Текст книги "Васка да Ковь (СИ)"

Автор книги: Аноним Эйта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

И Кирочка на всякий случай подальше от Кови отодвинулась. К Фылеку. А то знает она, чем это потрескивание заканчивается, особенно когда лужи кругом. Эхе-то что? Эха – бревно!

– Что случилось? – Ему на ухо шепнула.

"Она нас на обратном пути встретила", – Фыль поправил повязку, как будто она ему на голову давила, – "Тоже к замку ехала. Решила, что я... Что я Диерлих, я попросил Шалого ненадолго... долго говорила о сострадательности Ложки к убогим", – отвернулся, чтобы на Кирочку не смотреть, – "Решила, что он меня на попечение взял, потому что я тоже немой. А еще решила, что Васка – слуга мой, я возразить хотел, но Васка не дал".

– О-го. – Выдохнула Кирочка, – Че, за меч уже хватался?

"Думал, рукоять расплющит", – вздохнул Фыль, – "Но не как обычно. Не потому, что его со слугой спутали. Там кто угодно бы спутал. Просто она о Ложке говорила как о... как обо мне. А обо мне, как о... я не знаю, как объяснить. Я никогда еще так не чувствовал, что мне не хватает глаза и голоса, понимаешь? Что я неполноценен, что я жалок... Даже когда камни кидал. Васка перебил, стал про зерно говорить, но...".

– Говорила я, дурная была идея с камнями. – Кирочка шмыгнула носом и обняла Фыля. – Не беспокойся из-за всяких там заносчивых теток. Вовсе ты не жалкий, я тебя обожаю, потому что ты сильный, вот. И я всегда могу за тебя спрятаться.

"Но сначала я спрятался за тебя".

– Это был коварный план, – улыбнулась Кирочка, – Всегда хотела необычного старшего брата, младшенький-то есть! Познакомлю когда-нибудь, обязательно-обязательно!

Фыль чуть оттаял. А Кирочке захотелось выцарапать рыжей глаза. Она за каких-то полчаса чуть не испоганила ей несколько недель упорной работы!

– Гарра Всеблагая, это что, ты нежить обнимаешь?!

Рыжая расцепила свои руки и сползла с Ложки. Да лучше бы так и висела! А то тут же выцепила взглядом Киру с Фылем и начала, как будто она тут опекунша. Если учесть, что никаких попыток обнять ее в ответ Ложка не предпринимал, так и стоял с каменным лицом и неприкаянно висящими вдоль тела руками, она еще долго продержалась, а опекуншей Ложкиному воспитаннику ей стать не грозило вообще никогда и ни за что. И Кирочке очень хотелось это озвучить.

Как назло, Васка ушел с лошадьми, а Ковь замерла столбом, пытаясь удержать свой гнев в узде.

Кирочка спряталась Фылю за спину и оттуда оскалилась. Подставлять Фыля она не хотела, так что смягчила свою речь как могла.

– А тебе какое дело, тетка? – Зашипела. – Пшла отсюда! Этот Фыль – мой и мой, я его обнимаю, я его утешаю, смекнула? Ты через него никуда не подлезешь, змеюка!

– Кира. – Неожиданно спокойно сказала Ковь, выйдя наконец из своего ступора. – Тихо. Не пугай нашу гостью. Простите, это моя русалка.

Встала напротив Рыжей, скрестила руки на груди.

Грудь у Кови была больше, но смотрелась меньше – если Рыжая ее вываливала, как на прилавок, как только не мерзла, то на Кови было несколько слоев одежды, к тому же она ее стеснялась и утягивала. И вообще. На фоне рыжей Ковь смотрелась воробьем, пришедшем подкормиться к королевскому лебедю. Не способствуют двое штанов изяществу ног, а плотная куртка скроет даже самые точеные плечи и хрупкие ключицы. Даже если бы у Кови все это было.

И Кирочка снова зашипела, уже без слов.

Ковь себя стеснялась, это Кирочка давно заметила. Собственной непритязательной внешности. Только Ковь из комнаты вышла, только перестала украдкой голову щупать, только все устаканилось, только Кира почувствовала, что вот оно, хрупкое равновесие, установилось...

Только пригрелась!

