, то дали. Она что, о силе просила? Да ни разу, она что, дура, что ли? Много силы – много печали, хуже только знания, от них в голове совсем уж лишние мысли заводятся. Вот, сеструха ее, она тогда без огня вернулась. Когда Ковь ее в последний раз ее видела – нянчила третьего, четвертого носила, мужа строила... Чем не счастье? А что Кови недоступно – так тем желаннее. Но кому вообще нужна магичка? Для своих, деревенских – она выскочка непонятная, опасная и заумная. Может и прижилась бы, вернись она сразу после Академии, лишь иногда просыпалась бы среди ночи и по городской жизни тосковала, но прижилась бы, и стала бы как сеструха... А сейчас... Непонятно чего хочет и о чем думает. Где шлялась столько, что делала, что у нее за душой... Нет, дома-то ее примут, но и только. Будет век при матери старой девой жить. Да и что уж тут – сама Ковь уже в деревне не уживется. Тесно там, скучно, это хуже, чем пятый день в комнате сидеть, силу усмиряя, потому что на всю жизнь.
А для таких, как Ложка, она деревенщина неотесанная, подумаешь, магичить умеет... Кость широкая, кожа солнцем пропеченная, для работы рожденная, и под обгрызенными ногтями земля!
Да и люди сытые да безбедные магичку не примут, кем бы они ни были. Магия от Ха, магия заносит в жизнь хаос, как срамную болезнь, и уж не выведешь: не зря же Отец-Солнце заповедовал с магией не вязаться. С магиком поведешься – бед наберешься. И только... А те, что в беде, с бедой справятся и забудут и беду, и вытащившую магичку с легким сердцем. Зачем плохое помнить?
Вот к чему был этот бум свадеб на последних годах обучения. Ковь помнила, как спросила подругу, зачем той замуж так рано, да еще и за боевика контуженного и услышала вполне логичное: "А куда еще?" Тогда Ковь, дура романтичная, не поняла вопроса. Попыталась что-то про любовь сказать, подруга же боевика своего любить не любила... а та только грустно смеялась. Просто раньше все поняла – вот и все. А Ковь понять не успела...
Так и болтается теперь где-то между, с отщепенцами, которые и сами не знают, кто они, откуда и чего хотят. И куда бредут, и зачем – того не понимают, наугад выбирают и кривая сама выводит. Навроде Васки. Это он с ней не путешествовал, это он так домой кружным путем возвращался, и Ковь знала, знала, знала, что кончится все его замком, и этого боялась...
И вот. Сбылось.
И от осознания волосы так и трещали, и искры так и сыпались во все стороны. Васку-то вывело, и что же, Ковь одна останется? Не жить же вечно приживалкой в чужом замке?
Так что Ковь не просто так из комнаты не вылезала. Она спасала всех остальных от собственного общества. Очень полезное занятие.
Только вот с него выть хочется.
И скучно.
Кирочка вроде книжек принесла, целую огромную стопку, но по своему вкусу: все какую-то ерунду про призраков и восставших мертвецов. Кто бы ей сказал, что после того, как одного упокоил, про других читать совершенно не хочется... Ковь вот сказала и весьма витиевато, но Кирочка, вместо того, чтобы устыдиться, обиделась, глазом нервно потикала, развернулась и так с Ковью разговаривать и перестала.
В общем, почти единственным полезным развлечением было пропускать между пальцами тоненькие ниточки-молнии. Когда с пальцев срываться перестанут – можно будет и выйти. А что в комнате грозой пахло – так Ковь окно открыла, и сразу запахло еще и гнилыми осенними листьями, и сырой землей... осенью.
С осенней прохладой Ковь боролась радикально: сидела в старых, вытертых на коленях, зато очень теплых и удобных штанах поверх других штанов, модных таких, в облипочку, которые она в Академии когда-то носила, и которые на ней теперь болтались, как на вешалке, и Васкиной куртке поверх рубахи.
