Текст книги "После развода. Бывшая любимая жена (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 50

– Адам, я беременна. – Сказала Галина, стоя возле машины, когда я приехал в центральную клинику из-за того, что у них запорота была вся система обслуживания.

Я не понимал, какого черта я должен разбираться в том, что принадлежал Устинье? С учётом того, что мы с ней развелись и я никак не претендовал ни на одну из клиник.

Нет, я понимал, почему должен в этом разбираться.

Просто лукавил.

Я в этом разбирался, потому что я всегда это делал.

А Устинья видимо не перестроилась и не понимала, что это все её и от того, что не было бумажки, заверяющей тот факт, что она владелица, видимо она из-за этого и мялась.

– Удивила кота яйцами. – Посмотрел я сверху вниз на Галину.

Хотя не на что там было смотреть– обычная клубная девка.

Я службу безопасности уже поставил на уши.

Все про неё узнал.

Жила в небольшой студии в одном из элитных жк. Работала хостес в ресторане. На что она снимала хату, было непонятно. Но я догадывался и несмотря на все это, не испытывал никаких высоких или трепетных чувств.

– Ты же не думаешь, что я такой наивный и ранимый сейчас во все поверю? На мне был презерватив. От кого ты там залетела? От святого духа? Решила прийти ко мне спустя несколько месяцев? Не смеши меня.

Галина надула губы, сделавшись похожей на анимешную тупую бабу. Я поморщился.

– В смысле? Ты сейчас что хочешь сказать, что…

– Да я это и хочу сказать. Мне плевать от кого ты беременна. Решай этот вопрос сама.

– Но я спала только с тобой.

Я так оскалился, что мог поклясться, волки мне завидовали.

– Давай мы сейчас не будем разыгрывать эту старую сказку о том, что: ах, какой нехороший взрослый дядька взял и обрюхатил молодую студентку МХАТА.

Галина поджала губы и демонстративно выпятила вперёд живот, хотя его у неё вот ещё секунду назад не было.

Нет, я понимал, что она это делает все специально для того, чтобы пробудить во мне совесть либо ещё что-то.

– Слушай меня сюда. Мне не интересно от кого ты залетела. Если ты пришла ко мне и собираешься раскручивать этот клубок проблем имея в качестве главного героя этого действа меня – то нос ты конечно не поберегла. Потому что я тебе потом так щёлкну, что в башке зазвенит.

– Знаешь что? Не я на тебя набросилась в баре. Явно не я тебя уговаривала со мной переспать.

– Я тебя не уговаривал. Ты прекрасно знала, куда шла. Я просто щёлкнул пальцами. Вот и вся цена.

Она запыхтела. Стала похожей на красную матрёшку. Я закатил глаза.

– Слушай давай. Если ты пришла с заявлениями о том, что я отец твоего бейбика, то будь готова к тому, что сейчас огребёшь.

– Да знаешь, я такой скандал подниму! Да твоя жёнушка…

– Что моя жёнушка? Смотрю ты все уже выяснила?

– Да.

– И то, что женат и, что брак у меня крепкий и стабильный. А что ж ты не выяснила, что я в разводе?

Испуг мелькнул в её глазах и небольшая примесь разочарования.

Угу… Старый добрый шантаж. Это же так просто. Это же так весело. Только я не собирался веселиться.

Мне было наплевать на то, что она мне скажет, что сделает и все в этом духе. Единственное– некрасиво было, если бы об этом узнает Устинья. Поэтому я старался всеми возможными путями этого избежать. У меня было достаточно много уважения к жене для того, чтобы не макать её в грязь измены.

– Короче, меня не волнует, что ты там себе надумал. Этот ребёнок твой.

– Да ладно. – Фыркнул я и усмехнулся. – А что, если я тебе скажу, будто бы я бесплоден? Как ты будешь на это реагировать?

– Слушай…

– Я тебе даже справочку могу показать.

А сейчас по её лицу мелькнула тень испуга.

– Вот видишь. Зассала– значит, что-то здесь нечисто. Поэтому, когда приходя ко мне, ты делаешь заявление о том, что ты в залёте от меня– будь готова к тому, что получишь по шапке.

Я не собирался с ней миндальничать, играть в вежливого господина и все в этом духе. Из меня лезла наружу моя натура – паренька из девяностых, а мы не привыкли размениваться на всякого рода комплименты, сантименты и тому подобное.

– Если я сказал, что ребёнок не от меня, значит ребёнок не от меня.

Ну не верил я в такое.

Капец!

