Текст книги "Цена весны. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Рогачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

От дуба мы спускались молча. Торбранд шёл впереди, а я на шаг позади, сжимая в руке лейку. Настроение было непонятное, меня бросало из крайности в крайность. Я редко плачу, а за последние дни я пролила годовую норму слёз, а такое чистое, почти детское ощущение радости я испытала впервые. Та энергия, что передалась мне от дуба, бурлила где-то под сердцем, словно искала местечко поудобнее, чтобы остаться во мне навсегда, и от этого ощущения хотелось летать.

Но я шла, внимательно глядя под ноги, так как вовсе не стремилась неуклюже скатиться вниз по склону и оказаться в нелепом положении перед Торбрандом. Мысленно я уже нарисовала себе картину: я кубарем лечу вниз, а он мчится следом, стараясь меня подхватить, а его плащ развевается на ветру. Я не смогла сдержать смеха, и он озадаченно обернулся, явно не понимая причины моего внезапного веселья.

Поля начинались сразу за нижним двором замка. Это были длинные и узкие полосы земли, вытянутые вдоль фьорда, насколько хватало глаз. Но, если смотреть на эти поля в разрезе того, что они должны накормить целый фьорд, их было катастрофически мало.

– Это всё? – я удивлённо смотрела на эти крохи, расстраиваясь ещё больше.

– Большие поля, – кивнул Торбранд. – И вон те, малые, у самых скал, – там мы ячмень сеяли. Эти – под овёс. Те, что ближе к воде, мы использовали под репу и капусту.

Я подошла к ближайшей полосе и присев на корточки, провела рукой.

Когда моё сознание до конца восприняло открывшуюся перед глазами картину, по телу пробежала дрожь, а волосы на голове зашевелились. Земля предстала передо мной в состоянии абсолютного опустошения. Она была мёртвая. Не «бедная», не «истощённая», не «требующая удобрений». Мёртвая. Серовато-бурая пыль, которая просачивалась между пальцев, как песок. Но самым ужасным было то, что я не видела следов биологического разложения – ни червей, ни насекомых, ни остатков перегнившей растительности. Вообще ничего!

– Да здесь даже сорняки не вырастут!

– Три года назад что-то росло, – голос Торбранда звучал ровно, но я услышала в нём ту же боль, что и у дуба. – Ячмень рос, и репа была размером с кулак.

– А сейчас?

– Из того, что мы посеяли в прошлом году, не взошло ничего, вообще. Земля взяла зерно и не вернула.

Я прошла дальше, обойдя все поля, но картина была везде одинаково удручающей. Растрескавшаяся земля, как старая глина на дне пересохшего пруда. Дожди ведь каждый день, почему она как пыль? Куда уходит вода? Я набрала горсть, понюхала и не ощутила никакого запаха. Земля должна пахнуть, а эта же не пахла ничем.

– Удобряете хоть чем-то? – спросила я, отряхивая руки.

– Навозом. Но ты видишь, скота у нас мало, а навоза ещё меньше. В прошлом году разбрасывали, и всё без толку.

– Навоз не будет работать без бактерий и червей, без них это просто грязь. Органика работает только тогда, когда её перерабатывают бактерии, черви, грибы. На самом деле это очень сложный процесс. А здесь, – я обвела рукой поля, – здесь нет ничего живого, что могло бы их переработать.

Торбранд стоял, скрестив руки на груди, и с тоской во взгляде смотрел на свои владения – на эту серую безжизненную пустыню под низким, затянутым тучами, небом. На краю поля ветер поднял столбик пыли и закрутил его, превратив в маленький смерч.

– Пойдём в деревню, – позвала я. – Хочу посмотреть, что у людей на огородах.

– Хочешь расстроиться ещё сильнее? Там картина не лучше, можешь поверить мне на слово.

– Я уже расстроена. Дальше некуда.

Личные участки оказались такими же узкими полосками земли между домами и выглядели ненамного лучше общинных полей. Чуть меньше трещин, чуть больше комков, но это та же серая, безжизненная пыль.

Деревня выглядела удручающе. Несколько десятков домов стояли вдоль узкой улицы, которая когда-то была вымощена камнем, а теперь превратилась в месиво из грязи. Воздух пах дымом, который поднимался над крышами.

У каждого дома теснились хозяйственные пристройки: покосившиеся загоны для скота, которые сейчас были пустые, с вытоптанной землёй внутри; навесы из жердей, под которыми прятались поленницы дров и коробы с углём.

На протянутых между зданиями верёвках сохло тряпьё. В луже у дороги валялось разбитое корыто.