И эта приперлась и все порушила! Все-все-все! А Кирочка старалась! Упырь-то тупой, он не понял, как все Кирочке перекосячил, да и сдох уже, чего на него сердиться, а вот этой рыжей тетке Кира с радостью вцепилась бы в нос.

– Ваша русалка? Шелли, это нормально, что твои служанки содержат русалок? – Протянула капризно.

Ковь рассмеялась и Кирочка тоже не выдержала. Все-таки не свезло Ложке с именем. Очень.

– Попробовал бы он мне что-то приказать. – Вдруг резко посерьезнела Ковь. – Назовись хоть, горемышная.

И по запястью этак пальцами провела.

И волосы пуще прежнего у нее затрещали.

– Шайне. – В тон ей откликнулась рыжая.

– Ковь.

– Нет.

– Ну так и ты не до конца. – Хмыкнула Ковь.

Некоторое время они просто сверлили друг друга взглядами. Кира взглянула украдкой на Ложку. Тот заложил руки в карманы и смотрел в сторону конюшен. Васку ждал.

Ну да, что ему бабьи споры. Понятно же, что он и к Кови-то пришел, следуя старой поговорке: "Хочешь у короля милости, очаруй его рыцарей". Похоже, с очарованием рыцарей у него проблемы. Кирочка вот зла до жути, а она ведь тоже важный рыцарь у Васки. Как и Фыль. И как Ковь, которая будет злая-злая теперь, а когда эта Шайне уедет, будет еще злее.

И Кирочка не погреется больше.

И она снова зашипела, обращая на себя внимание. Фыль зажал ей рот рукой, задвинул за спину, но она куснула его в ладонь. Он немного ослабил хватку, не издав, впрочем, ни звука, и Кира все-таки продолжила смотреть, хоть шипеть ей уже не давали.

– Так это твоя русалка.

Он нее так и веяло опасностью, хотя говорила она веселеньким и нежненьким голосочком. "Вообще-то я милая и красивая, особенно когда на меня смотрит мой дорогой Шелли, но тебя я убью", – или что-то вроде того Кирочка прочла в ее ласковых янтарных глазах.

– Я магичка. – Развела руками Ковь, тоже уловившая так и не сказанное, – Только тронь ее, и у тебя будет две смерти на выбор... твоего братца... Это же был брат? Я уже сожгла. Хочешь так же?

Кира уткнулась в Фыля. Боги, ну почему Ковь никогда не думает, прежде чем говорит? А если Ложка хотел это скрыть, а Ковь порушила ему все-все-все.

– Ты-ы-ы?! Сожгла? Шектаха? Ты?

Да, Ковь всегда говорила в лоб, но, кажется, в этот раз это все-таки была верная тактика. Шайне даже сбилась со своего колокольчикового тона. Да что там сбилась: кажется, она и правда не подозревала о смерти брата. То-то так радостно на Ложку вешалась.

– Он был уже мертв. – Ковь безразлично пожала плечами. – Я-то думала, почему убитого не похоронили. Разве мало вокруг земли? А хозяин родственничков дожидался. Кем был твой брат? У сестры браслетик, что значит колечко, а, королевишна?

А может, и думала. Похоже, Ковь решила, что обращения в стражу от рыжей можно не ждать, и теперь наглела, как могла.

За спиной у Кови вырос Ложка, поцокал языком укоряюще. Написал что-то на бумажке, сунул ей под нос. Ковь упрямо мотнула головой, но отступила. Брезгливо отодвинулась от Ложки, выгребла из карманов несколько скомканных записок и выкинула их в грязь, развернулась и пошла к замку, наступив на белые комочки каблуком.

Фыль потянул Кирочку за ней, хотя ей было интересно, о чем еще Шайне скажет. Но Фыль как-то уж слишком буквально понял свою роль защитника и возражений не слушал.

Потом Кира поняла: сейчас Шайне сделает потрясающее открытие. Ложка-то к Васке как к слуге не отнесется, не дурак же он... Потом эти двое опять немножко поссорятся, а это еще минут десять, а потом еще что-нибудь и еще что-нибудь, и у Кирочки есть замечательная возможность залезть в Ложкин кабинет и там покопаться!

Она уже хотела залезть ночью, но он там и спал, в ворохе бумаг на диване. Она только посмотрела, где что, и ушла... Если подумать, он долго жил один и запирать кабинет наверняка не привык... Это шанс! Шанс продвинуться в расследовании!

