Текст книги "Васка да Ковь (СИ)"
Автор книги: Аноним Эйта
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
Главное, держать меч в кулаке, как дохлую крысу за хвост. Васка даже скосил глаза на меч, как будто боялся, что он сейчас вырвется и убежит.
– Сунь обратно, – рассмеялся Горелый, – пока всех тут не порубал. Откуда ж у тебя такая солидная железяка, брат?
– Да вот шел я мимо трактира, и Ха мне и говорит: зайди мол, возьми, хозяину не нужно. – Васка развел руками, заставив одного из похитителей попятиться, и со второго раза вогнал меч в ножны. – Я-то парень простой, Ха шепнул – я сделал.
– А ну как не сделаешь?
– Ну так накажет. Меня... и всех, кто под руку попадется. Он, – Васка снизил голос до полушепота, боязливо оглянувшись на небо, – серди-и-итый... Слушай, пди сюда, какой секрет скажу!
Горелый, посмеиваясь, подошел.
– Ну, давай свой секрет, братец.
Какой же заманчивой казалось идея дать ему под дых, скрутить и взять в заложники!
– Не хочу я с вами идти... – Горячечным шепотом выдохнул Васка в доверчиво подставленное ухо, – Ой, не хочу! И баба мне эта даром не сдалась. Но Ха сказал – я сделал. Я ж человек подневольный – все под его дланью ходим, да к моей холке длань поближе. А от твоей, сталбыть, подальше. Счастливчик ты... пока твою холку не намылили.
Вот здесь он позволил себе нотку угрозы.
Горелый понятливо кивнул.
– Ребя, возьмем с собой братца?
Спиной к нему встал.
Эх, пропал, пропал в Васке бродячий комедиант... А в Кови – пороховая бочка. Если б она была в сознании, не пришлось тут со всяким отребьем раскланиваться, блаженненького играть. Она и магичкой сильна была, а недоученной магессой еще сильнее стала.
Да вот только парней кто-то явно об этом предупредил.
Кто?
Из своих же кто-то... Служанка?
Васка не мог вспомнить, как именно выглядела эта серая мышь: волосы, вроде, коричневые, их еще из вежливости зовут каштановыми, стянуты в узел; лица он и не видел, голоса не слышал; платье аккуратное; идеальная служанка.
Идеальная крыса?
Решено. Отныне будет брать в дом лишь дам эпатажных, из тех, за которыми за три улицы молва тянется. Тех, кого каждый день обиженные жены поносят и в Храмах не любят. Потому что такую узнают и в серой робе, и под маской; такая не скроется из дома легко и незаметно, как это наверняка уже сделала последняя Ложкина служанка.
– Да возьмем. – Басом ответили горелому как-то слишком близко, за спиной.
И Васка получил сокрушительный удар в висок. Последнее, что он услышал, перед тем как упасть в дорожную грязь, было:
– Шугай сказал – дружок это ее, хозяину брательник. Так что возьмем, как не взять? Только шепот приглушим.
Фылек боялся Шеложкитероха.
Потому что Шеложкитерох был страшный человек.
Никто, кроме Фыля, не замечал этого. Не замечал, как точны его движения. Не замечал, как любовно он поглаживает свои метательные ножи, прежде чем сунуть их в рукав. А вот Фыль замечал. И знал, что он не промахивается.
Никто не замечал, как страшно темнеют его глаза в минуты гнева. Как едва заметно дергается уголок рта на неподвижном, бесстрастном лице, когда нож с глухим звуком попадает в цель.
Фылек видел обгорелый труп и нож, вошедший под лопатку – в сердце. Второй раз. Но он понял, что именно увидел, лишь когда другой нож в другой день вонзился даже не рядом – в мишень, нарисованную на двери кабинета.
"Подай нож", – лениво сказал тогда Шеложкитерох.
И Фылек вытащил тот из глубокой узкой щели в дереве. Как из ножен.
Но он никому не говорил об этом страхе. Из взрослых. От Киры ничего невозможно было утаить. А вот все остальные были слепы.
Ковь ничего не замечала, потому что была влюблена в него. Она называла его Ложкой, желая дотянуться, и она придумала себе того странноватого, замкнутого Ложку, до которого обязательно дотянется.
И Шеложкитерох играл для нее Ложку. Это было даже страшнее, чем ножи.