Я смотрела на деревню и понимала, что дома до сих пор стоят только потому, что они из камня. Ведь камень не подвержен ни огню, ни гниению, ни быстрому разрушению. Даже спустя много лет дома могут лишиться крыш и дверей, опустеть, но каменные стены продолжат стоять. А пока они стоят, у людей есть дом, и есть надежда на будущее.

– Позовите старосту, – обратилась я к одной из женщин, что вышли к нам на встречу. – И соберите всех тех, кто сейчас свободен.

Она кивнула и побежала.

Торбранд подошёл ближе и наклонился к уху:

– Ты уверена? Одд не подарок.

– А я, по-твоему, подарок? – я ответила ему также же тихо. – Постарайся пока не вмешиваться. Я знаю, что делаю, и, если не буду справляться, попрошу о помощи, сама.

– Постараюсь, Лиза.

Люди собирались неспешно, недоверчиво поглядывая на нас. Для них я была чужачкой, и вдобавок очень странно одетой. Говорю на их языке, но неправильно – слишком гладко, слишком чисто. А ещё я была женщиной, а место женщины, – на кухне.

Когда набралось человек тридцать, вперёд вышел Одд. Рыжебородый, коренастый, с огромными руками. Глазки маленькие и колючие. Он встал напротив меня, скрестив руки на груди – точь-в-точь как Торбранд, только у ярла это было спокойное достоинство, а у Одда – вызов, и довольно таки агрессивный.

– Чего тебе, чужеземка?

Я взяла долгую паузу и выдержала его взгляд.

– Нам нужно поговорить о земле, – я старалась говорить тихо, заставляя его прислушиваться к моим словам.

Одд оглянулся на своих людей, ища в их глазах поддержки, а потом с вызовом посмотрел на меня. – О земле? А что ты понимаешь в нашей земле?

– Больше чем ты, поверь мне. У меня есть глаза, и я вижу, что здесь творится. Земля мёртвая и в ней нет жизни. Ни червей, ни бактерий, ни грибницы. Органика не перегнивает – она просто лежит и сохнет. И даже если вы посеете зерно, оно не взойдёт, потому что нечему разбудить семя.

Одд хмыкнул.

– Вижу, умные слова ты знаешь. А ты докажи.

– Я и собираюсь доказать. Но для этого мне нужна ваша помощь.

Он грубо, наигранно рассмеялся. – Наша помощь? – Ты хочешь, чтобы мы слушали, как нам пахать? Мы сами знаем, как пахать! Мои деды пахали эту землю, когда твоих дедов ещё и в помине не было!

– Ну да, так и есть. Ваши деды собирали урожай, и они же его и ели! И где ваши урожаи? И где вы будете через год, если ничего не изменится?

Одд побагровел от ярости, и шагнул вперёд.

– Ты… да как ты смеешь… Глупая чужеземка! Он повернулся к мужикам: – Видали? Приходит баба, и мы должны ей кланяться? Земля наша, мы её знаем, мы на ней родились и умрём. А она…

– Хватит, Одд, – холодный голос Торбранда отрезвил его. – Послушай и прислушайся.

Он перевёл дыхание, сжав кулаки, но промолчал, переводя дыхание.

– Спасибо, – обратилась я Торбранду и повернулась к Одду. – Вы сказали, что я ничего не понимаю в вашей земле. Хорошо. Допустим, вы правы, и я действительно ничего не понимаю. Тогда скажите мне, что вы предлагаете?

Он моргнул. – Что я предлагаю?

– Да. Какие у вас есть идеи? Как сделать так, чтобы земля проснулась? Что вы делали последние три года? Чем удобряли? Какие сорта сеяли? Пробовали менять севооборот? Завозить чернозём?

Одд открыл рот. Закрыл.

– Ничего? – я оглянулась на толпу. – Ну, тогда может у кого-то есть предложения?

– А что мы можем? – выкрикнула какая-то женщина из толпы. – Нам слово не дают, и мы не можем на тинге сидеть!

– Я не про тинг. Я про грядки. Вы могли хотя бы попробовать перекопать поглубже. Принести лесной земли из-под деревьев. Сделать тёплые грядки из прелой соломы. Накрыть посадки, чтобы сохранить тепло. Собрать золу, навоз, птичий помёт, – да всё, что есть.

– Она всегда так родила, без всяких удобрений! – в сердцах выкрикнул Одд. – И у дедов, и у прадедов! А теперь вдруг перестала – и мы виноваты?!

– Я не говорю, что кто-то виноват. Я говорю, о том, что вы не искали выход. – Я сделала шаг вперёд, и Одд, сам того не желая, отступил.

– Вот вы говорите, что ничего не выйдет. Но почему? Откуда вы знаете, если не пробовали?

– Да потому что земля проклята! – выкрикнул кто-то из мужчин. – Дар угас, Боги отвернулись – чего ты хочешь от нас, чужеземка? Магией землю удобрять?

