Текст книги "После развода. Бывшая любимая жена (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 47

Адам.

Домой прилетел меньше чем через две недели, но все равно чувствовал какую-то опаску, подставленную прямо к сонной артерии.

Я не хотел, чтобы Устинья была в курсе моих мужицких проблем. Это как-то было похожим на проявление слабости, что ли. Вот реально мне было не так дерьмово, когда она меня зашивала на кухне, потому что это боевая рана. Мне было не так дерьмово, когда я, катаясь с Назаром с горки, чтобы оттолкнуть сына в моменте, когда за нами покатился какой-то дебил двухметровый саданулся об лёд и вывихнул плечо. Это было тоже нормально, но ненормально, когда у мужика писькины проблемы.

Приехав домой, я понял, что Устинья не просто меня ждала, она безумно соскучилась, повисла у меня на шее, стала обцеловывать, обнюхивать.

– Ты больше так надолго не уезжай, пожалуйста, а если уезжаешь, то давай договоримся, что вот мой потолок это семь дней. Семь дней я готова ждать тебя с командировки, но на большее давай улетать вместе, пожалуйста, я тебя прошу. Я очень сильно переживала.

Она гладила меня по лицу, и я понимал, что она и скучала, и волновалась, но сказать ей ничего не мог.

– Извини, извини, моё солнце, я не очень понимал, что доставляю тебе столько хлопот.

– Глупости, – она даже не дала мне раздеться. Висела на мне и не хотела отпускать ни на мгновение.

Это её своеобразная прелюдия.

И вот так интересно выходило, что когда нужен был мне секс, она со своими банками развлекалась, когда нужен был ей секс, ей было абсолютно наплевать из душа, я не из душа. Помытый, побритый…

Но сейчас я не мог.

Да, понимал, что времени с операции прошло достаточно, и у меня там даже никакой ранки не осталось, ничего, но все равно при эрекции безумно тянуло вниз. Так что ничего уже не хотелось.

Я не знал, как это объяснить, Устинье, и поэтому, когда она все-таки дотащила меня до спальни, я только вздохнул.

– Родная, я так заморочился. Давай, не сегодня.

Она надула губки.

Я же говорил, что она получает всегда все, даже ценой моего самообладания, и отказывать ей в чем-то я не привык. Для меня отказ Устинье расценивался как выстрел самому себе в ногу. Во– первых, я опять-таки чувствовал себя не мужиком, ну, в смысле, я не могу достать ей звезду с неба, ну, в смысле, я не могу притащить ей какой-то аленький цветочек?

Я все могу!

И Устиния это прекрасно знала, и отказ мне ощущался тем, что я опять был беспомощным.

Ну, в смысле, не могу с ней заняться любовью?

Ещё несколько дней проходил в состоянии, близком к нервному срыву, рычал на все на работе, срывался, ещё Родион со своей лахудрой под ногами путался. Я-то как надеялся, что если я уезжаю, то на сыновей могу положиться.

Нифига!

Я не мог на сыновей положиться. Сделки, которые должны были быть запущены, валялись в отложке, а это значит просадка по деньгам.

Назар разводил руками, говоря, что он не имеет права ничего подписывать без меня, Родион вообще хлопал глазками и считал, будто бы ещё не совсем вправе прыгать через мою голову, а мне вот реально нужно было, чтобы они могли меня сменить. И глядя на вот этих двух оленей, я понимал, что мало лупил, наверное, их в детстве. Хотя нет, вру, я вообще не лупил своих детей, потому что если лупить мальчика, вырастет трус. Вот я не лупил, но у меня все равно какие-то, они недостаточно мужественные, что ли.

Из-за этого тоже психовал.

А приходя домой, разворачивал календарик Устиньи, высчитывая, когда у неё там овуляция начнётся, понимал, что с овуляцией она с меня не слезет, и не хотелось мне рисковать таким образом, потому что я помнил слова уролога о том, что надо сдать генетику, мы с годами не молодели. Но Устинья, такое чувство, как будто бы успела где-то сохраниться. Честное слово, я понимал, что, возможно, перед беременностью она сама обследовалась, она сама сдавала какие-то анализы и все в этом духе. Но это не было гарантом того, что у нас не возникнет какой-нибудь дебильной дурацкой хромосомной запинки. А сказать ей об этом это значит расписаться в собственной беспомощности, а как сдать генетику без неё, я не представлял. И поэтому, когда через какое-то время циферки в календарике оказались обведены, я понял, что надо как-то выкручиваться.

