Текст книги "После развода. Бывшая любимая жена (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 61

Адам

Через неделю забрал Устинью домой.

Слава Богу, криворукие нерадивые врачи, которые меня боялись и обходили третьей стороной по отделению, все-таки смогли сделать тест на генетику. И бедный трясущийся мужичок, раскладывая передо мной анализы, сидел и заверял:

– Адам Фёдорович, все хорошо. Вот посмотрите, вот видите, никаких нарушений нет.

– Это точно хорошая лаборатория? – Спросил я, глядя поверх головы врача.

– Да, да, будьте уверены, если вы хотите, мы можем ещё в нескольких лабораториях пересдать.

– Пересдайте, – произнёс я, не привязываясь, не доколупываясь, а просто стараясь снизить вероятность ошибки.

Мне не хотелось, чтобы мой ребёнок как-то страдал, мне не хотелось, чтобы Тина страдала.

– Но смею вас заверить, что с малышом действительно все хорошо. Мы через промед посмотрели все заключения узи недавние, все идеально, сердцебиение хорошо прослушивалось.

Я кивнул. Устинью не стал в это посвящать, ей сейчас и так нелегко, она боится за мать, она боится за Софию, она боится за Родиона. Почему-то казалось, что мне хотелось, как в мультике крокодил Гена: «Гена, давай я возьму чемоданы, а ты возьмёшь меня» вот так и у меня с Устиньей. Она переживала за маму, за Софу, за Родиона. А я буду переживать за нее и за всех остальных вместе, возьму на ручки.

Это было правильно.

Привезя Устинью, я побыл какое-то время с ними, в основном затем, чтобы переговорить с Родионом, более подробно узнать его планы, упёрся рогом – развод и лишение родительских прав. На каком основании, конечно, непонятно, он собирался лишать Дашу родительских прав, но я на это обязательно посмотрю, посмотрю, еще может, масло в огонь подолью, потому что сейчас он действовал импульсивно, не понимая, что может быть женой, она была дерьмовой, может быть, хозяйкой она была криворукой, но ребёнок от этого не страдал. Я тем более понимал его злость и обиду, что столько лет она умудрялась врать, при этом ещё втягивая в это Назара. Я прекрасно понимал его, просто я не верил в то, что у него получится лишить её родительских прав. Оснований нет. Если бы она, бухала, где-нибудь валялась на обочине, оставив ребёнка со своим собутыльником, да если бы она пристрелила человека, да если бы у неё была нарко или алкогозависимость, но ничего этого не было. Ну а беспорядочные половые связи ты попробуй, иди докажи. И я его попросил переехать к Устинье только ради того, чтобы он хотя бы все это контролировал, хотя состояние у сына и так было без каких-либо наваленных проблем сверху подавленное. Но я считал, что трудности закаляют, трудности выращивают сильную личность.

Пора расти, малыш.

После этого отправился к матери. Улучшений никаких не было, настолько не было улучшений, что врач, боясь мне произнести вслух то, о чем я думал, мялся. И отводил глаза.

– Мы можем что-то ещё сделать? – Спросил я, пытаясь, расплести этот клубок. – Давайте, может быть, пригласим каких-то врачей из Питера. Может быть надо лететь за границу.

– Ну, вы понимаете, в таком положении, в таком состоянии транспортировать маму…

– Это уже не ваша проблема, – вызверился я. – Я найду, я решу этот вопрос. Просто скажите, что мы ещё можем сделать?

– Адам Фёдорович, как бы я не хотел сказать действительно что-то хорошее для вас, я не могу. Мы можем развести эту мышиную возню, но я не верю в хороший исход. Она должна была прийти в себя после операции. Мы поставили стенд, но она не приходила в себя. И это говорит одно то, что она сейчас просто повисла на перепутье: ни туда, ни сюда.

Впервые за все это дурацкое время хотелось вены вскрыть. Мне казалось, что мать на себя взяла весь огонь, мать отдала себя, чтобы у неё внуки родились, правнуки.

Это было дерьмово.

Но ещё дерьмовее осознание, что грешникам, прелюбодеям никогда возмездие не приходит прямо, оно всегда бьёт по касательной. Заставляет мучиться, загибаться от боли за что-то дорогое и бесценное.