– Все, пусти... – Сказала она Фылю в замковом коридоре, – Я на улицу не пойду.

"Обещаешь?"

– Ха-свидетель!

"Разве что Ха..."

– Спасибо, спасибо, спасибо! – Разулыбалась Кирочка и даже чмокнула Фыля в щеку. Тот что-то заподозрил, хотел ее удержать – но не тут-то было.

Дверь в кабинет и правда была не закрыта. Возможно, подумала Кирочка, дело тут не только в одиночестве. Все-таки замок – Ложкин дом. И брату он доверяет, знает, Васка не из тех, кто будет лазить по чужим бумагам. Да и Ковь тоже.

А Кирочка вот может. Она – маленькая девочка до тех пор, пока помнит об этом. Со всеми полагающимися ей послаблениями. Например, ее ни за что и никогда не примут всерьез. А еще никто и ничто не помешает ей залезть в ящик стола и достать огроменную пачку писем. Ей, может, и было бы стыдно, если бы Шайне не порушила ей равновесие. Теперь она не просто маленькая девочка, а обиженная маленькая девочка...

Ого!

Письмо от папашки?

Ну, тут уж она даже в чужую переписку не лезет, родной папашка же... наверное. Хоть о ней и знать не знает, но все равно.

"Уважаемый Шеложкитерох Диерлих, довожу до вашего сведенья..."

Кирочка нахмурилась, она вязла в бессмысленных буквах. Пришлось продраться через несколько абзацев расшаркиваний, чтобы доползти, наконец, до сути.

Фахлер доводил до сведенья Ложки, что некий рыжий пройдоха назвался его братом. С пройдохой была девица неясного происхождения, назвавшаяся его невестой... Конечно, ни девица, ни пройдоха не причинили вреда, более того, очень понравились жене, но, все-таки... не надлежит ли Фахлеру обратиться в стражу?

Ответ лежал в совсем другом замке, и никогда еще Кирочке не было так обидно, что у отвечающего не сохраняется копии.

Но, судя по всему, в стражу Фахлер все же обратился. Кира задним умом понимала: она краем глаза видела как-то раз листовки. Правда, на ней Васка сам на себя был похож не сильно, а Ковь раздуло, как будто ее пчелы покусали, так что она даже и не соотнесла это со своими помощниками.

Это что же выходит, она виновата в том, что за Ваской и Ковью гоняется стража, стоит им в город ехать? Могла бы и додуматься...

Было бы странно, если бы Ложка узнал своего брата в подобном описании. Кирочка задумалась, сидя на столе среди разбросанных писем. А говорить ли Васке, или лучше оставить все как есть и надеяться, что Ложка расскажет все сам?

Но Шайне...

Шайне выглядит как кусок дурнопахнущего прошлого, на который вылили несколько бутыльков духов. А потом замотали в зеленый шелк. Она богата, кричаще богата, об этом орут во весь голос и тонконогая ее кобылка, и многочисленные кольца на тонких пальцах, и звенящие при ходьбе серьги, чем-то похожие, насколько Кира помнила, на оплавленную золотую серьгу в ухе упыря. Но она не из знати. Никак не из знати. И близко не лежа...

За дверью послышался нежный голосочек.

Кирочка вздрогнула. Запихала письмо за пазуху, заметалась по комнате, разметывая письма. Надеялась, что в общем бумажном бардаке Ложка и не заметит капельки ее хаоса.

Уже слышался перезвон многочисленных украшений. Испуганная, Кирочка бросилась в самое банальное место – за штору. Сжалась в комочек.

Казалось бы, откуда этот страх? Что ей может грозить? Ковь за нее изжарит двумя способами, она не шутила!

И все равно, сердце билось бешено... Впервые за долгие годы оно вообще соблаговолило забиться.

Шаги Шайне – звонкие, как ее голос, каблучки, наверное, чем-то особенным подбиты. И шаги Ложки – мягкие, почти не слышные. Шайне остановилась у двери.

– Как ты мог?! – и в голосе гораздо больше патетики, чем страдания.

Ложка, тут видать, Ха от Киры отвернулся, подошел к окну, оперся ладонью о подоконник. Скосил на Кирочку синий глаз.

Усмехнулся краешком рта.

– Ты ответишь мне или нет? Я устала смотреть на твою удаляющуюся спину!