– Почему нет? – Сидела в одном неглиже Устинья на кровати и прижимала к груди колени.

– Родная, я очень сильно устаю. У меня очень большие стрессы с командировкой, провалы на работе, два наших оленя северных ни черта не смыслят в том, чтобы работать, как нормальные мужики. Я понимаю, что тебе это надо.

– Нет, ты не понимаешь, – тихо заметил Устинья, разворачиваясь ко мне спиной.

Да нет, я все понимал.

Я понимал, что ей нужен ребёнок.

Ей нужна её девочка маленькая, да, в конце концов, ну, это не такая проблема была для нас. Но вместе с тем сейчас я дать ей этого не мог. Однако мои планы пошли по одному месту, когда утром я проснулся от того, что жена уже прекрасно поняла, что я выспался, я бодр и силён духом.

И не я один.

И да, в этот момент ей опять было плевать на то, что я был не из душа, что у меня во рту кошки насрали, ей вот абсолютно было не до этого. И я, конечно, постарался вовремя вытащить. Но Устинья сцепила мне ноги на пояснице с такой силой, что могла переломить позвоночник. А я понимая, что что-то все равно попало, психанув, после стал быстро натягивать трусы.

– Вот скажи мне, пожалуйста, – хрипло произнёс я, – я все понимаю. Ну неужели ты не ни разу не задумывалась о том что вот если бы у нас не было вот этого давления от того, что в определённые дни обязательно нам нужно быть с тобой вместе, может быть, все само получилось.

– Ты о чем? – лежала Устинья, подложив подушку под поясницу.

– Да я о том, что, когда я прихожу, у тебя танцы с бубнами начинаются. Прелюдия длинная, за время которой я успею перегореть, но когда тебе надо, тебе плевать абсолютно на все, даже на мои нечищенные зубы.

– Прекрати, мне всегда плевать на твои нечищенные зубы, – фыркнула она, закатывая глаза.

А я от этого ещё сильнее взбесился, и вечером была абсолютно такая же ситуация. А самое интересное, что мне в такие моменты не особо это и нужно было, плюсом ко всему я переживал, я стрессовал на фоне того, что если у нас получится зачать ребёнка, то это будет определённым гемором.

Мы не молодые, нам не двадцать лет, это в тогда было, без разницы, в каком состоянии произошло зачатие. Но слава Богу мне сорок с лишним.

– Знаешь что, – вечером, после всего, хрипло выдохнул я. – Вот когда мне нужно будет, я хочу, чтобы ты точно с таким же покорным видом все делала!

Устинья, перевела на меня недовольный взгляд и поджала губы.

– Не надо мне сейчас здесь вредничать. – Я выставил палец вперёд, желая показать, насколько я серьёзен. – Вот только попробуй ещё раз начать свои танцы с прелюдиями, Богом клянусь, это будет последний раз, когда такое произошло.

– Хватит на меня давить. – Всхлипнув, произнесла Устинья.

Я понял, что перегнул.

Но от того, что ощутил манипуляцию слезами, меня взбесило это ещё сильнее, я и извиниться хотел, и в этот же момент наорать, что не надо меня прогибать под себя, причём таким лоховским способом.

Да скажи ты все мне в лицо, скажи, пожалуйста. Почему я должен ходить и догадываться обо всем, но нет, до Устиньи было не донести этот факт.

И ведь когда я понял, что меня маленько отпустило, когда эрекция стала без потрескивания в паху, без какого-либо напряга, я приехал чуть раньше с работы, чем обычно.

Я к этому времени успел настолько успокоиться, настолько поймать какой-то дзен, что даже сообразил, как все будет.

Просто не заканчивать внутрь.

Глядя на Устинью немного растрёпанную после работы, бегающую в коротких шортах и в майке со спущенным плечом я стоял и понимал насколько сильно впервые после операции я её хочу.

Не просто из под палки, а именно хочу.

Так, чтоб прям на столе.

Вот она сейчас от него отошла, но надо вернуться, посадить её и чтобы все было идеально.

Я успел растянуть галстук, сбросить пиджак с плеч, прошёл, поймал её на руки, она взвизгнула.

– Адам, ну хватит, хватит.

Она не уворачивалась от моих поцелуев. Но при этом я чувствовал звенящее напряжение между нами, а у самого в голове салюты взрывались.

Хотелось, чтобы прям сейчас, чтобы вот так, как есть, спонтанно, горячо, от всей души.