Назар связался с Израилем. Они обещали дать полное заключение, меня трясло при мысли, что у моего сына ребёнок может не выкарабкаться. Хороший же брак. Софка глупая в силу возраста. Ну хорошая же. И поддерживала Назара во всем. На Устинью немного похоже даже. Только Устинья никогда поспешных решений не принимала, она всегда вынашивала идеи и мысли, доводила их до абсолюта. И уже потом выносила на всеобщее обозрение.

Софа, видимо, ввиду молодости не могла способна на такую аналитику.

Доехав до дома, я с трудом заставил себя переключиться. Вытащил документы с работы, все, что мне скидывал на данный момент гендир. Паскудно было. И дерьмовее всего, что вот такая ситуация возникла, а я ни на кого не мог положиться. Значит, все я делал неправильно, все в моей жизни шло через жопу.

Телефон завибрировал и я, увидев номер Галины, сморщился.

– Что? – Хрипло спросил я, уже от самого факта разговора приходя в бешенство, что непонятного было в моих словах о том, что она должна решить проблему. Я не собираюсь никак потакать дурацким капризам и мечтам.

– Я завтра тест днк буду делать, – произнесла она с каким-то сомнением. А меня всего перетряхнуло.

– Слушай сюда, рыжая, тест днк ты должна была делать, пока я добрый был. Теперь меня не трахает чьего ты ребёнка носишь, как ты его носишь. Понимаешь, чтобы не оказаться в разных пластиковых пакетах, меня удовлетворит результат того, что ты будешь лежать после аборта в больничке, и все. Мне плевать, кого ты там носишь. Моего ребёнка, не моего. Неужели ты настолько тупа, что не понимаешь элементарных вещей? Мне дети от непонятно какой телки, которая даёт в сортире, не нужны. Ты немного заигралась, думая будто бы дядя Адам сопли распустит от самого факта, что от него кто-то залетел, глупо.

– Я… Ты понимаешь, я.

– Я не собираюсь ничего понимать. У тебя время в часиках кончается. Давай договаривайся на аборт.

Глава 62

Адам

Рано утром следующего дня отправился к Градову.

Господи, такой странный человек, который хуже тургеневской барышни: сегодня могу, завтра не могу и встретиться с ним было достаточно проблематично.

Когда я приехал в его офис, поднялся на этаж, то ещё проторчал какое-то время в ожидании, и только потом меня пригласили.

– Добрый день, Павел Анатольевич. Если я не ошибаюсь, – я протянул руку. Градов ответил на рукопожатие.

– Адам Фёдорович. Наслышан.

– Но ещё, подозреваю, не только наслышаны, но и осведомлены количеством имущества, которое у меня есть, – усмехнувшись, присел я напротив Градова.

– Однозначно, но вы зря приехали.

Я вскинул бровь. Градов был каким-то странным чуваком, какой-то весь нахохленный, и было чувство как будто он холеру перенёс, кожа тускло-серая, взгляд недовольный, пробирающий до костей, но мне было не впервой общаться с такими людьми, в конце концов, где наша не пропадала, наша не пропадала везде.

– А вы не первый и не последний раскаявшийся муж, который решает приехать ко мне и попытаться договориться с миром.

А я развёл руки в разные стороны.

– Я не пытаюсь с вами договориться. Вот в чем вся ситуация, Павел Анатольевич. Я приехал обсудить, как нам лучше построить процесс раздела имущества по той простой причине, что если вы отец, вы должны меня понимать. Одна часть уйдёт моей жене, которую она быстро передаст сыновьям, только сейчас я сижу и понимаю, что этих двух оленей допускать до бизнеса нельзя, я готов пересмотреть стоимость моего бизнеса относительно недвижки. Предположим, возможно, счетов, да, скорее всего, именно так. Пусть я отдам то, что можно заработать, но не надо распоряжаться тем, на чем можно сделать эти деньги.

Градов нахмурился.

– Нет, я вас не понимаю, хоть я тоже отец, но…

– Вероятнее всего, у вас дети немножко другие.

– Да, у меня дочери.