Кирочка скривилась. Слишком много пафоса, слишком высокие ноты. Даже Ложка уже не пугал на фоне этой фальши. Он же ее не выдал. Наоборот, подмигнул – как сообщнице. Он тоже это слышал. И ему тоже не нравилось.

Сделал незаметный, почти неуловимый жест. И в ладонь выскользнула из черного рукава полированная рукоять ножа.

Замершее было сердце снова забилось быстро-быстро, разгоняя стоячую кровь по телу. Кирочка побледнела – впервые за всю свою не жизнь побледнела, и впервые обмерла от страха. Мало ли что ему в голову взбредет?

Мало ли?

А вдруг?

А потом исчезнет. Вместе с Шайне. Не жизнь за не жизнь. Брат брату.

Ложка даже не обернулся. Метнул нож на голос, и Кира почуяла запах крови. Несильный. Так, капелюшечку пролил.

– Ты с ума сошел? Совсем, да? – Взвизгнули от двери скорее сердито, чем испуганно.

Вот теперь он развернулся, оперся сутулой спиной о подоконник.

Кирочка отлично видела его руки. На мизинце блестело тоненькое железное колечко. Кирочка вспомнила крик Кови. Неужто то самое?

"С ума сошел твой брат и уже очень, очень давно. В Жаркую Ночь. Я соболезную, Шайне".

Колечко легко соскользнуло с его пальца, он ловко пропустил его меж костяшек. Кирочка вспомнила, как Васка подобным образом пропускал меж пальцев монетки и учил тому же Фылека на коротких привалах.

Вот она и узнала, кто научил этому Васку.

"Но я отдал все долги, и вымогать дальше твой брат уже не имел ровным счетом никакого права".

– Он считал тебя другом, мерзкий ты глист! – Зашипела Шайне.

"Другом? Возможно. У него были весьма интересные понятия о дружбе".

– А в твои, похоже, входит нож в спину? Ты никогда бы не победил его честно! Ты никогда бы, потому что ты всего лишь жалкий, изворотливый червь... и ты ударил его в спину. Ты – его ученик, его кровник, ты – ударил в спину... – Шайне догадалась случайно – и не могла поверить собственным словам.

"А я его другом не считал никогда". – Ложка развел руками, соглашаясь. – "Прости, он перешел границы. Он мог сколько угодно ломать мою жизнь, раз уж он ее спас. Но он не имел права замахиваться на мой род, мой замок..."

– Да где твой брат, которого ты так ценишь, которого ты так бережешь?! – Перебила Шайне, – Его нет! Шектах был с тобой все эти годы, он спас тебя, он вытащил тебя из грязи, а где был твой брат? Протянет ли он тебе – тебе! Руку теперь? Ты так тянешься за теплом, что подобрал немого мальчишку, но даже он отвернется от тебя, когда узнает чуть больше, увидит твою гнилую натуру! Он точно так же вонзит нож в твою спину, ибо по делам воздается! Шектах любил тебя, как брата, но ты его оттолкнул – почему?

"Потому что он мне не брат?" – Зло ухмыльнулся Ложка, – "Потому что я не просил его любви, я просил, чтобы меня оставили в покое. Он – и все его Пустынные Шакалы разом! Я просил покоя – и что я получил? Предложение отдать замок – по-братски? Да к Ха такие предложения! Его любовь была слишком сильна для меня, он лепил из меня – себя, а я не настолько безумен!"

Ложка убрал с лица выбившиеся из косы пряди и продолжил уже спокойнее.

"Шайне, я отдам тебе его кольцо. Твой выбор, что с ним делать. Разве ты не этого хотела? Назначь на место главы кого-то, кем действительно сможешь управлять, похорони... тело. И забудем друг о друге, как о страшном сне".

– Ты же знаешь, что кровь смывается только кровью?

"Неужели ты действительно готова начать против меня всю эту вашу ритуальную кутерьму лишь потому, что я сделал это раньше, чем кто-либо другой?" – Несмотря на издевку в его словах, Кирочка не могла не заметить, как напряглись его плечи.

– Лишь тебе он доверял настолько, чтобы повернуться спиной. – Теперь Кира слышала в словах Шайне неподдельную горечь и неподдельную ненависть, – Если бы не ты, этого никто бы не сделал!

"Боишься не найти такого же сильного покровителя, Шайне?"