Чтоб она еще раз доверила Васке купить себе куртку! В ней Ковь могла только сидеть, потому как стоило ей встать, и куртка тянула ее плечи книзу, как будто на спину Кови взгромоздились все грехи Мира одновременно, да еще и друзей позвали. В кожаной куртке должно быть меньше железа, как бы еще Васке это объяснить и на крик не сорваться...
Ковь совершенно не ожидала, что в дверь кто-то постучится, и потому вздрогнула от внезапного звука, и молния красиво ушла в потолок. Захотелось впасть в детство и затопать обеими ногами сразу: у нее же получалась! Если бы ее не сбили!
– Ну? – Рявкнула она.
Тишина была ей ответом. И еще один стук.
Ковь напряглась.
Васка стучал быстро, дробно, и почти сразу открывал дверь, чисто символически прикрывая глаза ладонью на всякий случай. Кирочка вообще не стучалась – зачем? У стука Фылека тоже был совершенно другой ритм...
– Э-э-э... – Наконец неуверенно протянули с той стороны двери.
Кови захотелось провалиться под землю вместе со своими дурацкими штанами отвратительно-грязного болотного цвета и короткой подгорелой щетиной вместо русых кос до пояса толщиной в Васкин кулак.
Почему-то рядом с Ложкой ей хотелось либо провалиться, закопаться и исчезнуть, чтобы он ее не видел, либо наоборот, выпендриться покруче, чтобы уж точно заметил.
А тут сам пришел. Хотя... вряд ли по своей воле.
– Э-это. Входите. Не заперто. – Выдохнула Ковь, пряча молнии.
Те вдруг стали послушными, как котята, и исчезли почти без усилий, ощутимо кольнув напоследок кончики пальцев. Зато ладони вспотели, и сама Ковь выпрямилась, несмотря на давящую куртку, предвкушая первое за несколько дней развлечение.
И Ложка осторожно приоткрыл дверь и проскользнул в комнату. Коротко, кивком, поздоровался.
– Вам тоже не хворать. – Протянула Ковь.
И тут Ложка сделал то, чего Ковь уж точно не ожидала. Это, наверное, был какой-то очень сложный поклон, к тому же Ложка пытался, кажется, что-то еще сказать на ходу... В результате он выдал достаточно странную последовательность движений (Ковь даже посмотрела, не встал ли он случайно босыми ногами в лужу, как давеча Кирочка. Нет, совершенно сухой пол, и неплохие, хоть и потрепанные сапоги) замер в какой-то совершенно невообразимой позе. Ковь почему-то вспомнила, как играла в детстве с остальными в "замерзайку" и как все старались перекривлять соседа, а потом замирали, когда водящий неожиданно выкрикивал "зима". А потом прохаживался меж остальных, выбирая самую нелепую и смешную фигуру...
Ложка бы выиграл всю сосновую смолу. Вот точно, обчистил бы карманы приятелей Кови до донышка, всего лишь повторив всю эту сложную последовательность вроде бы поклонов, полуповоротов и жестов и вот так вот замерев.
Ковь рассмеялась.
– Это что?
Ложка скользнул рукой к карману, достал оттуда бумажный комок и швырнул им в Ковь. Тот попал ей прямо в лоб и отскочил в руки. Ковь могла поклясться, Ложка специально целился.
"Поклон. Церемониальный. Извинения".
Написано было заранее, красивыми зелеными чернилами. Завитушка на букве "и" была бы произведением искусства, если бы за ней не проглядывала замаскированная клякса. Переписывать набело – для слабаков, надо же изощриться, ага.
– А это точно извинения? – С опаской спросила Ковь, – А то мне уже как-то грохнулись на колени, я так рыцаря себе завела. У вас это семейное? Откуда вы вообще выкапываете эту пропылившуюся ритуальную древность?
Ложка отвечать не спешил, стоял себе. Кови захотелось хлопнуть его по плечу и сказать "весна". Вдруг отомрет? Хм, а неплохая же идея! Она подумала несколько секунд, подыскивая волшебные слова, которые подошли бы для детей старше десяти.
– Ну-у-у... извинения приняты?