– Вот видите, какая прелесть. Какое чудесное комбо у вас дочери, а у меня два оленя. И поэтому я приехал поговорить и обсудить эту возможность. Мне для жены ничего не жалко. Я изначально не хотел делить имущество только по этой причине, но если уж Устинье так надо для спокойствия, чтобы половина досталась ей – отлично, но пусть эта половина не будет касаться бизнеса. Я своих детей люблю и прекрасно понимаю, что до смерти я руководить компаниями не буду, но когда-то и они повзрослеют. Я очень на это надеюсь. Когда-то они смогут занять управляющие позиции в семейном бизнесе, но на данный момент это два оленя.

– Я не знаю, что вы собираетесь пересматривать и как восполнять недостаток недвижимостью и счетами, потому что ваш бизнес очень обширен.

Я кивнул.

Я прекрасно знал, что надо будет постараться восполнить в любом случае.

– Если бы у меня были гарантии того, что моя супруга при разделе бизнеса назначит меня управляющим, я бы даже не переживал. Нет, она поставит сыновей, и да, они будут все равно делать то, что я скажу до поры до времени, пока кого-то это не напряжёт. И мне это не нужно. Я хочу, чтобы у меня семья была полной, целой и в безопасности, а вот эти игры с переставлением шашечек по доске они абсолютно не к месту. Так что, Павел Анатольевич, вы как-то попробуйте пересчитать это все.

– Адам Фёдорович, я вообще не вижу смысла с вами разговаривать. Мы не собираемся что-либо пересчитывать, как-либо менять ситуацию. Вы понимаете, что вы пришли ко мне не с предложением, а уже с заключением. Мы не обсуждали с вашей супругой такой формат раздела имущества. Может быть, ей приятней будет получить именно бизнес.

– Не приятней. Я знаю свою жену. Она клиниками несколько месяцев не интересовалась. А вы хотите, чтобы она занялась управлением компанией? Такого не будет, это не про мою супругу. Моя жена слишком изнежена и мягка для того, чтобы от неё зависело что-то большее, чем одна конкретная семья, плюс моя супруга беременна. И даст Бог через определённый промежуток времени она все равно уйдёт в декрет, поэтому я не вижу смысла раздербанивать бизнес, когда я могу просто это все восполнить за счёт недвижки и счетов.

Градову, видимо, что-то не нравилось в моём монологе.

– Странная вы неоднозначная фигура, Адам Фёдорович.

Я улыбнулся.

– Вот вроде бы приходит ко мне супруга ваша на раздел подать. Все так плохо, а потом заявляетесь вы. И вот не могу я сказать, что у вас момент какой-то, что вы хотите обыграть супругу. Вы даже в разводе называете её своей женой. Это все достаточно странно.

– Ничего странного, жена даётся господом один раз и на всю жизнь, вот и все. – Произнёс я. И выдохнул.

– Ну, помимо всего этого, Адам Фёдорович, – проигнорировав мои слова, продолжил Градов, – у вас столько всего в прошлом намешано то, что без какого-либо контроля даже не разберёшь.

– А вам не нужно моё прошлое.

– Вы знаете, как-то интересно, с кем обычно имеешь дело. И вот вроде бы начало такое заводное. На немного рейдерских захватах, на немного подкупах, а потом бац, в один момент добропорядочный бизнесмен.

– Любимая женщина все что угодно может сделать с мужчиной. Даже из отпетого бандита добропорядочного бизнесмена, так что вы должны понимать, что своей супруге я зла не желаю.

– Супруге-то, понятно, – Градов усмехнулся, – но мне вот знаете, что интересно, а что вы будете делать со своей беременной любовницей?

Я напрягся.

Откуда он знал?

– А я не понял.

– Я бы мог сказать, что о вашем скандале знает, примерно треть светского общества. Но я так не скажу. – Градов медленно встал из-за стола и, растерев место между рёбер, сделал два ленивых шага в сторону окна. – Не скажу, потому что ваша любовница искала специалиста в моей компании для того, чтобы получить право не делать никаких тестов днк, ни аборта. Она, конечно, слегка поспешила, обращаясь в адвокатскую контору, надо было просто в ментовку обратиться. Ну вот, интересно. Как же вы эту партию разыгрывать будете?

Я хмыкнул, сложил руки на груди.

– Никак. Моих детей может выносить только моя жена, на этом все, и вы меня очень сильно обяжете, если впредь появление здесь беременной одноразовой девицы не увенчается успехом. Хотя беременной ей ходить не так много времени осталось.