– Заткнись!

"Забирай", – кольцо полетело в сторону Шайне серебристой рыбкой, – "Нам обоим надоел этот разговор. Забирай тело брата, и если я увижу хоть одного шакала на моем пути..."

– О, будь уверен – не одного! Ты увидишь множество шакалов! И каждый будет жаждать твоей крови...

"Ты всегда любила красивые вещи, Шайне. Красивые серьги. Красивые кольца. Красивые платья... и красивые слова. Но доставал их для тебя брат, которого, увы, больше нет. И слова твои исполнял тоже Шектах. Я посмотрю, как ты справишься с Шакалами, Шайне. Сможешь удержать в своих красивых ручках? Сможешь натравить на меня? Тогда и торжествуй. А пока – забирай тело и убирайся".

– Одна?!

"Тебе стоило бы просчитать все варианты, прежде чем заявляться сюда одной, но, так и быть, ты можешь взять повозку".

И Ложка сунул руки в карманы, завершая разговор.

Шайне пропыхтела от двери что-то нецензурное, а потом унеслась, стуча каблуками.

Когда стих перезвон, Кирочка высунулась из-за занавески.

– извините.

"Не за что", – отмахнулся Ложка, – "Когда я тебя здесь увидел, я решил, что это судьба. Шайне есть за что меня ненавидеть, меня и... всех, кто мне близок, как ты понимаешь. Я думал, она может струсить, она должна была струсить, но, увы, ее смелости хватило на объявление мести. Поэтому я больше не думаю, что молчание сможет решить хоть что-то, молчание, увы, опасно".

– Тебе нужна была свидетельница, которой Васка поверит, и которая не вылезет в самый важный момент из-за шторы, полыхая гневом. – Кивнула Кирочка.

"Несмотря на определенные недостатки, ты достаточно умна, чтобы вести себя как пятилетняя девочка в пятилетнем теле. И достаточно умна, чтобы сидеть тихо", – кивнул Ложка, – "Поэтому я решил – это не иначе как судьба".

– Ковь тебе Шайне не простит. – Вздохнула Кирочка.

"Я умею выставлять приоритеты".

– Вы с Ваской очень похожи. – Хмыкнула Кирочка, вспоминая рассказ Фыля, – в чем-то. Но он не простит тебе Ковь.

Ложка развел руками.

"Он сказал, для примирения достаточно искренности, и я дам ему искренность". – Снова откинул мешающиеся пряди, зарылся пальцами в волосы на мгновение, – "Ты же хочешь, чтобы все было хорошо? Ты так старалась... Ну так и сделай... я совершенно разучился иметь дело с нормальными людьми!"

Кирочка задумалась.

Она не знала, что это за человек, она не могла точно знать его целей. При ней он хорошенько поцарапал беззащитную девушку ножичком – вон он, торчит себе в двери, как будто всегда там был. Он убил как минимум одного человека... который потом встал упырем.

Он брат Васки. И нравится Кови. И он воспринял ее всерьез. С самого начала, когда увидел ее в первый раз, он уже знал, что никакая она не маленькая девочка.

Как когда-то Ковь.

Как когда-то Васка.

И он позволял ей дурачиться. Он сел играть в игру, когда она попросила.

Пожалуй, этого Кире достаточно.

Почему бы не помочь хорошему человеку?

«Хочешь, убью ее для тебя?»

Вопросительный знак – стремительным росчерком. Слишком угловатый на фоне кучерявых Ложкиных букв. А сами буквы стоят рядочком, аккуратные, ладные, как будто не на весу писались. Бока у них округлые, хвостики завитые, ни единой помарки.

Рука писавшего не дрожала.

Как будто эти слова такие же обыкновенные, как просьба поджарить картошки на ужин, которой Ложка кинул в Ковь во время игры.

Ничего не значат.

И только последний знак выдает волнение. Слишком угловатый, слишком поспешный – как будто его писала совсем другая рука... Но Кови почему-то казалось, что это волнение не о сути записки, а о том, как ее примут.

Ложка отчаянно пытался понравиться. Все эти церемонные извинения, вежливая речь, игра в корабли и палубы с капризной нечистью и полузнакомой женщиной... и то, насколько далеко он может зайти на этом пути, пугало. И ничуть не тешило ее женскую сущность: Ковь отлично понимала, вряд ли она нужна сама по себе, просто... Васка ее ценит.