Потому что рядом с ней он преображался почти полностью. Он больше улыбался. Он переставал экономить силы, его движения теряли четкость, он казался мягче...
Но нет-нет, да проглядывало то самое "почти" – резкий жест, жесткий взгляд, и Фылек вздрагивал, понимая: его снова чуть не провели. А Ковь ничего и не заметила.
И однажды она повернется спиной.
Как тот... мертвый. Закутанный в старую простыню, как в кокон. На его лице не осталось эмоций, все стер огонь, но Фылек почему-то был уверен, что там раньше было удивление. Непонимание – как?
А если повернется спиной Ковь, то и Васка потеряет последние крохи осторожности.
Васка называл старшего брата Китом, и Шеложкитерох играл для него Кита. Уставшего, растерянного, запутавшегося человека. И такой Кит вил из брата веревки, а тот не замечал. А если и замечал что-то не то, то не обращал внимания. Потому что Ковь была с Ложкой счастлива, а счастливая Ковь развеивала и Васкины страхи.
Кира легко почуяла страх Фыля, но сама она совсем не боялась Шеложкитероха. Когда Фыль поделился с ней причинами страхов, она лишь рассмеялась. Пожала плечами. Сказала, что видела маски и похуже. Что на месте Фылека она больше боялась бы русалку, которая однажды съела его глаз. Она считала себя чудовищем и других чудовищ не страшилась. Она говорила: "Зачем мертвой бояться за жизнь?"
И учила Фыля смотреть и видеть, и слушать и слышать. Даже мертвой старалась быть полезной. Бесконечно извинялась за его спасение. Но, как бы Кира не была внимательна, она не видела для себя причин, по которым ей стоило бы бояться.
И не боялась ничего.
Зато Шеложкитероха боялась Сестренка. Она называла его Шелли, не желая признавать, что он давно вырос из своего имени. И это нежелание выдавало ее с головой.
Сестренка говорила много красивых слов, но Фылек видел за ними совсем другое. Не желание помочь, которое она так тщательно играла, а желание отомстить. Уничтожить причину страха, что не давал ей спать ночью, что поселил глубокие тени на ее красивом – слишком красивом – лице.
Фыль не считал себя в праве помогать ей, не считал себя в праве бороться с Шеложкитерохом. У него не было права считать Васку своей собственной семьей, не было права вмешиваться. Он уже тогда, на первой встрече с Сестренкой, знал, что откажет, что поедет в закрытое учебное заведение для мальчиков, если повезет – станет кавалеристом, и если Шеложкитерох сделает что-то страшное, узнает об этом последним.
Если Сестренка справится, он и об этом узнает последним.
И он убедил себя, что ему все равно, и ничего никому о встрече не рассказал: Васка ведь однажды не вмешался...
Пожалуй, именно из-за той, давней, обиды Фыль позволил Сестренке после долгих уговоров и посулов встретиться с Кирой, которая и сама была не против. Правда, та встреча ничем не закончилась... он так думал.
Но в результате – Васка, лежащий на мостовой, головой в кровавой луже, глаза закрыты, лицо бледное и неподвижное, будто мертвое... Фылю достаточно было закрыть глаза, чтобы увидеть это снова.
Это его вина.
Поэтому, когда Шеложкитерох схватил его за ворот и прижал к стене, Фыль даже не сопротивлялся. А может, не поэтому, может, просто не хватило сил: он больно стукнулся затылком и в глазах у него двоилось. Напротив маячило серое, мертвое лицо и очень, очень темные глаза, почти провалы на бледной коже, и рот у лица кривился в нехорошей усмешке – еще один провал. Пальцы, которыми Шеложкитерох держал Фыля, не дрожали. Рука не дрожала. Фыль как-то сразу понял, так он может провисеть очень, очень долго.
Зато Кирочка успела сбежать. Раз – и как не было ее.
В этот раз она спасать не будет. Это больше не ее долг. И хорошо. Правильно.
Потому что это Фыль виноват.
Виноват в том, что на мостовой расплывается красная лужа, по которой потом будут топтаться ноги стражников в подкованных сапогах, виноват в том, что Ковь увозят... Виноват. И уже не успеет исправить.
Другой рукой Шеложкителох достал бумажку, попытался достать грифель, но выронил его. Вдруг зашипел зло, вслух, четко проговаривая согласные:
– Убых бы х... хама!