Пусть, скорее всего, его вынудили извиняться, но все равно приятно. Не каждый день аристократы перед Ковью спину гнут. Васка не в счет, Васка башкой повернутый, в нем от аристократа – только меч. А еще гордость, которая как медведь-шатун – разбудил, сам виноват, что голова под куст укатилась...
Ложка выпрямился моментально. Как будто палку проглотил. Кажется, он выше Васки, вот ведь чуден свет... Хоть в плечах и ощутимо уже.
И пошел на выход.
Так же внезапно, как пришел. Нет, понятно, разбудили человека среди... бела дня, вон, даже косу заплести нормально не успел и в узел подколоть, заставили идти извиняться к незнакомой бабе, шантажируя невесть чем, но хоть бы сделал вид, что сам пришел!
– Ты... Можно же ты? Раз виноватый, ага... – Заторопилась Ковь, от которой решительно уходило ее внезапное развлечение, – Ты зачем вот этот вот танец ужаленного в хвост енота изображал? Достаточно было просто... Достаточно просто... ну, рассказать. Объяснить, типа, как так вышло. Ну, или просто вон той записочки зелеными чернилами – мне б хватило.
Ложка остановился на полпути к двери, смерил Ковь недоверчивым взглядом. Достал из кармана знакомую книжечку.
И снова в лоб. Ковь специально не уворачивалась. Точно – целился!
"Я уже объяснял, почему я не намерен рассказывать".
– Да вот как-то недосуг было слушать. – Пожала плечами Ковь. – А, ладно, забыли, так забыли, принято, так принято. Но кто старое помянет, тому глаз вон. К тому же хороший человек упырем не поднимется, так что, наверное, туда ему и путь-дорога... Только вот... – Ковь судорожно вздохнула, с трудом проталкивая в легкие холодный воздух, – Только вот... Ты меня тоже пойми, вы поймите – это мой первый труп. Я не Васка, этот с Кьяксона вернулся отмороженный, ему что живой, что мертвый – взмах железкой разница. Я...
И она развела руками. Вышло, наверное, жалко и беспомощно.
– ...не могу вот так просто. Так что... ну, тебя ж все равно Васка заставил, ты того, передай этому интригану-недоделке, я пока выходить не хочу. Пусть дальше супы варит, последний неплохо вышел. Съедобный даже.
В этот раз бумажка прилетела прямо в руки.
"Если я не хочу извиняться, брат бессилен. Я действительно виноват; впрочем, инцидент исчерпан. Кстати, как я стал Ложкой? Было бы интересно знать, чтобы больше так не промахиваться".
Ковь пожала плечами.
– То есть, все-таки, уговаривал. Но мы-то гордые, мы бы и сами пошли, просто так совпа-а-ало, – издевательски протянула она. – Все просто, господин Ложка, твое имя просто невозможно запомнить простому смертному. Только легендарным сказителям, которые про древних бают, они-то вечно языки выламывают заради имен, и твое имечко прям под стать будет.
Следующая бумажка щелкнула ее по носу.
"Шеложкитерох Диерлих"
– Думаешь, хоть так запомню? Это вряд ли. С именем у тебя родители промахнулись. – Вздохнула Ковь. – Бедный твой прадед... Бывает. А что, мое имечко прилипло? Какая жалость, но я только с тухля... Кирочкой поделилась по секрету, если тебе нужно выдрать у кого-нибудь язык за позор твоего древнего рода – лови ее, она тут трепло. Все равно она со мной не разговаривает, не жалко.
Записку с насмешливым "Надеюсь, девичьей памяти хватит запомнить" Кови пришлось выпутывать из волос. Нет, он точно издевался. Вроде бы и не из чего выпутывать, а он ухитрился в почти единственную уцелевшую прядь попасть, которая чубчиком торчала надо лбом.
Страстишка издеваться над бедными-несчастными девушками – это у них семейное, ей боги! Ковь кольнуло раздражением: к волосам прикасаться было неприятно.
– Боюсь, не хватит. – С притворным расстройством вздохнула она. – Так, побалакали – и ладненько. Вали из девичьей светелки!