Совпадение, что жена беременна и девка разовая в баре залетела?

Ну что-то капец я какой плодовитый. Столько лет не получалось ничего, а здесь бац-бац – одна и вторая.

Смешно, согласитесь?

Смешно, если бы не было так грустно.

Я покачал головой и фыркнул:

– Короче, слушай сюда. Если ты пришла и смеешь заявлять будто бы в залете от меня, то знай, мне нужны доказательства. Поэтому по холодку, как только появится возможность, ложишься на обследование. Пусть прокалывают, чего там у вас? Плодное яйцо? Пусть берут тест днк и после этого мы с тобой уже заговорим.

– Нифига я не буду подвергать себя таким страхам. Ты в курсе, что там вероятность выкидыш ого-го какая?

– А мне плевать. С чего ты решила, что я должен заботиться о мифическом чьём-то ребёнке? Мне плевать. Ты пришла ко мне с предъявой. Сейчас ты за эту предъяву будешь отвечать.

– Да пошёл ты знаешь куда?

– Я то пойду, но и ты следом. – Заметил я и упёрся ладонью в машину. Навис над этой Галиной. – Ну, а дальше будем разыгрывать ситуацию по моему спектаклю. Если ребёнок оказывается от меня, то тебе же хуже. Мне особо без разницы, как ты будешь выкручиваться и что будешь делать. Ляжешь на аборт. Мне внебрачные ублюдки не нужны. Бастрюков я плодить не намерен. Если ребёнок оказывается не от меня, окей, можешь гулять дальше.

– А с какого ты решил, что я пойду и лягу на какое-то обследование?

– Мне не нужно твоё решение. Если я сказал– ты сделаешь. У меня больше власти, больше сил на это. Пикнуть не успеешь, как окажешься с разведёнными лапами в позе лягушки на кресле у гинеколога. Поняла?

Я старался быть предельно честным и сразу показать, что ни фига, никто меня не собирается и не сможет развести на бабки. Тем более таким фальшивым, дебильным способом.

Ну, что мне сейчас надо было расплакаться, упасть ей в ноги и биться башкой об асфальт?

Боже мой, от меня кто-то залетел. Зашибись новости! А ничего, что у меня двое детей?

И на этой нервной ноте я абсолютно не заметил, что Галина пристально всмотрелась мне за спину. И только когда до меня дошло, что она меня не слышит, я медленно обернулся.

За мной стояла Устинья.

Спустя столько времени после развода я запрещал себе звонить, запрещал себе приезжать. Я понимал, что делаю только больнее. Это знаете, как крокодилу хвост рубить по кусочку. А надо было разом шандарахнуть и вот….

Она стояла невозможно хрупкая, похудевшая, с синяками под глазами. Волосы обычно распущенные, сейчас были собраны в строгую улитку на затылке. Устинья прошлась по мне взглядом и почему-то мне не нужен был никакой перевод, никакая расшифровка.

Я просто понял– она все осознала.

В её голове картинка сложилась такая, что я уходил, потому что у меня была любовница. А эта идиотка стояла и как будто спецом выпячивала свой живот наружу. Такое чувство создавалось, как будто у неё там не пару месяцев, а как минимум уже середина срока.

И я только взбесился, дёрнувшись в сторону жены. А когда догнал, я понял, что она не сделала аборт.

Она решила играть до конца, наплевав на то, что у этого поступка могут быть последствия.

– Ты обманула. – Только выдохнул я, понимая, что ничего умнее просто в моей голове родиться не могло. Сейчас я был настолько шокирован таким безответственным поведением жены, что меня аж всего трясло.

А она ничего не сказала.

И меня понесло.

Я же понимал, что это неправильно. Это настолько глупо подвергать и себя, и ребёнка тому, что все может пройти не гладко.

А Устинья на это не смотрела.

Она собиралась рожать.

Рожать, твою мать!

От меня!

Старого больного придурка с контуженными сперматозоидами!

Глава 51

Адам

Я дёрнулся следом за женой и что-то совсем из разряда фантастики.

Она меня чуть не сбила машиной!

Я понял, что это оставлять просто так нельзя.

Я должен был, обязан, с ней поговорить, донести до неё информацию, объяснить. Но почему-то, когда я приехал к ней, то наткнулся на стену из вредности и ехидства. Мало того, так она ещё и схватив трубку, когда позвонила Галина, выдала такой перл, что я, блин, ржал полвечера, это было действительно красиво, это было просто офигенно.