Перехватил Фыля поудобнее, подошел к двери, волоча его за собой, как нашкодившего щенка. Правой рукой достал из кармана ключ. Повернул. Замок отозвался щелчком: запер.
Шеложкитерох поставил Фыля на пол. Разгладил ему воротник, смахнул с плеча несуществующую пылинку, посмотрел, вздернув брови в притворном изумлении. Поцокал языком, укоризненно покачав головой.
За его спиной было замечательное окно, которое так и манило Фылека приоткрытой створкой. Но что-то подсказывало: лучше даже не пытаться.
"Твоя подружка сказала мне слушать тебя", – наконец сказал Шеложкитерох, – "Я слушаю. Как убили? Кто убил? Как так вышло, что ты оказался рядом? Ждать ли мне Ковь к ужину?"
– Яааа... – Просипел Фыль и вдруг понял, что слышит свой голос, – Яаааа...
"Водички?" – Шеложкитерох достал из стенного шкафа бокал и графин и плеснул, не глядя, воды до четверти, как дорогое вино.
Он повернулся спиной, окно... Фыль рванулся – и был схвачен за ухо и водворен на прежнее место. Фыль не успел даже подумать о том, чтобы увернуться: слишком быстрое и точное движение. Ложка пододвинул в его сторону бокал, по ножке которого змеилась еле заметная трещина.
"Ну так что? Может, ты просто хочешь рассказать мне по порядку? Твоя подружка наверняка знает больше, но она уже сбежала, к тому же мне придется потратить время, чтобы ее разговорить. А вот ты... ты у нас чуть ли не запел?"
И Фыль заговорил дальше. Ему было слишком страшно, он просто не мог замолчать, и слова лились потоком, а он все никак не мог закрыть рот.
– Я шел. Я шел и спрашивал, куда идти. Мне показали, что дом в той стороне. Яааа... пошел. Через переулок. А там Васка... Упал. Его ударили в голову, он упал. Кулаком. Ка-ка-ка... Ка-а-астет. Был. У грабителя.
Ему показалось, или Шелокитерох чуть расслабился? По крайней мере лицо у него уже не было таким мертвенно-бледным, чуть ожило. На нем явственно читался скепсис.
"Какое удивительное, потрясающее совпадение! Ты шел, он шел – он упал, ты побежал!" – Всплеснул он руками и недобро прищурился, – "А теперь кончай разыгрывать комедию, зрители устали: тебе должны были передать, где я могу встретиться с... убивцами, от которых ты побежал. Так где?"
Фыль затрясся. Похоже, его тоже видели насквозь. Чем же он себя выдал, почему он так легко все понял? Как..?
"У тебя на лице написано", – руки у него не дрогнули, его брата убили, а у него даже руки не дрожат! – "Успокойся. Скорее всего, он просто ранен. Это называется – оглушить. Все к лучшему, а? Не ошибись ты так, ты б не запел... и, может, позже прибежал бы. Уверен, когда он вернется, будет рад твоим успехам... Человека бьют по голове, из головы течет кровь, это страшно... но так не убивают. Так глушат. Вряд ли это смертельно... для него."
– Откуда вы можете знать?
Это больше походило на самоуспокоение, чем на уверенность, и Фыль никак не мог поверить... Хотя ему очень, очень хотелось – ведь тогда он не так виноват?
"Он под дланью Ха, а значит – живуч как Ха", – Шеложкитерох позволил себе сжать кулаки.
Выдвинул кресло, сел за стол.
"Я хочу в это верить. Потому что мертвому помочь не смогу. Переставай трястись, я не такое уж чудовище и не собираюсь сворачивать тебе шею. Потому что если я сверну тебе шею, то брат меня не простит", – он немного подумал, – "А еще я не люблю сворачивать шеи глупым мальчишкам, которые ввязались по чужой указке во что-то, во что им не стоило ввязываться".
Он вздохнул. Они еще немного помолчали. Фылю впервые за долгое время хотелось заплакать.
Он хотел отвернуться, спрятаться, исчезнуть – но взгляд как будто прилип к устало сгорбившейся фигуре за столом.
Наконец фигура все-таки пошевелилась, выходя их глубоких раздумий.
"Сам таким был. Так ты мне расскажешь, кто именно похитил Ковь и... ударил моего брата?"
– Откуда вы...