– Э-э-э...
– Ва-ли. – Тут Ковь вспомнила кое-что, и, понимая, что хуже не сделает, недолго думая, сменила гнев на милость, – Стой! – Ложка остановился, взявшись за ручку двери, – Седину закрасить надо?
Этот недоуменный взгляд был лучшей наградой. То-то же, не только Диерлихи умеют издеваться!
– Ну, что? – С видом оскорбленной невинности выдала Ковь, – Твой брат у меня краску таскает, а рассказал про твои проблемы – так я для тебя басмы прикупила. Чтобы не с пустыми руками в чужой дом... Потом, правда, мы друг друга недопоняли, а потом упырь... но ты ж извинился. – Ковь встала, подошла поближе, склонила голову на бок, отгоняя от себя мысли, как нелепо сейчас выглядит, ухмыльнулась, – Мы ж друзья?
И протянула руку.
Распахнувшаяся дверь ударила Ложку в спину. Тот пошатнулся, но устоял, и руки подать не успел. Ну, то есть Ковь очень надеялась, что поэтому. Но за мгновение до этого у Ложки как-то неуловимо знакомо исказилось лицо, и Ковь даже успела подумать, что довела Васкиного брата до точки кипения. Переборщила. Так что надежда была слабенькая и совершенно нежизнеспособная.
Ворвавшаяся Кирочка обвела хмурым взглядом Ковь, Ложку, прижала покрепче хнычущую Эху и выдала:
– Дяденька, тетенька, хва... а-а-а, у меня де-жа-вю. Могла бы хоть не Диерлиха для разнообразия... Вот. У тебя! – Она ткнула пальцем в Ложку и тот даже попятился, такой у нее был решительный вид, – Бумага есть? Грифель? Можешь молчать, если так хочется – есть, конечно. Вся комната в записках, Ковь, я больше за тебя убираться не буду, так и знай. Вы! Двое! Мне скучно, я хочу играть, а Фыль уехал с Ваской за припасами. Так что со мной будете играть вы! На!
Губы надула, ножкой топнула... Эху Кови отдала – как-то слишком поспешно. Мелкая сразу хныкать перестала, загугукала радостно, руки к Кови потянула...
Ковь присмотрелась, механически принимая ребенка: жабры у Кирочки пульсировали, отчаянно прогоняя воздух, привычно пахнуло тухлой рыбой... Слишком много зелени в волосах, слишком блестят глаза. Проверила лоб – горячий. Под тонкой шелушащейся кожей можно прощупать чешую.
– Все нормально?
Русалки не простужаются. И не болеют. Тут что-то другое. Раз уж Кирочка обиду свою забыла и к Кови пошла. А обида была крепкая...
– Ерунда. – Отмахнулась Кирочка. – Но – хочу играть. До смерти хочу!
Ковь кинула на Ложку извиняющийся взгляд, пожала плечами. Тот кивнул, соглашаясь. На лице – ни следа недавнего гнева. Будто Кови просто показалось. Да и на Кирочку он посмотрел... с сочувствием?
– Хочу играть в корабли и палубы! – Заявила Кирочка через несколько минут, когда все устроились и приготовились внимать ее капризам.
Ковь сидела на кровати, Кирочка угнездилась у нее на коленях, привалившись горячим затылком к груди и вцепившись в левую руку. Ногти ее ощутимо давили на кожу, но не настолько, чтобы проткнуть, так что Ковь терпела. Ложка развалился на кресле, закинув ногу на ногу. Он, видно, тоже сделал какие-то свои выводы и, не слушая Кирочкиных возражений, закрыл окно, так что в комнате стремительно теплело, и Ковь уже сбросила куртку.