А откуда у Галины был мой номер? Я, конечно, подозревал, что ей просто слили его в баре, и все.

И эта лахудра после неоконченного разговора ещё смела мне звонить и пытаться продавить своё мнение, что, дескать, она беременна от меня, но поскольку Устинья была взвинчена и не собиралась идти ни на какой диалог, я решил хотя бы время не тратить даром и разобраться с Галиной. Хотя мысленно меня все время передёргивало, и я пытался назвать её гадиной.

Приехав в ресторан, я продолжил настаивать на том, что никто от меня рожать не будет, ну, по крайней мере одна конкретная мамзель, точно. Во– первых, я не стремился увеличивать поголовье своих наследников, а во-вторых мне было глубоко плевать на какую-то незнакомую телку, которая не озаботилась безопасным сексом, даже если и озаботился им я.

Когда я все это высказал Галине, она устроила такой скандал в ресторане, что я только сидел и ухахатывался, это надо было просто видеть, а потом пришло время, что смех закончился и необходимо было решить что-то.

И самое правильное и логичное решение в этой ситуации было то, что я должен был вернуться.

И не потому, что я безумно любил Устинью, хотя я её безумно любил, но вернуться я должен был как раз-таки вопреки этой любви.

Я уходил, потому что я её любил, чтобы не причинять ей боль. Чтобы она не чувствовала ни яда предательства, ни моей лжи, а возвращался из-за того, что я не мог её оставить в такой ситуации. Я– то думал как наивный идиот, что она все-таки последует голосу разума и сделает аборт, но нет.

Где голос разума и где долгожданная мечта, девочка?

Ещё после рождения Родиона все родственники, которые приезжали поздравлять, так прямолинейно намекали на то, что, ну, теперь точно девчонку надо, что мне кажется, у неё это отложилось на подкорке.

Я ещё помню, как мы с Сочи, когда Родиону было чуть больше пяти, возвращались, и Устинья, мечтательно прикрывала глаза, рассказывая мне о том, что было бы неплохо, если бы у нас родилась дочь.

Но как-то то бизнес, то дела, то карьера, то пацаны начали выпускаться из школы, потом поступать, все это затягивалось, и в какой-то момент мне даже показалось, что Устинья давно отказалась от этой идеи.

Но на самом деле мне только показалось.

Потому что Устинья была настроена так решительно, что она не слышала никого.

Она игнорировала меня, и даже в момент, когда я приехал и стал объяснять, что нам обязательно надо сойтись, она не проявила никакого желания идти на дальнейший контакт, она была рассержена, она была убита горем.

Но я понимал, что дело оставлять так нельзя.

А если ребёнок родится и с ним будет что-то не то? Она должна на себе это тащить?

Нет!

Это же мой ребёнок.

И внутри, и в груди теплилась надежда, что это же мой ребёнок, а мой ребёнок не может быть слабым.

Я же точно знал, что он будет с моим характером, будет бороться.

И очень дерьмово, что я приговорил его к смерти ещё в самом начале, просто тупо от того, что страхи наши иногда сильнее нас самих.

Я понимал, что на всякий случай, если что-то пойдёт не так, я должен быть рядом с Устиньей. Я должен её держать. Я должен не дать ей упасть.

Это самое страшное, когда болеет ребёнок.

У меня сердце обливалось кровью в моменты, когда Устинья переживала либо за Назара, либо за Родиона.

Господи, когда они подхватили ветрянку, это же была вообще жесть такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Оба температурили под сорок. Устинья бегала из одного угла в другой, не могла найти в себе силы, чтобы успокоиться. Еще ни одна мазь не помогала от этих волдырей. И да, тогда не один раз за ветрянку мы катались в больницу по ночам с температурой из-за того, что было страшно.

Ребёнок не пил, ребёнок не ел, ребёнку ничего не хотелось, и Устинья, стискивая мои пальцы.

Хрипло произносила:

– Это может быть обезвоживание, Адам, это, это очень страшно.

И нет бы ей, как медику, самой поставить капельницу, но почему-то оказывается, медики в самых фатальных ситуациях безумно беспомощны. Ни одна женщина не отличается хладнокровием в момент, когда болеет её ребёнок, это закономерность.

И я, как только представлял, что, упаси боже, малыш, родится с каким-нибудь пороком сердца или, я не знаю, с недостаточной хромосомой Устинья не выдержит этого, и я этого тоже не выдержу, потому что это мой ребёнок.

Я не смогу остаться в стороне.

Так зачем тогда? Зачем тогда насиловать всех, если можно решить проблему иначе.