– Нет, – сказала я спокойно, глядя этому мужчине прямо в глаза. – Руками. Вы саботируете приказы ярла, – продолжала я, теперь глядя в глаза Одду. – Я знаю об этом, мне уже рассказали. Он велел готовить поля к севу, а вы тянете время. И не потому, что не можете, а потому, что не верите.

Одд молчал. Толпа молчала.

– Если вы считаете, что из моей затеи ничего не выйдет, то что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть? Прямо здесь, в этой пыли, которая даже червей не кормит? Вы этого хотите?

– Не хотим, – прошептала какая-то женщина.

– А чего вы хотите? Жить? Есть? Растить детей? Или просто сдохнуть, как собаки, потому что так на много проще, чем попробовать что-то новое?

– Ты слишком много себе позволяешь! – рявкнул Одд. Он был в ярости – я видела, как трясутся его руки, как вздуваются жилы на шее. – Ты чужая! Ты не знаешь наших обычаев! Ты не знаешь, как мы живём! И ты приходишь и учишь нас, как пахать? Да кто ты такая?!

– Я та, кто пришла сюда с котомкой, полным жизни. И я та, кто сейчас стоит перед вами и предлагает вам шанс. Шанс не умереть этой зимой. Шанс увидеть, как зелёный росток пробивает эту мёртвую землю. Шанс вспомнить, что такое сытый живот и смех детей.

Я замолчала, а потом продолжила, но уже тише, глядя ему прямо в глаза, – Одд, ты говоришь мне «чужая». Да, я чужая. Но я не предлагаю вам ничего плохого. Я не прошу у вас ни денег, ни земли. Я прошу вас всего лишь поработать вместе со мной. Я очень хочу, чтобы вы выжили. Ведь, если выживете вы, то и у меня будет шанс.

Он молча отвёл взгляд.

– Я не нравлюсь вам, да? Скажите честно. Вы бы предпочли, чтобы я умерла там, в башне, куда вы меня определили? Чтобы вы потом разделили мои припасы и съели их за неделю, а потом всё равно умерли бы от голода, но хотя бы без этой чужачки, которая лезет не в своё дело?

– Не надо так, госпожа, – сказала женщина из толпы. – Не все так думают.

– Я знаю, что не все. – Я перевела дыхание. – Но тот, кто так думает, пусть скажет сейчас. Прямо здесь, я не обижусь. Я просто уйду в замок и не буду вам мешать умирать. Потому что я не могу заставить вас жить, если вы сами этого не хотите.

Тишина была плотной, тяжёлой. Одд стоял, опустив голову. Я видела, как тяжело он дышит – он не успокоился, его гнев ушёл внутрь, заперся, чтобы вырваться позже.

– Что ты предлагаешь? – спросил он глухо. – Говори.

– Для начала перекопать землю вдоль замка. Глубоко, на штык лопаты, но не поднимая глину. Нужно выбрать камни, внести золу, навоз, всё, что есть. Принести землю из леса, много земли. Собирайте её аккуратно, не повреждая корни деревьев, и не выбирайте из одного места. А затем распределите её по всему полю. И ещё. Нужно где-нибудь насобирать червей, и побольше, и так же распределить по земле, а после накрыть всё соломой. Потом нужно будет сделать гряды. Высокие, чтобы земля прогревалась быстрее. Я покажу, как.

– А если не сработает?

Я посмотрела на него, на его натруженные, в трещинах, с чёрной каймой под ногтями, руки. Руки человека, который всю жизнь пахал эту землю и который любил её, наверное, как жену. И который сейчас смотрел на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце.

– Если не сработает, значит, я ошиблась. И тогда вы сможете сказать мне, – а мы же говорили тебе, чужеземка.

Одд молчал, а потом медленно, очень медленно, кивнул.

– Будь, по-твоему. Но смотри, если ты обманула, то я сам тебя закопаю в этой земле. Прямо живую.

– Договорились.

Я посмотрела на Торбранда. Он чуть склонил голову – едва заметно, так, что только я могла заметить.

«Молодец», – сказал его взгляд.

«Я знаю», – ответила я своим.

Люди расходились молча, без криков и споров. Я ждала, что завтра они придут с лопатами.

А если не придут – значит, я ошиблась в них. Но я не ошибалась.

– Лиза, – сказал Торбранд, когда мы остались вдвоём. – Ты…

– Не надо, – перебила я. – Скажешь потом. Лучше помоги мне дойти до замка, а то ноги не держат.

Он встревожено взглянул на меня, и, не сказав ни слова, подал мне руку, на которую я оперлась.