Ковь скомкала записку. Хватит, хватит об этом думать.

Эху отобрал Фыль, а жаль. Сейчас Ковь с радостью на нее бы отвлеклась. А так сидела, неприкаянная, в комнате, и не знала, что делать и куда себя деть. Пойти, приготовить, правда, картошки? Васка привез.

И зерна привез.

Его узнали. Встретили тепло, преломили картофелину... Васку теперь кормить не надо, Фыль тоже там поел.

Хорошо, что Васку тут помнят. Не только для Васки, но и для его крестьян. Хороший владетель – всегда удача. Можно, конечно, рассудить, что лучше бы совсем без владетеля, но это не так. Такие мысли заводятся в головах у дураков беспутных, которые в Мире еще ничего не смыслят, а пытаются вековой порядок менять. Потому как именно владетель – связующее звено между крестьянами и столицей, и без него деревня будет болтаться как льдина в проруби. Тут же начинаются проблемы с налогами, которые надо как-то отдавать, иначе налоговики явятся в деревню, да с солдатами. С продажами, опять же, могут проблемы возникнуть...

Есть вольные города и села, которые так живут. Но там староста имеет гораздо больше полномочий, ему не нужно разрешение на каждый чих, но и работы у него – завались.

Васка вернулся злой. Не только из-за Шайне, хотя Шайне сильно испортила ему настроение, приняв за слугу и хорошенько покапав на мозг Фылю, но и из-за того, как Ложка запустил его хозяйство.

То, что хозяйство именно его, Васкино, уже само собой разумелось. Ложка совершенно не умел или, может, не хотел его держать, так что Васку не просто так встретили как владетеля, а Васка вел себя как владетель, сам того не замечая.

Все-таки у него был к этому талант. Стоило проскитаться по дорогам почти год, чтобы это понять... Может, у Кови тоже какой-нибудь талант есть? Коз доить, сыры делать? Но Васка стронул ее с места слишком рано, вот она и не знает...

Ничего, узнает. Не может же она жить здесь вечно! Однажды придется уйти.

Ковь подошла к окну, глубоко вдохнула холодный воздух. из-за ветра было плохо слышно, что творится внизу, поэтому она просто наблюдала, как медленно ползет к воротам старая, рассохшаяся телега, подскакивая на неровных булыжниках двора.

На козлах сидела Шайне, и ветер трепал ее огненные волосы. Пожалуй, единственный звук, что долетал досюда, кроме, конечно, истошного скрипа телеги – это перезвон многочисленных вплетенных в прическу Шайне золотых цепочек, которому вторили серьги и нанизанные на левую руку многочисленные браслеты – золотые, конечно.

На правой браслеты носят жены, на левой – шлюхи. А на обеих руках – Гарра, покровительница и жен, и шлюх.

На телеге, завернутое, запеленатое, лежало... да тело это было, но так сразу и не поймешь, на первый взгляд так, сверток и сверток, мало ли что там. Васка положил его на холод, так что, может, и не почуешь еще...

Рядом с телегой плыла белая кобыла Шайне. Хоть бы расседлать ее догадалась, горемышная... а может, потому и не расседлала, чтобы в любую минуту вскочить и унестись огненной искрой в ночь, бросив тело брата страже, буде такая на пути попадется. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что Шектах был человек лихой, и что сестренка не смогла в его лихости не извазюкаться.

В телегу же запрягли мула Кови, она узнала его гнедую масть и светлую гриву. Тут бы ей возмутиться, но она лишь выдохнула: живая, отпустили. Почему ей стало легче? Ведь Шайне ей, мягко говоря, не понравилась... но Ложка не запачкался еще больше. Хотя, казалось бы, что мешало? Васка принял бы и этот труп, если бы тому была весомая причина – он ведь когда-то убивал таких же рыжих и ради невесомых... А Ковь?

И будто почуяв ее сомнения, Шайне оглянулась. Она была далеко, и вряд ли вообще заметила неприметную серую Ковь на фоне серой же стены и темного провала окна, но той показалось – Шайне глянула ей в душу, выворачивая потаенное наизнанку.