Я понимал, что я прощения не заслужу.

Я не достоин прощения, но я хотел быть просто рядом.

Она ещё демонстративно что-то кричала по поводу раздела имущества и всего такого.

А меня это бесило, потому что, да, в смысле, какой раздел имущества? Я ничего у неё не отбирал. Я не хотел, чтобы она, как нищенка, скиталась или милостыню просила.

Господи, да у меня вообще этого в голове не было.

Я готов был отдать ей все, но не было раздела имущества, потому что я прекрасно понимал, что она не вывезет.

Она клиники вывести не могла после развода.

Как ещё можно было доверить женщине в расстроенных чувствах махину коммерческого дела?

Никак.

Я понимал, что надо вернуться.

Потому что если что-то пойдёт не так…

Да ничего не может пойти не так!

Костьми лягу, но своего ребёнка не брошу, вытащу из любой задницы.

Когда я позвонил, предложил поужинать, она тихо сказала:

– У меня будет мальчик.

Я вдруг понял, что меня не держит.

Я выронил мобильник из пальцев и опустился на колени и, наверное, впервые в жизни, действительно впервые в жизни я произнёс чуждые для меня слова.

– Господи. – Прикрыл глаза. – Господи, отец всевышний. Душой своей прошу. Пусть мой ребёнок родится здоровым. Пусть моя жена не пострадает. Господи, все что угодно отдам. Только прошу, пусть с ней все будет хорошо. Пусть мой ребёнок родится здоровым, сильным. Господи, я тебя умоляю. Душу свою грешную отдаю тебе, только пусть моя жена будет в безопасности, пусть мой младший ребёнок родится здоровым, я умоляю…

Глава 52

Устинья.

Я неверяще смотрела на Адама и не понимала, что вообще происходило.

– То есть, тебе было сложно сказать мне о том, что у тебя непроходимость вен и поэтому все вышло так, как вышло? – Расслабленным тихим голосом переспросила я и ощутила, как между рёбер противно потянула такая неприятная боль, как ощущение голодного желудка, что ли.

Адам отвёл глаза.

– То есть ты понимаешь, что ты трус?

Адам вздохнул.

– То есть ты понимаешь, что у тебя жена лежит с угрозой выкидыша. У тебя мать в больнице. Младший ребёнок с разрушенной семьёй. У тебя старший ребёнок сидит и молится не зная чего ожидать, родит его жена или нет? И все это только потому, что ты трус.

Адам прятал от меня глаза. Не хотел смотреть и я понимала, что сейчас, какие бы слова я не сказала, он все равно найдёт как выкрутиться.

– Давай мы не будем бросаться такими словами. Семью Родиона рушил не я. Точно так же, как и за Назара отвечал не я. Ты и мать– моя ответственность. Но несмотря на то, что в этом списке ты и мать– моя ответственность, я никакую другую ответственность с себя не снимаю. Я прекрасно понимаю, что все разрушено и собрать смогу лишь только я.

– Конечно только ты. – Моргнула я, отпуская горячие слезы на волю. Потому что это ты побоялся сказать мне о том, что проблемы. Потому что ты трясся над своими яйцами, как не знаю над чем. Потому что ты в злости пошёл и переспал с какой-то девкой, которая сейчас беременна.

– Да не от меня она беременна. Как ты этого понять не можешь?

– А у тебя уже есть доказательства того, что не от тебя она беременна?

Адам ударил по подлокотнику кресла ладонью и тяжело вздохнул:

– Устинья, я не последний идиот. Я не тот мудак, которого можно развести на бабки, только из-за того, что один раз что-то где-то там было. Не надо на меня навешивать непонятно какие обязательства. Я прекрасно уверен в том, что у неё нет никаких прав.

Я поморщилась, откинулась на подушку и покачала головой.

– Знаешь, а она приезжала ко мне. Разговаривала. Говорила о том, что видимо, что-то действительно не так у меня в браке, раз в какой-то момент ты оказался с ней в постели.

– В какой, твою мать, постели Устинья? Услышь меня. Не было никакой постели! Ты понимаешь, что я её прижал тем, что мне плевать на все. Пока не будет теста днк, пусть хоть в отцы Римского Папу записывает. Мне плевать.

– А если там твой ребёнок?

Адам зажал переносицу пальцами.

– Там не может быть моего ребёнка.

– С ней ты поступишь так же, как со мной? Отправишь на аборт?

Адам зарычал. Я не понимала, зачем это спросила. Видимо просто хотела уколоть, что меня он беременную не пожалел.