"О том, что мой брат в городе, я сам узнал несколько часов как", – Наигранно-недоуменное пожатие плечами, – "Он пошел встречать Ковь, что я еще должен подумать?"
– Она будет ждать вас у статуи Летека... Завтра на рассвете.
"Мне отзываться на кличку Шелли?" – Усмехнулся Шеложкитерох, – "и как она, не заболела ли? Такой замечательный план – это такая сложная работа для ее куриных мозгов. Договориться с тобой, со служа..." – Он вдруг перестал говорить.
Хрустнул пальцами.
Ухмыльнулся зло.
"Курице помогла рыба", – Фыль хотел было возразить, но его не послушали, – "Маленькая речная тварь, вот кто!"
Он рывком поднялся из-за стола, присел перед Фылем на корточки, заглянул в глаза. Фылю показалось, что он видит его насквозь, что он ему душу выворачивает. Он почти почувствовал, как Шеложкитерох протягивает руку и сжимает ее на его шее.
Фылек инстинктивно вскинул руку к горлу и попятился, дальше, дальше, пока не уперся спиной в дверь. Над головой белела небрежно нарисованная на куске бумаги мишень.
Лицо Шеложкитероха было страшно, гораздо страшнее, чем после известия о Васкиной смерти: он улыбался. Не зло, не ядовито: искренне и беззаботно веселился, как маленький ребенок. Даже глаза прояснились. Смотрели ласково, даже с сочувствием.
Как будто все те, ради кого он носил маски – дома.
"Расскажи мне, мальчик, а что это у нашей рыбки случилось три недели назад?"
...это был кастет.
– Что? – Не понял Васка.
– Ты просил камень, но получилось устроить только кастет. – Любезно сообщил собеседник. – Что касается твоего вопроса, ответ: "наверное".
– Это не ответ! – Возмутился Васка и рывком сел, открывая глаза.
В чем тут же раскаялся – голова взорвалась пульсирующей болью.
– Почему же? – Собеседник его был рыж и возмутительно весел, – Замечательный ответ. Подходящий.
Из-за железной маски голос его голос был нечеловечески гулок. Впрочем, перед Ваской был и не человек.
– Я умер? – Спросил Васка, разглядывая маску.
Нечто подобное было в храмовых книгах. Знаки Ха, вышитые на Васкином вороте, нашивали с изображения этой маски. Они были выгравированы у нее на лбу. Все пять. Были исследователи, считавшие, что они складываются в неприличное слово, но никто из них так и не нашел доказательств. На всякий случай Васка попросил в свое время швею нашить их в другом порядке.
Собеседник рассмеялся и маску снял. Только подтвердил Васкины подозрения: лица его было невозможно разглядеть. Черты его постоянно менялись, плыли: глаза становились то черными, то зелеными, то синими, то серыми, но всегда – без зрачка, уши оттопыривались и прижимались к черепу, рот растягивался, а потом сжимался в узкую полоску. Нос иногда казался почти незаметным, а потом вдруг вытягивался, становился шишковатым и синим, как у пьяницы. Родинки появлялись и исчезали, чтобы снова появиться в совершенно другом месте. Брови то пропадали, то срастались в одну, толстую, как рыжая мохнатая гусеница.
Васка отвел взгляд.
– Вы не могли бы... обратно?
– Никто не хочет смотреть. – Не без обиды вздохнул Ха.
– Если это доставит вам удовольствие... – Скорее из вежливости начал Васка.
Лицо Ха его не пугало, но при взгляде на него почему-то мутило. Хотя, может, мутило его и просто так. Глупый он задал вопрос: в посмертии так тошнить не должно.
– О, тогда не буду! – Возрадовался Ха. – и можно на ты. Впервые у меня такой вежливый почитатель. Давай я в твою честь свой храм назову?
И снова рассмеялся.
– Так я умер? – Осмелился перебить Васка, решивший все-таки удостовериться точно.
– С чего ты взял?
– Ну так... Бог... и вообще... – Обескураженный, Васка развел руками.
Мир вокруг дрогнул и превратился в комнату. Такая была в каждом первом клоповнике, что попадался Васке с Ковью на пути.
Ха огляделся.
– Мда... – Протянул он, – Не королевский дворец, однозначно. Ты вообще как, нормальный? Кто представляет себя в дешевой гостинице, когда может представить что угодно?
Васка вновь виновато развел руками.
– Какая разница?