Вот оно, смотри кто хочет: Ковь просто не хотела об этом думать. Потому что чувствовала себя совсем слабой и беспомощной, когда понимала: она бы не смогла этого принять. Хоть и влюблена по уши, не смогла бы принять еще одной смерти. Трусливо, гадко: ведь ту, что случилась не на ее глазах, она уже и забыла почти. Может, потому, что для нее загадочный Шектах так и останется упырем.

Ковь провожала телегу взглядом, пока та не скрылась далеко-далеко, за горизонтом. Глаза слезились от холодного ветра, но почему-то казалось, что отвернуться, вернуться в тепло, будет слабостью.

Она не знала, сколько она так стояла, и когда за спиной возник Ложка. Он передвигался бесшумно. И это тоже в нем пугало.

Легче сказать, что ее в нем не пугало.

После той записки – ничего. Он был пугающим и неправильным, непонятным и непредсказуемым. Вроде бы доброжелательным и предупредительным, но вдруг проскакивало в нем что-то стремительное, хищное, вопросительным знаком среди округлых букв, резким жестом среди поклона, внимательным, слишком внимательным взглядом... И это было страшно.

Вот Васка мог быть непредсказуемым сколько угодно и не быть пугающим, потому как Ковь знала: Васка всегда удержится на краю, он твердо стоит на ногах, сколько б не корчил из себя прибабахнутого.

А вот Ложка как раз наоборот, прибабахнутый, который корчит из себя нормального. Только прибабахнутый может совершенно искренне забыть про труп в гостевой спальне, а потом дивиться – а с чего это он встал и пошел?

Ложка отчаянно ищет точку опоры для давно съехавшей крыши, почему-то приняв Васку за столб, за который можно уцепиться, который может оказаться спасительной подпоркой. Иначе – зачем бы он так старался помириться? Зачем терпел бы все Васкины заскоки? Выгнал бы весь их табор к Ха, сунув Васке под нос пресловутую двенадцатипечатную бумажку, и дальше бы горя не знал.

Но он забыл, как нормальность выглядит.

Он не удивился тому, как вернулся Васка, потому что раз это Васка – то все нормально.

Одного только Ковь не понимала. А она-то тут при чем?

А, нет, еще кое-что. Как он ухитрился незаметно оказаться за ее плечом и сколько он здесь уже стоит?

Она отпрянула тут же, как его заметила. Ложка невозмутимо закрыл окно с негромким, но каким-то исчерпывающим стуком.

Ковь как-то сразу подумала, что видок у нее еще тот: рожа красная, глаза слезятся, волосы встрепанные, широкий ворот рубахи полз на правое плечо... Нет, не так, не так принимает порядочная девушка загадочного мужчину с пронизывающим синим взглядом и аккуратно подколотой в пучок косой. Его-то одежда явно шилась на заказ, красиво облегает фигуру, изысканного черного цвета, аккуратно застегнута на все пуговицы. Они рядом – как древняя, покрытая пылью бутылка вина из подвалов и бутылек мутной самогонки со сколотым горлышком.

Ей бы хотя бы платье – как то, в котором она Кирочкин замок навещала. Прическу. И прочие штуки. А так... ну, скажет она сейчас все, что думает, но получится, что она его пилит, а не утонченно упрекает: как все-таки одежда может менять суть сказанного.

Ковь даже подумала, не поискать ли платочек, чтобы прижимать к глазам. Чтобы хоть что-то было. Но представила себя с кружевным платочком в руках и чуть не рассмеялась из-за нелепости картины.

Ну нет, родилась самогонкой – самогонкой и помрет. А что бабка самогонку как-то раз винишком разбодяжила – ну так от того, почитай, только нос и достался и проблемы.

Наверное, надо было что-то сказать.

– Че пришел?

Наверное, надо было сказать что-то вежливое, но эта мысль посетила Ковь слишком поздно.

Ложка едва заметно поморщился, мягко развел руками.

"Спрашивать".

– Ну? – Набычилась Ковь.

"Огонь и молнии – разные вещи".

– Вали. – Резко отвернулась Ковь. – Не твое дело. А я пошла картошку жарить.

Ложка как-то внезапно оказался между ней и дверью. Ковь попыталась его обогнуть – не тут-то было. Ковь, уже скорее из спортивного интереса, попыталась еще раз – снова не получилось. У Ложки оказались очень длинные ноги и не менее длинные руки.