Вспомнила, что так и не вернула Ложке одолженную жилетку, но махнула на это рукой. В следующий раз. А то Эха под боком у Кови как-то сразу заснула и будить не хочется. Ну да, если ее на Киру оставили, то она за день хорошенько нарыдалась... А Кире, наверное, обидно. Всегда обидно, когда тебе напоминают о недостатках, а уж когда о таких... А с Эхи что возьмешь? Она не замолчит из такта, она просто не хочет, чтобы ее нежить качала. Вряд ли сама понимает, чего рыдает. Мелкая еще. Хоть и сильна будет, когда подрастет: Ковь уже предвкушала это развлечение. Себя в детстве помнила, умножала раз в пять – и предвкушала...
– Ты! – Кира ткнула пальцем в Ложку, – Разломи грифель и дай бумажку!
Ложка, не споря, просто достал из карманов второй и кинул Кире в руки вместе с книжечкой, из которой предварительно выдрал листок и для себя. Вот ей он в руки целил, а не в лоб, ну что за ерунда такая?
Правила этой детской игры никому было объяснять не нужно, а через некоторое время Ковь даже увлеклась. Ложка оказался умелым противником, как будто мысли читал, череп ее насквозь просвечивал своим пронзительным синим взглядом, корабли так и гибли, но и Ковь была не лыком шита...
Кирочка пригрелась и заснула, успокоенная, у Кови на руке. До того пыталась иногда давать советы, но ведомую ей эскадрилью быстро разбили. Она разобиделась, но как-то не всерьез, и просто стала слушать, как играют взрослые. Вот и разморило... И пахло от ее русых волос мылом, как от обычной девочки. И ноготки разжались...
Что-то с ней было неладно. Но да с кем было ладно? С Фылем? С Фылем Васка разбирается. С Ваской? Все никак не разберется, что с братом делать. С Ложкой? Этот вообще мутный какой-то. Вроде бы и готов пойти навстречу, Васке слова поперек не сказал, но чувствуется, что есть в нем эта граница, за которую лучше не заходить. И если по Васке сразу видно, когда ты до предела терпения добрался, то по этому попробуй, разбери! У него и меча-то нет, чтобы хвататься и пальцами белеть, и голоса – чтобы подводил... и до самого предела он будет вежлив и предупредителен.
И кинжал в спину метнет вежливо.
– Ка-девять!
– Попах! – Отмахнулся Ложка огорченно и замер столбом. Выпрямился, как палку проглотил. Опять.
Ковь сделала вид, что ничего не заметила. Продолжила:
– Ка-десять!
– М... Мымо!
Ну вот, теперь с Ложкой чуть ладнее. Ковь улыбнулась себе под нос, погладила мягкие волосы Киры.
Все образуется.
Обязательно-обязательно.
Хорошая игра. Теплая такая. Наконец-то тепло и перестало пахнуть грозой: вот ведь дура! Сама себе проблем наделала, и радуется, что кто-то за нее исправил...
Не кто-то.
Уж себе-то врать какой толк? Хватит уже. "Почему-то", "как-то так получается", ага. Вроде не маленькая уже, должна знать, что значит, когда от мужика то в жар, то в холод кидает и хочется под руку подластиться, как кошке драной, и страшно – ну как оттолкнет? Либо больна, либо влюбилась – а Ковь не больна. Хотя лучше бы заболела. Не хочется в этом признаваться, ни себе, ни кому-либо вообще – но что уж тут поделаешь?
Ковь украдкой посмотрела на неуловимо изменившееся Ложкино лицо: он наконец-то и вправду увлекся игрой, и сразу куда-то подевались тени из-под глаз, перестали сжиматься упрямо тонкие губы... Что уж греха таить: она рада, что ее проблемы решил Ложка, что он вообще сидит напротив и играет с ней в игру для малолеток – как с равной. И что хмуриться перестал – рада. Невеликое, вроде бы, достижение, а душу греет больше, чем закрытое окно...
Кирочке было спокойно.
Не зря она к Кови пошла. Теперь грелась в чужих положительных эмоциях, отогревалась. Смотрела одним глазком сквозь дремоту, как увлеченно играют взрослые и тихонечко радовалась тому, что никто не ссорится, не ругается и не вспоминает лиха. А благодаря чему? Благодаря ее, Кирочкиному, вмешательству.