– Вялый ты какой-то. – Заключил Ха. – Безжизненный.
Васка думал, что он опять рассмеется, но Ха, казалось, о чем-то задумался.
– Вот что с тобой делать, парень? – Наконец спросил он, – Я в недоумении. Когда-то из-за твоего брата я крупно проспорил... таскаю теперь это тело, а оно с дефектом. Я должен быть в обиде на тебя и весь твой род! Но ты такой заба... замечательный почитатель! И я прямо раздираюсь противоречиями! Видишь, до чего твой брат меня довел, а? Ну как такое простить?
Он встал и повернулся спиной. Голова его легко повернулась лицом к собеседнику – Васку передернуло.
– Ага. Вот такенная рукоятка! А Гарра на нее браслеты вешает. – Заговорщицким шепотом поведал Ха.
– Зачем? – Снова вопрос скорее чтобы поддержать разговор, чем из интереса. Васка и так догадывался.
– Ну, ты пробовал хотя бы денек пробыть и женой, и любовницей? – Расхохотался Ха, подтверждая догадку, – Вот она иногда и становится просто Гаррой. А я бряцаю, как ходячая вешалка, слушаю за нее все эти молитвы... Ох и надоело! Надо было... – Он опасливо оглянулся, – Рраху брать... шучу-шучу!
– Надоело что? Быть и женой, и любовницей? – Удивился Васка.
Нет, конечно, все знали, что Ха подменяет беременную жену в работе, но не настолько же! Она заведовала множеством других вещей, гораздо более Ха подходящих.
– А что, если я выгляжу, как мужик, я уже и не могу стать богиней-матерью на пару веков? – Подбоченился Ха. – Ну и верующие у меня пошли, так где твоя вера-то в мое всемогущество?
– Ну, после рождения сына все ва... твои мучения кончатся. – Сочувственно протянул Васка, не обманувшись его бравадой.
Никто не любит заниматься не своим делом. Особенно боги, созданные, как правило, для чего-то конкретного... Хотя, если это конкретное – хаос, а сам бог – исключение из правил... возможно, не стоило демонстрировать сочувствие.
Но Васке было все равно, что говорить, им овладела странная апатия: потому он говорил то, что хотел. Возможно, та действовал сам Ха. Рядом с ним просто невозможно было соблюдать субординацию.
Ха явно понравилось его искренность, потому как гневаться он не стал. Наоборот, вздохнул с очень несчастным видом.
– Кончатся. Но когда еще этот парень дозреет до того, чтоб родиться! – и Ха еще раз горестно вздохнул. – Все-таки ты мне нравишься, парень. Не хочется мне, чтобы ты помирал во цвете лет. Кто меня еще развлекать-то будет? Давай я тебя вознагражу, а?
Та легкость, с которой Васка перешел с Богом на ты, его уже даже не пугала. Так что он без стеснения ответил, не подбирая слов.
– Я не против.
Через несколько минут Ха развернул наконец тело грудью вперед, хрустнув при этом шеей, и спросил, несколько агрессивно нависнув над сидящим Ваской грозной тенью.
– Ну?
– Я думаю. – Меланхолично ответствовал Васка.
– Чем-зачем?
– Не каждый день так везет. А ты можешь воскрешать людей?
– Нет-нет-нет! – истово замотал головой Ха, – и не проси! Я-то могу, но ты ж не обрадуешься! Отца? Так он проскрипит еще пару дней, и снова помрет, отмучился свое. Мать? Сестренку? Так сестренка не жилец была, без мозгов уродилась, а мать без сестренки и отца – зачем, сам подумай? Пускай спят себе спокойно, они уж давно дальше ушли. Не-е-ет, никаких воскрешений, я сказал! Желай жить – и все, и распрощаемся.
– Так я и так не помру. – Пожал плечами Васка, – Те парни профессионалы. Я видел, как они арбалеты держали, а тот, что ударил, подкрался так, что я не услышал его до самой последней секунды. Они такой лажи, как смерть меня, в работе не допустят.
– Ну кому ты в глаза врешь-то? – Хмыкнул Ха, – Нашел, перед кем блефовать. Перед богом азартных игр! Вовсе ты и не веришь!
– Должен же был попробовать. – Васка вскинул голову. – Все равно – не должен я помереть. Не должен – и все. – Упрямо набычился.