Еще минут через пять она волевым усилием остановилась, понимая: вот-вот это превратится в беготню десятилеток вокруг стола, когда каждый уж и забыл, кто же водит. Глупо, хоть и весело. Она всегда рядом с ним ведет себя как ребенок, и он, кажется, привык и веселится вовсю, вон, улыбается краешком рта.

"Если хочешь, я готов взять у тебя басму", – склонил голову в издевательском поклоне.

– Это ты к чему? – Удивилась запыхавшаяся Ковь.

"Русалка на хвосте принесла, что стоит тебе кого-нибудь покрасить – и ему все прощается", – Ложка пожал плечами, – "Странно, но осуждать не буду: каждый имеет право на маленькие фетиши".

У Ковь почувствовала, как запылали уши. Остатки страха исчезли, растворившись в смущении.

– Сам такой! – Выпалила она и снова почувствовала себя десятилеткой.

Встретит Кирочку – уши ей надерет. Во трепло зловредное!

Ложка поймал ее взгляд, медленно завел руку за голову и вытащил какую-то шпильку. Пучок разрушился моментально. Он перекинул косу на грудь – любуйся!

Было чем: волосы на вид гладкие, на ощупь, наверное, чистый шелк, и серебристые прядки...

Ковь тут же руки за спину убрала. И лишь по кривоватой ухмылочке Ложки поняла, насколько жест оказался красноречивым.

– Пригнись-ка чутка. – Поманила она его пальцем, – Ну, поближе, поближе.

Он пригнулся, все так же мерзко ухмыляясь, а Ковь потянулась к нему, встала на цыпочки.... Скользнула рукой по щеке... и оттянула вверх и в сторону левый уголок рта.

– Вот теперь – симметрично! – Гордо заявила она, – Так и улыбайся.

Ложкины пальцы легли на ее пальцы, не дав разорвать прикосновение, и гулко забилось сердце в какой-то невозможной надежде... Но тут Ковь увидела – его пальцы не сильно-то толще, чем ее. У него руки хоть и крупнее, мужские, но красивые, холеные. Хоть и изломаны пальцы, и подозрительно припухли костяшки, но все равно совсем не то, что ее кривые, мозолистые культяпки... и ей вдруг стало отчаянно стыдно, что она тут вот так вот лезет своими кривыми пальцами куда не надо.

Она отступила на шаг, стряхнула его руку и, старательно не смотря ему в лицо, спросила – между прочим, от чистого сердца:

– Басма басмой, но у тебя, наверное, на такую-то погоду костяшки болят? Вон, как припухли – хочешь, мазь дам?

Куда-то исчезло ощущение, что все происходящее – всего лишь игра. Лицо у Ложки как будто заострилось, улыбка исчезла, сделав лицо идеально симметричным, и Ковь подумала желчно, какая же она молодец, добилась таки своего, сейчас он развернется и уйдет. Она заметила резкие морщины – от уголков губ, в уголках глаз, он как будто в единый миг постарел. Всего лишь распрямился – а стал так высоко и далеко...

"Так что молнии?" – Резко спросил он.

Не развернулся – и то хлеб. Хотя лучше бы развернулся, чем спрашивал. И чего это он? Нашел чем озаботится, когда его наверняка Васка ищет со своей сотней сотен вопросов, на которые Ложке еще пафосно молчать.

– Че молнии? Ну, молнии. Ну, умею. – Буркнула Ковь и отступила еще на шаг.

"Разве существует нечисть, что может и то, и то?"

Ковь скрестила руки на груди.

– Тебе-то че?

И вдруг замерла: она отвечала на жесты. С самого начала разговора. По рассеянности она и забыла, что не должна, не так давно с Фылем болтала, вот и забыла... Ложка застал ее врасплох, появившись из тьмы за ее плечом жутковатым призраком. И Ложка знал, что она сможет ответить на жесты и наверняка не просто так не постучался, прежде чем войти. Выводы напрашивались.

– Давай так. Что тухлятина тебе наговорила?

"Только то, до чего додумалась сама. Магия дается двумя способами, так?"

– Ну, двумя. – Согласилась Ковь. – Что с того?

Найдет – не просто уши надерет. Язык оторвет этому треплу! Отец-Солнце любит троицу, вот и будет ему трое немых, как по заказу!

"Можно быть сродственником нечисти. Это первый путь. Твой официальный".