– Ну, идём в спальню, идём, – потянула меня за собой Устинья, и я действительно пошёл в спальню, в спальню так спальню. Ладно, плевать на стол, вообще не важно. Но только когда мы зашли в спальню, Устинья, скинув с себя кофту, прыгнула в ванну, я ещё по глупости, как идиот, шагнул за ней следом.

И через десять минут меня взорвало.

Ласки, прелюдия.

Моё ощущение того, что уже ничего не надо.

– Знаешь, наверное, мы сегодня отложим все, – хрипло выдохнул я, выходя из душа.

– Что, почему? – ни капельки не смутилась, глядя мне в глаза Устинья.

– Потому что, блин, – зарычал я и стал одеваться.

– Ты куда?

– К Тагиру поехал, надо кое-что перетереть.

– Ну а как же мы?

– А мы должны были быть на столе, понимаешь, а не в ванной, – рявкнул я и, развернувшись, вылетел из спальни.

Глава 48

Адам

Сидел в баре, выпивал.

С этим лечением ни капли в рот.

Тагир присел напротив, сцепил пальцы в замок и вскинул бровь:

– Ты чего выдернул меня непонятно как. Хотя мог просто приехать, посидели бы, шашлыки пожарили.

– Да не, – отмахнулся я и покачал головой, – у тебя там жена и все прочее.

– А тебе хотелось чисто мужских посиделок?

– Да черт его знает, – выдохнул и снова взялся за бокал.

– Ну а что ты сам как? – Тагир, позвал официантку, заказал закуски.

– Прооперировался, – выдал сквозь зубы. – И вот, так сказать, постоперационный период прошёл…

Сидел, а самого все бесило, раздражало.

Я был настолько взвинчен, что нельзя это было как-то описать словами.

Я злился на Устинью, злился от того, что реально последнее время просто в состоянии дикого стресса, от того, что мне пришлось оперироваться от того, что я переживал за будущую беременность и из-за всего этого.

А она ничего не понимала. И поэтому, да, у меня возникали вопросы относительно того, настолько ли мы хорошо друг друга знаем. Потом я подавил в себе это чувство, потому что знать то мы знали, но слабым никто никогда не хотел казаться в нашем браке. И я накручивал себя тем, что не понимал, какого фига она себя так ведёт, неужели нельзя сесть и здраво поговорить, зачем она устраивает эти пляски с бубном с этой беременностью?

Я чувствовал себя не мужем. А просто каким-то потенциальным донором. И нет, я не настолько нежен, чтобы меня это как-то сильно задевало, но для меня было непонятно, в чем проблема взять и сказать мне ртом, что у нас сейчас происходит.

– Это ты лихо. – Тагир придвинул к себе салат и покачал головой. – Не думал, что у вас так все серьёзно.

– Да, там болячка была, непроходимость и, соответственно, все под вопросом могло быть.

– Тогда ты молодец, тогда поздравляю, это важное дело. Ну а с женой что такое?

– Да поцапались, – выдохнул в сторону, вроде бы как бы и желая выговориться. А вроде бы и понимая, что ещё и здесь сидеть ныть совсем не по-пацански.

– Ох, ну, это пройдёт, – махнул рукой Тагир. – Знаешь, сколько мы с моей посуды перебили?

– Так в том-то и дело. Слушай, вы посуду бьёте, а у нас какая-то холодная война со стальным занавесом. Я иначе не могу это объяснить. Причём никто не высказывал претензий, никто не испытывал какого-то конфликта. Но здесь самое дурацкое, что мы просто не можем прийти к одному знаменателю. Я не могу сказать ей то, что я там оперировался, и все такое. Она, соответственно, не может мне языком сказать, что мы планируем ребёнка, она все это делает какими-то ужимками, сидит там в своём календаре, все отмечает и, соответственно, когда приходит время, начинает мной манипулировать, зная, что я ни в чем ей не могу отказать, так я не отказал бы. Но это бы сделали мы на моих условиях. А она как будто бы в упор не видит того, что происходило.