– Ох, горе-горюшко! – По бабьи запричитал Ха. – Ну, думай тогда.
– А что за спор?
Снова скорее желание поддержать разговор, чем интерес. Васка думал, что Ха отделается ничего не значащими фразами, но Ха неожиданно ответил.
– Да с Солнышком нашим. На смерть. Надо было, конечно, на излом... да только когда одна фигура уже изломана, нельзя так спорить. – Он беспомощно развел руками. – Одна надежда была, что затрут твоего Ужа на первой же терке: мой-то с него пылинки сдувал. Поганый спор, сам не знаю, зачем ввязался.
– Стыдно? – С живым интересом спросил Васка.
Ха расхохотался. Он смеялся долго: все его лики успели раскраснеться, из глаз покатились слезы. Он схватился за живот, согнулся, а потом и вовсе упал на пол и заколотил ногами по доскам:
– У-у-у, хорош-хорош! К-конечно нет! Сты-ы-ыдно, придумал он! Безнадежно! Абсолютный проигрыш – вот это погано! А когда стыдно... ха-ха-ха... Умора... Мне – Ха! Стыдно?!
– Ты же самый человечный из богов. – Протянул Васка. – Ты должен помнить, что это такое.
Обессиленный Ха скосил на него лукавый глаз. Поманил пальцем:
– Слушай, пди сюда, какой секрет скажу!
Васка неохотно подполз поближе: в голове гудело, и он никак не мог встать, поэтому передвигаться приходилось по полу. С некоторым недоумением он обнаружил, что ножны все еще на поясе, скрежещут по доскам. Звук отдавался в ушах застарелой болью, но, почему-то, прояснял голову.
Он склонился к Ха, и тот ловко выкрутил ему пальцами ухо.
– Я никому ничего не должен! – Рявкнул он, и уже тише, ворчливо, – Тем более тебе, смертный. Я просто добрый. Сегодня.
– А завтра? – Васка попытался сесть более-менее прямо, потер пылающее ухо.
– А завтра не знаю. Какая разница?
– Я не...
– Естественно, не понимаешь. Потому что нет ее. Сегодня я добрый, потому что готов подарить тебе чудо; завтра я подарю чудо мертвым разбойникам – и меня будут проклинать те, кто хрустят у них на зубах... Слушай, ну не могу я толкать пафосные речи в такой унылой обстановке! – Неожиданно возмутился Ха. – Хочешь сказать, что я тут буду тебя всячески совращать, пожирать изо всех сил все твои нравственные ценности, закусывая картиной мира? – Он огляделся недоуменно и даже чуть обиженно, – Тут? В дешевой комнате дешевого трактира? Тебе самому-то не обидно? Вот сядешь ты внукам рассказывать, и что расскажешь? "Валялись мы на деревянном полу, и он мне такие речи заворачивал, я аж заслушался?" Я тебе кто – бог или собутыльник?
Васка несколько удивился тому, какое значение Ха предает окружающему миру. Почему-то ему казалось, что бог, пробродяжничавший несколько сотен лет должен быть менее брезглив. Или, может, именно из-за этого у него и появилось это чисто человеческое качество?
Но и об этом он не спросил, решив вместо этого поймать на слове.
– То есть, все-таки сяду и внукам?
– Подловил. – Хмыкнул Ха, вопреки Васкиным опасениям – не рассердившись. – Люблю внимательных.
Протянул руку: на среднем пальце сидело, как влитое, массивное железное кольцо. Васка, вспомнив, огляделся в поисках маски – ее не было.
Спрашивать ничего не стал. Ответ был очевиден: "Какая разница"?
И то, и то – символ. Может, тоже такое завести? Нет, не стоит. Ложка рассказывал, что такое железное кольцо, а он, Васка – никак не краль. Так, скромный служитель бога кралей.
Ха вдруг больно ткнул пальцем в висок, попав длинным ногтем в самую рану.
Васка взвыл, перед глазами поплыли золотые круги... а потом боль чуть улеглась, замерла тяжелым комом где-то на макушке, скорее для порядка давая о себе знать при каждом неосторожном движении. А местность, как по щелчку пальцев, изменилась.
– О, тут мне больше нравится. – Одобрительно гоготнул Ха. – Речка для речной твари – есть. Замок для магессы и ее сиятельного мужа – есть. Мельница для полузрячих – и та имеется... Родной мой, а где тут твое место, а?