Градов резко развернулся. И вздохнул.

– Тогда думаю. Я могу поговорить с вашей супругой для того, чтобы раздел был немного иным, нежели чем нам представлялось ранее. Я могу вероятно попробовать довести ситуацию до того, чтобы по минимуму затронуть бизнес, но вы очень многое должны будете отдать.

Я покачал головой, оттолкнулся от кресла, встал, расправил плечи.

– Павел Анатольевич… А мне ничего не жалко для жены, вот в чем дело.

Глава 63

Адам.

Разговор с Градовым оставил странное, непонятное послевкусие. Я вроде сказал все правильно, все достаточно взвешенно. Я объяснил свою позицию, но от этого не было ощущения, что действительно все пройдёт гладко. Наверное это было связано с тем, что я не хотел никакого раздела. Я не хотел никакого окончательного разрыва.

Я хотел, чтобы Устиния была со мной. Я знал, как ей будет тяжело, как она будет рожать одна. Я не хотел для неё такой тяжести. Ведь я не самый хороший человек. Скорее всего я самый дерьмовый человек, но оставить на откуп судьбы жизнь своей жены и младшего ребёнка– было за границей моего представления о том, какой на самом деле должна быть семья.

Выйдя от Градова, я набрал Назара.

– Ну что там у вас? – Спросил я нервно и побарабанил пальцами по рулю.

– Пока никакого вопроса о том, чтобы назначить какое-то более квалифицированное лечение, либо уход.

– Назар, я тебе что сказал сделать? – Тяжело вздохнул я и качнул головой.

Боль казалось не проходила и периодически вспышками билась внутри.

– Я понимаю, что сейчас тяжело. Я понимаю, в каком состоянии сейчас София, но давай ты хотя бы сейчас будешь немного собраннее.

– Я не могу быть собранным. Я не представляю, что делать. Ни о какой транспортировке, ни о каком переводе речи пока не стоит. Врачи наблюдают и говорят уже, что Софию надо выписывать, а малыша нет и поэтому…

– И поэтому ты боишься. – Произнёс я холодно, перебивая сына.

Тяжело вздохнул Назар.

– Я могу преподать тебе сейчас очень жестокий урок и он будет заключаться в том, что я не буду лезть в это дело. Твоя семья, твой ребёнок, твоя жена. Ты властен над тем, как развернуть ситуацию. Я могу преподать тебе жестокий урок и он будет стоить тебе вероятнее всего, брака, жены и ребёнка. Не в том смысле, что тебе его не дадут ребёнка, а в том смысле, что его не будет. Я могу тебе преподать этот жестокий урок, который сделает из мальчика мужчину, но я наверное очень дерьмовый отец, потому что я не хочу. Я не хочу преподавать тебе этот жестокий урок и я хочу выкарабкаться из этой ситуации с наименьшими потерями. Поэтому разговаривай с врачами. Обсуждай транспортировку так как есть. Да, с медоборудованием. Да, с полным комплектом медперсонала. На частном джете.

– Отец, ты же понимаешь…

– Я понимаю. И вот мой жестокий урок заключался бы в том, чтобы я сложил руки и просто наблюдал, как сторонник над тем, как ты загибаешься. Но я плохой отец. Я не могу поступить так. Поэтому я тебе ещё раз говорю– договаривайся, обсуждай. О деньгах не думай. Вот поэтому я плохой отец, потому что я готов взять всю ответственность на себя, хотя ответственность твоя.

Я положил трубку, вздыхая тяжело. Понимая, что нервы совсем ни к черту.

Что будет с матерью непонятно, и от этого давящее саднящее чувство в груди только разрасталось.

Страх и паника, что я лишусь родного, близкого человека, били по сознанию, заставляя меня торопиться, нервничать и скорее всего ошибаться.

Я отправил документы по операции матери, знакомому кардиохирургу из Польши. И то, как знакомому– шапочно. Так, про него кто-то, где-то слышал, кто-то рекомендовал. Поэтому мне казалось, что я делаю все возможное. А по факту наверное был прав наш лечащий врач, что скорее всего результата никакого не будет. Но я не мог сидеть сложа руки. Я не мог прекратить бороться. Надо бороться всегда до конца, до победного конца.