– Может, реально не видит? Женщины это существа немного с другой планеты. Им все нужно объяснять. То, что ты рычишь, она воспринимает как обиду. То, что ты молчишь, она опять-таки воспринимает как обиду. С бабой вообще не угадаешь, что нужно делать, чтобы она не испытывала ни обиду, ни вину. У меня вон тоже хорошо. Года полтора назад зашквар был по бизнесу. Ещё и правительство подключилось, начали перетряхать все активы ну, дерьмина полнейшая, ну какой тут до жены! Носился, как в жопу клюнутый, а мне выкатили через два месяца, что у меня любовница, что я изменяю, что я вообще такой сякой, нехороший, плохой. Сидел, офигивал, не мог понять, в чем дело. И ведь скандал дошел до такого, что собралась, уехала, матери своей нажаловалась, моей матери нажаловалась. Я сижу и думаю: ты нормальная, нет? И ведь знаешь, что самое смешное я эту ненормальную люблю. Вот я её люблю, но бешусь, как не знаю кто, хочется распсиховаться, и какое-то время вообще стараться не касаться этой темы. Так нельзя. Она словно в воздухе у нас витает. Слушай, ты не грузись, не грузись. Считай, что женщина это существо, которое надо холить, лелеять, и поэтому спрос с неё маленький, сам что задумал, все делай.

Мы просидели с Тагиром часа три в этих задушевных беседах. У меня не особо много было друзей, наверное, потому, что дружить то я толком не умел: если я дружил, я дружил наверняка так, что ночью позвони, я прибегу, приеду, прилечу. И из жопы последний вытащу. И, соответственно, я таким не разбрасывался.

– Давай, вставай, собирайся, поехали домой.

– Езжай, я ещё посижу, – фыркнул я и отвернулся от Тагира.

– Да хватит тебе.

Графин был пустым.

– Да не парься, езжай, я, может, не поеду домой, в гостинице остановлюсь. Не хочу сейчас на нервяке ехать к ней, ещё больше расковыривать рану.

Тагир хлопнул меня по плечу и заметил, что мне бы не задерживаться, я кивнул, но вместо того, чтобы действительно собраться с силами, ещё заказал закуски, ещё заказал выпивки, хотя понимал, что вот это вот уже Устинья не одобрит вообще никак, и надо бы остановиться.

Только я себя сжирал поедом, что я никудышный муж, никудышный отец, я даже некудышный донор спермы, потому что нормально ничего выдать не могу. И, конечно, меня настолько развезло, что я не понимая, что делаю, выцепил в баре девку. И в противовес семейной жизни все было нагло, зло, жёстко.

В туалете.

Когда очухался, стоял, привалившись спиной к стенке, дышал тяжело.

– Меня Галя зовут, – сказала девица, поправляя на себе платье.

– Серьёзно? Думаешь, мне это важно? – пьяно, произнёс я, вытаскивая бумажник, бросил бабки. И, развернувшись, вышел.

В голове была такая мысль, что можно было даже не рассчитывать на то, что я приду в себя.

Я не пришёл в себя, уснул в машине.

Очухался в районе пяти утра от постоянных вибраций телефона.

Устинья.

Чёртова туча пропущенных.

Я закусил губы, ударился лбом об руль.

Понимал, что я перешёл границу, понимал, что я накосячил, понимал, что это конец.

Глава 49

Адам

Это конец.

Я понимал, что не имею права унижать её своим предательством. Я понимал, что она имеет право на правду. Меня хватило ровно на короткий промежуток времени. Приходя домой я глядел в её честные глаза и понимал– какая же я скотина. Ничего во мне хорошего никогда и не было. Все моё хорошее вот– она, сидела передо мной, глазами хлопала и хотела завести дочку.

Вот она– мое хорошее.

А я дерьмо.

Настолько дерьмо, что пьяный, бухой просто пошёл и переспал с какой-то девкой в туалете.

Я настолько дерьмо, что не представлял, как дальше быть. Я не хотел никакого развода, не хотел никаких последствий, но как-то так сложилось, что жизнь бьёт всегда в самый неудобный момент. Поэтому я и не хотел ожидать удара. Меня хватило ненадолго. Вернулся, как будто бы из командировки, хотя на самом деле ездил на обследование в больницу. Хотя не понимал уже, нафига мне это надо, но оно было плановым, постоперационным.

Вернулся и понимал, что дальше бессмысленно тянуть и сказал о разводе.

Я видел, как в её глазах догорает пламя всего хорошего ко мне. Я видел, что ей больно, но я ничего не мог поделать. Мне казалось, что я своими прикосновениями её даже оскорбляю, что она была для меня всем, а я все равно переступил черту и предал. Поступил настолько дерьмово, настолько ужасно, что вены вскрыть хотелось.

Я не знал, что так будет. Не знал, что уезжая на психе от неё, разверну ситуацию таким образом, что нарушу данные клятвы. А я ведь клялся, что буду любить её вечно.

Я любил её вечно, только любовь моя гнилая оказалась. Она бежала за мной всю жизнь, шла рядом, торопилась, опережала меня и все это по краешку, на острие лезвия.