– Устинья, это две разные вещи. Одно – ребёнок от любимой женщины и вероятность того, что ребёнок может не выжить. Другое дело– непонятно кто. Говоря тебе о том, что необходим аборт– я думал только об одном: вдруг все плохо, вдруг я сплоховал. Я и так сплоховал. Ты девочку хотела, а я мальчика сделал.

Адам запрокинул голову, тяжело выдохнул в потолок. Я облизала пересохшие губы. Потянулась, едва имея возможность координировать свои движения. Неудачно дёрнула рукой, уронила с тумбочки бутылку с водой. Адам медленно встал, прошёлся и поднял бутылку. Свинтил крышку. Вручил мне, а руки дрожали.

– Знаешь, все это с твоих уст звучит, как какая-то фантасмагория из непонимания.

– Ну тогда объясни мне, раз ты все прекрасно понимаешь. Что за идиотские ситуации с тем, что ты в душ сходил и восемь банок надо.

Я поморщилась.

– Знаешь. – Произнесла на выдохе. – Мне не двадцать лет, чтобы я по щелчку пальцев могла фонтанировать желанием.

Признаваться в этом было неприятно. Немного грязно даже. Одно дело, когда ты беременеешь в двадцать лет и у тебя нафиг отсутствуют какие-либо стопоры. Тебе всегда всего хочется. Тебе всегда всего мало и поэтому сексуальная жизнь бьёт фонтаном. Другое дело, когда ты собираешься беременеть после тридцати. Когда либидо ниже становится, потому что гормональный фон меняется, потому что эстрогенов может не хватать.

– Не понял сейчас.

Я снова глотнула воды. Обнажать душу было не просто, но хоть кто-то в нашем браке должен быть смелым, правильно?

– Ни при чем эти восемь банок. Ты красивый. – Дрогнул голос и слезы невозможно было удержать. В носу щипало противно. – Ты очень красивый, привлекательный, мужественный. Мама всю жизнь говорила, что несмотря на то, что ты резкий, грубый– мне все равно очень с тобой повезло. Потому что не может быть мужчина, который не смотря ни на что, идёт по головам, рвётся, тащит – с другим набором качеств. Ну не может. От тебя всегда слишком сильно веяло мужественностью какой-то, чисто такой грубой харизмой, что ли. И я, здраво оценивающая свои возможности, свои таланты, скажем так.

Как же тяжело было мне. Действительно было тяжело признаваться в том, что не всегда даже этого красивого, сексуального, мужественного мужчину просто хотеть. Да, дурацкие эстрогены или как там их иначе, но все это скатывалось в то, что Адам приходил домой пышущий сексуальностью. Я даже не оборачиваясь, знала, что он хочет. А мне нужно было какое-то время. Буквально немного, чтобы переключиться. Мне очень нравилось его трогать, но он же не позволил бы.

Он же сразу: “дорогая, я люблю тебя. Пошли”.

Иногда у Адама не хватало терпения, что ли. Иногда у Адама не хватало какой-то не романтики даже, а обольстительности. Иногда он вёл себя как чеширский кот: ласковый, мурчащий. А иногда просто как неандерталец какой-то.

Я не успевала.

Одно дело, когда он котярой выходил медленно из душа с низко сидящим на бёдрах полотенцем. Так едва заметно красовался передо мной. Показывал подтянутый живот, упругие мышцы, которые пружинили под пальцами. Тогда вообще не было никакого вопроса относительно моего желания, потому что мне его тогда хотелось. То есть пока вот он ходил, красовался, разворачивался ко мне, стоял спиной демонстрируя мышцы, от него ещё пахло всегда одуряюще сладко – смесью чего-то древесного, амбры и морской соли.

Но иногда же Адам просто не в какие ворота не лезло, как себя мог вести. Все не было этого кота– был неандерталец. Я не успевала не то что закончить, не успевала начать. Мне важно было наличие прелюдии, а не какой-то дурацкий душ. Но я понимала, что я только душем могу его затормозить. Пока он соглашается со мной– я успеваю захотеть его.

– И неужели об этом сложно было поговорить?

И сейчас, произнеся все это, я вдруг ощутила, что это действительно было сложно.

– То есть ты не от того, что у тебя загон на чистоте?

– У меня загон только на алкоголе и сигаретах, Адам. – Честно призналась я, зажимая запястьями глаза.

– То есть тебе не хватало возбуждения?

– Ну простите, что я черепаха. – Фыркнула, отворачиваясь от мужа.