Это был яркий летний день. За спиной, Васка знал, стояла Осокинка. Он слышал, как брехает на чужого старый кобель Герека, и как ему с повизгиванием вторит какой-то щенок. Вот-вот присоединятся и другие собачьи голоса и проводят бедного коробейника или старьевщика всей сворой. Слышал, как громко ревет чей-то ребенок – на слух Осокинка казалась живой, и Васка решил не оборачиваться, боясь увидеть слипшийся темный ком, как во снах.
На горизонте можно было различить замок. Его замок; что бы не говорил нахальный бог, и магесса, и ее сиятельный Ложка в нем только гости. Желанные и любимые... но замок – его. И Осокинка, и остальные деревни. И люди в этих деревнях.
И мельница чуть ниже по течению, проползти каких-то шагов десять и коснешься. Ладная мельница, как он и представлял. Колесо вращалось с жизнерадостным плеском, свежая побелка, наверное, просто светится в сумерках...
Река была слишком прозрачной; серебристые спинки проплывающих рыб слепили глаза. Трава, на которой Васка сидел, казалась настоящей, только слишком уж свежей и зеленой. По руке проползла божья коровка. Она была слишком ярко-красная, а точки на спинке – слишком круглыми, будто нарисованными. И небо было таким синим-синим, каким только на лубочных картинках бывает.
Васка с трудом вспомнил бледное подобие этого летнего дня. Правда, мельницы тогда не было, но именно в тот день он решил ее поставить.
– Это все – мое место. Я его создал. – Ответил он, почти не задумываясь.
– Знавал я одного бога-солнце, который бы с этим поспорил. – Усмехнулся Ха.
– Я использовал его материалы. – Почтительно склонил голову Васка.
– Ну, и долго мне здесь торчать? – Вдруг Ха сменил милость на гнев, а покровительственный тон – на сварливый, – Ты уже выпросил себе жизнь и не потратил желания, ты очень-очень хитрый. Меня обхитрил, молодец. Так ты разродишься наконец, или я буду на этой травке до Конца Мира сидеть? Меня жена дома ждет, между прочим.
Васка едва сдержал ехидный комментарий и вернулся к животрепещущей теме.
– Так ты можешь воскрешать?
– Да мы же вроде покончили с этим! – Нахмурился Ха, и лица его замелькали еще быстрее, сливаясь в блин телесного цвета, на котором провалами мерцали глаза, – Некого тебе воскрешать! Нет таких людей, которым от этого была бы польза!
– А Киру?
– Какую еще Киру? – Вкрадчиво спросил Ха, – У тебя что, нет похищенной злодеями подруги, которая никогда не сможет толком овладеть силой и однажды – попомни мои слова, сгорит? Немого брата? Одноглазого воспитанника, который в обмен на глаз получил слишком много, видит то, что для его же блага не стоит видеть, и теперь боится любой давно погибшей тени, не в силах разглядеть за наносным – человека? Так про какую такую Киру ты мне тут...
– Киру Дитьерлих.
– Так ее не существует. – Хохотнул Ха. – Она даже не мертва – ее просто давно уже нет. Кого ты хочешь воскрешать, а?
– Как это, нет? – Опешил Васка, – А кто тогда носит это имя?
– Та, кому по наследству досталось тело? Но у... нее нет на него прав. – Доброжелательно просветил Ха. – Потому-то они и гниют. Я не очень долго думал, когда их создавал. Раз-раз – и мясо пошло жрать другое мясо. Был юн и циничен, знаешь ли. И все было просто. Всякие природные духи – это одно, но нежить... Никак.
– Я не...
– Ты когда-нибудь росток яблони с большими, красивыми, вкусными яблоками... породистой такой... на пенек от дикой яблони садил? – Спросил Ха, – Это называется... то ли привой, то ли подвой: но какая разница? Так вот, твоя Кирочка – такой росток. Даже не так: она оторванная от настоящей Киры Дитьерлих веточка, а потом саму Киру срубили и посыпали солью; веточка осталась и выжила. Ей, можно сказать, повезло умереть совсем мелкой. У мелких души живучие, как печень.
– Как... что?
– Отращивают себе все недостающее, если хоть что-то осталось! – Рявкнул Ха и добавил уже мирно. – Не пойми меня неправильно, она мне нравится. Забавная девчонка. Только вот... поздно ты просишь.