Вот и Эха замолчала наконец, заснула, посапывает сладко. Такая же тварь, как и сама Кирочка, ну, наполовину – а нос воротит, как же! Орет и орет, хотя что Кира ей сделает, вот что? Хотя мелкая еще, рано ей хоть что-то понимать. Много она сама понимала, когда ее река разбудила? Эха иллюзию упыриную разрушила чистой силой на инстинктах – и молодец, за то Кирочка этому незатыкаемому фонтану рева, слез, соплей и слюней даже благодарна.
Одна бы Ковь не справилась. Сострадательная слишком. Сострадательными легко управлять. Не только упырям, но и вообще. Вон, Эхой обзавелась. Кирочке помогла. А все из-за сострадания своего.
Кирочке было хорошо у Кови на коленках. Ковь вообще – теплая.
И тут вернулись Васка с Фылеком – не одни.
Взрослые отложили игру, разбудили Кирочку и пошли встречать. Ту, еще одну. Которая с Ваской приехала.
Ложка ее через окно увидел и подскочил. А Ковь – за Ложкой, как на ниточке. Только задержалась чуть, Эху взять.
А Кирочка за ними, любопытно же!
И вот, смотрит. Красивая. Рыжая такая, не как морковка – золотистая, что ли. Глаза большие, янтарные, чуть раскосые, губы пухлые, краснющие, носик чуть вздернут... Груди платье почти не скрывает, задницу тоже облегает плотненько, сапожки на точеных ножках – как перчатки. Ох, утони в их реке такая вот куксья морда, не было бы у сестер ни шанса. Хотя как посмотреть еще: сестер-то больше.
Даже Фылек вон как глаз таращит... а, нет, и слава Ха – это он дамское седло в первый раз видит. С ее то платьишком нормально не сядешь, только боком... Вот Фыль деревенщина-деревенщиной, хоть и городской! Неужто и правда не видел, раз так пялится? Вот Кира видела. У Милы было дамское седло, последняя столичная мода, Гарпия выписала, а Мила все нос воротила – Кира помнит.
И так сжало сердце в тоске по сестре да по брату...
Но она все правильно решила. Не даст она им подумать, что в реке лучше. Не даст и все. Пусть предательницей считают, но в реке их больше никто не ждет. И сестрицам, и батюшке Кира строго-настрого наказала, чтобы не принимали.
Васка с коня слез... почему-то не с Шалого, на Шалом ехал Фыль. Наверное, попросил покататься, Фыль рассказывал, Васка и подарить обещал... Только Фыль о таком никогда не попросит. Потому что и без Васкиных слов понимает, как ему повезло с Ваской.
Вслух не скажет ни за что и никогда, мальчишка упрямый, но – понимает.
И Васка мог бы и помолчать, Фыль и так знал. Ему не обязательно было слышать, но больно. Кирочка утешала потом немножко.
– Шлюха. – Тихонечко обронила Ковь рядом с Кирой, поправив резким жестом перевязь с Эхой.
– Почему? – Не преминула спросить та.
– Вон, видишь? На руке, под рукавом, браслетик. – Фыркнула Ковь. – Шлюший знак.
Это ж как надо было напрячься, чтобы браслетик тот увидеть! Кирочка вот так и не рассмотрела. Правду говорят, у ревнивой бабы глаз орлиный, а Ковь и раньше на зрение не жаловалась.
А запах ревности Кирочка за милю чует. Еще бы, ревность половину русалочьего племени сгубила и до реки довела, так что его многие русалки знают. А Кирочка еще и тренировалась, все пыталась в Гарпии или Моли тот застарелый отголосок вынюхать, который ее мать до смерти довел. Не вынюхала, потому что и не было ничего...
Но Ковь-то не Гарпия. Та как скала была, непоколебима. Мила орет – она спокойна, Елль здоровается, она "сыночек!"... Ковь вон вообще себя не контролирует – волосы очень уж характерно потрескивают. А все почему? Потому что рыжуха со своей кобылы изящно так слезла, сапожки в осенней грязи умудрившись не запачкать, и Ложке на шею – вись!