Доехав до дома, ещё сидел в машине. Перебирал в памяти все. Набрал Родиона.

– Ты как? – Спросил я, рассматривая, как на детской площадке девочка с русыми волосами выпихнула с качели мальчика и сердце защемило, потому что понимал, что я должен все сделать, чтобы мой ребёнок также весело смеялся на детской площадке.

– Я нормально.

– Ты говорил с Дашей?

– Нет. – Бросил холодно Родион и я услышал в его тоне свои стальные ноты. – Я не собираюсь пока с ней разговаривать. Я считаю, что диалог вообще здесь неуместен. Я буду настаивать на проживании Маши со мной. Плевать уже на лишение родительских прав.

– Ты все-таки действительно говоришь умные вещи. Лишать её не за что.

– Но я собираюсь настаивать на проживании дочери со мной.

Я тяжело вздохнул.

– Понятно. А ещё какие-то новости есть?

– Какие ты хочешь узнать новости у меня? Мама плачет. Машка постоянно спрашивает, где мама. Звонит тёща и истерит в трубку: как я посмел так поступить? Неужели у меня нет ничего святого и вообще как таких, как наша семья, земля носит? Поэтому, если со мной что-то случится, если что-то произойдёт, она будет только рада. По крайней мере Маша вернётся домой. Я на неё матом думал.

Я кивнул сам себе.

– Понимаю. И да, наверное проживание с тобой– это самый лучший вариант. Слушай, есть тут такой человечек – Градов. Попробуй попасть к нему на приём. Мне кажется, что он сможет тебе помочь.

– Я тебя услышал. – Родион первым положил трубку.

Я ещё раз окинул взглядом детскую площадку. Медленно вышел из машины и пошёл в квартиру.

Зайдя внутрь, начал раздеваться прямо в коридоре, чтобы смыть весь этот дерьмовый день. Хотелось позвонить Устиньеи и спросить, как она, но понимал, что лучше не травмировать. Лучше не наседать на неё.

Я успел сходить в душ. Содрать с себя кожу. И в голове так просветлело, что показалось, как будто бы все мне снова подвластно, но только выстрелом прозвучал стук в дверь. Не одеваясь, в одном полотенце я дошёл до прихожей, открыл. На пороге стояла Устиния, заплаканная, нервная, дрожащими руками, сжимающая лямку сумки.

– Софа. Софа. – Тихо произнесла она и шагнула вперёд.

Она ткнулась носом мне в грудь. А я с каким-то боязненным ощущением того, что мне нельзя, все равно поднял руки и обнял её. Прижал к себе.

– Я все решу. Я все исправлю. – Произнёс я тяжело и Устинья от бессилия, от страха, что все будет дерьмово, вцепилась в меня. Ногти впивая мне в спину. Я вдохнул аромат её волос. Сегодня жасмин с тонкими пряными нотами розового перца. Захлопнул дверь. Завёл её и усадил на диван.

Заказал доставку. Сходил и оделся.

Сел рядом и как-то так получилось, что без слов, Устиния прижалась ко мне и заревела горько.

Качал её в руках до тех пор, пока не задремала. А потом отнёс в спальню.

Сон не шёл.

Всю ночь сидел с чашкой кофе в зале. Смотрел на пачку сигарет. Знал, что ей не понравится, даже если я где-то на балконе закурю и поэтому пил кофе до самого утра.

А когда солнце стыдливо выглянуло из-за горизонта, мягкие шаги и тихий со сна голос попросил:

– К маме отвези меня, пожалуйста.

Глава 64

Устинья.

Я сама не поняла, почему мне так стало плохо, что я даже не обратила внимания на то, что я не дома, что я сидела, плакала у Адама на руках, что меня настолько переклинило, будто бы вся жизнь оказалась вдруг на кону. Я не сообразила, когда стала дремать и почему оказалась в постели у Адама. А проснувшись я стала озираться по сторонам, пытаясь сообразить, почему от меня пахнет им.

Его водой.

И даже в ней, где-то проскакивали лёгкие табачные нотки.

Я заметалась, пытаясь прийти в себя. Увидела, что второй край постели был холоден и не расправлен, и тёмное постельное белье сохранило только моё тепло.

Но никого более.