– А когда было не поздно?
– Ну, лет... – Ха задумался, старательно загибая пальцы и шевеля губами, – Да, лет одиннадцать назад. Одним погожим весенним днем. Вот тогда было не поздно. И, главное, никакого бога не надо! Хотя нет, тогда ты бы спас Киру Дитьерлих, и река не смогла бы породить свою тварь. Упс. Вот ведь казус, та Кира, которую ты знаешь, мертворожденная, и стремится к тому, чего никогда не знала! Смешно, а?
– Ха, ты ж будешь не в обиде, если я тебя ударю? – искренне спросил Васка. – Ну очень хочется.
– Рука отсохнет! – Поспешно сказал Ха и отодвинулся, – Отсохнет, так и знай!
Васка разочарованно вздохнул.
– Раз уж мы о яблонях... – Начал он осторожно.
– Никаких яблонь! – Категорично рявкнул Ха. – У тебя целый Лес проблем, а ты все о яблонях. Да как ты вообще дожил-то до своих лет, такой однозадачный? Да еще и расплодился: две дочери, сыночек – и хоть бы кто знал, на кого похож их папочка!
– Что?
– Ты хочешь узнать об этом побольше? – Оживился Ха, – Ну так слушай...
– Нет. – Перебил Васка. – Это не мое желание.
– Как не твое? Все трое – твои!
– Это не то, что я хочу пожелать сейчас.
– Ты эту болячку от брата подцепил? – Скривился Ха. – Ну нельзя же пытаться играть с формулировками при мне! Я ж зверею, заигрываюсь, забываю, что я сегодня добрый. Не искушай меня, а?
– Кто кого искушает. – Буркнул Васка. – Я со всеми проблемами разберусь как-нибудь сам; Ковь откроет глаза и разнесет любую камеру, куда бы ее не заточили похитители. Они просто не знают, с кем связались. Брат о своей немоте пусть как-нибудь со своим богом договаривается. А вот Ки...
– Не сможет твой брат ни о чем с Солнышком нашим договориться. – Перебил Ха. – Это ты мне архиархижрец, а твой брат ему – так, букашка подданная.
– Кто я? – Васка замер, потрясенный.
– Архиархижрец. На вершине пирамиды. Снизу там всякое рванье, отребье и смерды, голь перекатная. Их я тоже люблю, и, как приходит их время, по затылку глажу, но ты... Ты хотя бы грамотный и сам мне клятвы давал. Не в обмен на жизнь, не в жажде наживы... Хотя... Можно ли назвать жаждой наживы желание сэкономить? – Ха склонил голову на бок, – Не хочу думать! А еще ты живой, в отличие от архижреца. Он упырь. – Поделился сокровенным Ха. – Так что... – Посмотрел ласково, – Ты мой архиархижрец и никуда ты от этого не денешься. Хочешь, с архижрецом познакомлю и вся нечисть тебе кланяться будет? Ну, та что разумная... и верующая... ну, не вся – некоторые... иногда.
– Я ж тебе Храм построю, – угрожающе сказал Васка.
– Ой, я давно мечтал. Значит так, хочу витражи из Гелликена. Что хочешь делай, но я хочу витражные окна, знаешь, из разноцветных таких кусочков, чтобы типа мозаика. И...
– Не хочу. Что, как какой-нибудь герцог побогаче решит тебе поклониться, так сразу и архиархиархижрец появится? – Фыркнул Васка презрительно.
– А может и появится, если мне его герцогская морда по душе придется. Но пока что я тебя не спрашивал, хочешь ты или нет. Ты, может, с архижрецом и не знаком, но он с тобой – еще как. И остальным визиты нанес, он мужик ответственный, как напьется и в разум войдет. Думаешь, чего лесовик побегал-побегал кругами и успокоился? Так он, к вашему великому счастью, ярый традиционалист. Где дочь Лесу – там и в Ха верят... Откажешься от сана – он с радостью вцепится вам в глотку... Оба вцепятся. Так-то лесовик думает, что его дочь у великого человека воспитывается. – Ха хихикнул, – Так что передай Кови: все грибы в лесах – ее, все травы – ее, весь Лес ей в ноги кланяться будет, за то, что так дочку одного из хозяев пристроила, к... – Тут Ха снова расхохотался и закончил свою мысль только минут через пять, вытирая слезы, – архиархи... умора! Жрецу.