Она порезалась.

Я думал, что ничего дерьмовее, чем разговор о разводе, у меня с Устиньей быть не может, но могло. Дебильная фраза о том, что раз в год и палка стреляет– про меня.

Только прооперировался, непонятно что было, а анализы, выписка из медицинской карты– лежали на столе.

Твою мать.

И вот когда действительно стоит открыть сейф и пустить себе пулю в лоб.

Я же понимал, что ничего хорошего из этой беременности не выйдет. Я же понимал, что после операции не пойми с какими сперматозоидами. А вдруг там одни головастики бесхвостые?

Я вышел и сказал про аборт.

И говорить было настолько тяжело, что язык не поворачивался. Чувствовал себя не дерьмом, а намного хуже. А она, когда я объяснял, что нам не надо рожать, смотрела на меня, сидела в осколках. Как не пытался её поднять, она словно бы упираясь, старалась причинить себе как можно больше боли. А уходя я видел в её глазах, что аборт она не сделает. Но я надеялся на то, что она будет понимать и осознавать сколько дерьма между нами произошло, что это исключает вообще какую-либо вероятность того, что ребёнок должен родиться.

И это страшно.

Первую неделю после того, как произошёл разговор о разводе, я только что и делал, что пил. Сидел в квартире и не выходил толком никуда. Давился своей злостью. Давился ненавистью к себе, а ничего поделать не мог. Но я поступал как честный человек: я изменил, я сказал про развод и про аборт я тоже сказал, пусть не до конца честно может быть. Если бы она поняла, почему я это предложил – она бы пошла на него, но я все же надеялся, что у неё рациональность заиграет.

Рациональность, а может быть чувство мести или ещё чего такого и она все-таки шагнёт и примет правильное решение.

Разводили нас быстро. Сказал, что не будем ничего делить, потому что действительно не видел в этом смысла.

Для чего?

Я её и так не обижу.

Она получит все, что захочет. А дербанить бизнес, который и без того удержать проблемно мне взрослому, здоровому мужику, казалось безумно глупым. Тем более Устиньи были клиники– занимайся не хочу.

Она не хотела.

Она не появилась за месяц ни разу в главном офисе. Не запросила никакие отчёты, ни документы, ни сводку доходов и расходов– ей было плевать.

Я знал, что она появлялась только в своей клинике, где работала косметологом.

Я не понимал какого черта она настолько пофигистично ведёт себя.

Это примерно, как если бы я сейчас взял и забросил все свои стройки, торговые центры, земли просто потому, что мы оказались в разводе.

Ее хотелось приехать, тряхнуть за плечи, но в это время звонила мать.

– Ах ты предатель. – Шипела она на меня. – Иуда какой-то. Не я тебя растила. Господи, господи. Не я тебя растила.

– Прекрати. – Холодно отвечал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Прекрати мне выговаривать и устраивать истерики. Это я с ней развёлся, а не ты перестала быть её второй матерью. Тебе никто не запрещает общаться с ней.

– Мне никто не запрещает. Но вместо того, чтобы общаться с ней как с женой своего сына, я общаюсь с ней сейчас, как с бывшей женой своего сына. Потому что у сына мозгов ни черта нет. Потому что сын решил, что всевластный. Что тебе не сиделось? Что тебе не жилось в браке? Что гулять захотел, да?

Как я понимал, мать была не в курсе. И поэтому я посчитал неважным уточнять, что действительно произошло между мной и Устиньей.

Да и Устинья сама не была в курсе. Я не рискнул признаться в том, что изменил.

Развод, так развод.

Развод, как по мне выглядел более щадящее, нежели чем измена. Измену бы не пережила. Да и для меня, для самого, это было что-то из ряда вон выходящим. Я думал, что эта история повисла где-то далеко и никак не ожидал, что в один из дней у меня появится на телефоне сообщение: “ Это Галя. Надо встретиться. У меня для тебя есть наверное хорошие новости”.

Твою мать.

Она издевалась.

Я причём даже не сразу вспомнил, какая Галя, потому что в баре был однозначно излишне пьян. Но когда до меня дошёл смысл сообщения, я тут же перезвонил.

– Я что-то неправильно сказал или ты недопоняла? – Произнёс я лениво и зло.

– Да нет. Ну, понимаешь, мы же с тобой взрослые люди, а у желаний взрослых людей иногда случаются последствия.

Да вы издеваетесь?

Палка два раза в год не стреляет, это точно!