Я откинула одеяло, понимая, что спала, как была– в одежде и поэтому кофта мятая, джинсы перетянули все. Хотя Адам мне расстегнул пояс. Я обняла живот и погладила малыша. Прислушалась к своим ощущениям, но все было спокойно настолько, что даже изжоги не было. Медленно встав, я постаралась осмотреться и понять сколько же сейчас время, потому что из-за тёмных, непроницаемых штор невозможно было что-либо разглядеть. Дёрнулась рукой, ощущая дежавю. Как будто бы в своей спальне. Как будто бы на полке стоит светильник, но его не было. Зато было маленькое, аккуратное, вмонтированное в край тумбы бра. Я щёлкнула по ней пару раз, включая тёплый свет и уже так прошла к шторами. Отодвинула одну. Мягкий розовый рассвет поднимался из-за горизонта. Я провела ладонями по плечам и широко зевнула. Глаза были такие, как будто бы в них песка насыпало и поэтому я растерев лицо руками, все-таки вышла из спальни.

Пахло кофе: терпко, вкусно. Адам сидел в домашней пижаме и крутил в руках телефон. Перед ним на столе стояла чашка. Я облокотилась плечом о стену и тихо спросила:

– А к маме отвезёшь?

Адам поднял на меня мутный, растерянный взгляд. Пожал плечами.

– А ты уверена что надо?

– Надо. Вдруг ей станет легче? – Произнесла я, ощущая, как неприятно защипало в носу. Сдавила переносицу пальцами, чтобы Адам не увидел, как на глаза набежали слезы.

Он вздохнул.

– Отвезу. Только не раньше девяти. Сама понимаешь.

– Да.

– Завтракать будешь? – Безжизненно спросил бывший муж и медленно встал с дивана.

– Да.

– Иди в душ. Там на полках чистые полотенца и в ящике новые принадлежности. Все там есть. Домработница этим занималась.

– Спасибо. – Произнесла я, сглатывая вязкие слюни.

– Омлет и салат из рукколы будешь?

– Буду. И чай. Много сладкого.

Я все-таки пошла в ванну. Осмотрелась. Вытащила чистое полотенце, чистый халат, зубную щётку, гель для душа. Все расставила по душевой кабине. Скинула с себя вещи и встала под воду. И теперь ощущение, что я пахла им, было ещё ярче и било по сознанию невозможно сильно. Его гель для душа. Его шампунь.

Я вышла из ванной, кутаясь в большой махровый халат и переступила с ноги на ногу, наблюдая за тем, как Адам медленно ходил по кухне, переставляя чашки с одного места на другое. Под крышкой сковороды закипал мой омлет. Услышав шорохи, Адам бросил на меня цепкий взгляд.

– Идём. Проходи. – Сказал он усталым голосом.

– Почему ты не спал? – Задала логичный вопрос.

– Знаешь, как-то дерьмово спится. София. Ты. Мать. Родион. И я в основании этой пирамиды.

Я поджала под себя левую ногу, стараясь спрятать ступню, чтобы не мёрзли пальцы. Запахнула халат. Благо дело он принадлежал бывшему мужу, поэтому меня можно было три раза в него обернуть.

Адам поставил передо мной тарелку. Следом появилась чашка.

– Ну надо же что-то делать. – Тихо произнесла я, пробую на вкус свежую рукколу в лимонном соусе.

– Надо. Я уже сказал Назару, что надо делать и с кардиологом говорил. Отправил в Польшу материны анализы, заключения и все в этом духе. Поэтому пока что нам остаётся только ждать. Ну и делить имущество. – И произнеся это, Адам пожал плечами. – Я вчера говорил с Градовым. Мне кажется, мы с ним смогли прийти к решению, что стоимость бизнеса будет исчисляться недвижкой, счетами и как-то так.

Я почему-то смутившись, отвела глаза и уткнулась носом в тарелку. Было такое чувство, как будто бы Адаму все это глубоко безразлично. А я испытывала странное, непонятное чувство того, что мне было стыдно что-ли. Стыдно за то, что ему приходилось так выкручиваться, чтобы нормально все провести. И поддавшись какой-то бабской глупости, я подняла на бывшего мужа глаза и спросила:

– Потому что ты мне не доверяешь, да?