Возвращение в замок далось мне тяжело. Ноги налились свинцом ещё на подходах к деревне, а после разговора с Оддом и толпой я двигалась на чистом упрямстве. Торбранд шёл, поддерживая меня и ничего не говорил. И хорошо, что он молчал, потому что если бы сейчас кто-то заговорил со мной, я бы, кажется, разрыдалась. Или ударила. Или то и другое одновременно.

Ворота замка мы миновали молча. Я переступила порог большого зала и не останавливаясь, пошла к лестнице на второй этаж.

Упорство едва удерживало меня на ногах, в то время как внутри всё распадалось на части.

Я зашла в комнату и, наконец, смогла выдохнуть. Малыш Свейн спал, свернувшись клубочком под одеялом, а детей Хильды в комнате уже не было. За окном смеркалось. Оказывается, я даже не заметила, как день подошёл к концу. Неужели мы так долго были в деревне? У решётки очага стояла тарелка с похлёбкой, а на столе лежали два кусочка хлеба. Спасибо Эльзе, не забыла про меня. Я подвесила над огнём маленький котелок, чтобы вскипятить воду для кофе.

Помыв руки, я ополоснула лицо ледяной водой, но она не смогла успокоить горящую кожу на лице, как и не смогла унять пожар, бушующий в груди.

Суп, который я съела, не ощущая вкуса, теперь камнем лежал в желудке, а выпитый кофе не смог снять внутреннее напряжение, от которого у меня сейчас дрожали руки. Что со мной происходит?

Я прилегла рядом со Свейном, чувствуя, как под закрытыми веками пульсирует острая боль, расходясь оранжевыми кругами. Мальчик дышал спокойно, слегка приоткрыв рот во сне. Я осторожно, стараясь не разбудить, положила руку ему на лобик. Температура была, но не очень высокая. Я посмотрела на стол, где оставляла лекарства. Их там не было, значит Хильда всё сделала правильно.

В сон буквально провалилась, но даже во сне меня распирало, что-то давило на меня. Сновидений не было, была яма, из которой я пыталась выбраться, выползти, что было сил.

Я очнулась ото сна из-за мучительного жжения внутри. Всё тело было словно объято пламенем. Казалось, кто-то разжёг в моей груди огромный костёр и оставил его бесконтрольно пылать. Ладони горели так сильно, что я испугалась, как бы сквозь кожу не пробился свет. По всему телу струился пот – мне было мучительно жарко.

Приподнявшись на кровати, я огляделась вокруг. Огонь очага освещал комнату, раскидывая мрачные тени по стенам. Свейн что-то невнятно пробормотал во сне и перевернулся. Хорошо, что он не проснулся, ему не нужно было это видеть.

Внутри меня нарастала какая-то неведомая мне сила. Она давила на рёбра, распирала суставы, рвалась наружу. Я не могла определить, что это – страх, гнев или нечто иное, не имеющее названия в человеческом языке.

Я не смогла противостоять этому чувству. Босыми ногами я ступила на холодный камень и выбежала в коридор. Ступеньки лестницы я преодолела, даже не задумавшись о безопасности. Входная дверь легко поддалась и выпустила меня наружу. Пробежала мимо конюшни, миновала колодец, и ноги вдруг подкосились там, где начиналась пашня.

Я опустилась на четвереньки и в тот момент, когда мои руки коснулись земли, из моих ладоней начало исторгаться нечто необъяснимое – нет, не вода, не свет, не тьма, а что-то другое, для чего не находилось слов. Оно вытекало из меня толчками, словно кровь била из раны, но в отличие от крови, уносило с собой тяжесть, даря мне облегчение.

У меня появилось новое ощущение. Мне показалось, что земля под моими руками ожила. Хотя в темноте всё сливалось в единую чёрную массу, я словно ощущала её – спящие корни, камни, глина, – всё это словно впитывало меня, а я впитывала его.

Внутри меня образовалась пустота, и теперь она медленно поглощала меня, до тех пор, пока не иссякла последняя капля внутренней энергии. Я стала невесомой, словно опавший лист, а земля под моими ладонями стала тёплой, почти горячей.

Я легла на неё, прижавшись к ней щекой и почувствовала, как каждая крупица песка словно узнаёт меня, принимает как свою. Я не потеряла сознание, а просто отпустила себя, и мир бережно подхватил меня, как мать принимает дитя в свои объятия.

Глава 9

Я остался в большом зале, когда она ушла наверх, в свои покои.

Ноги сами принесли меня к очагу. Сел на скамью, на которой мой отец любил сидеть по вечерам. Он неотрывно смотрел на пляшущие языки пламени, и глядя на него в эти моменты, я часто задумывался: какие мысли бродили в его голове? В юности мне казалось, что он просто устал, но теперь я понимаю: возможно, он ждал какого-то чуда, которое так и не случилось.

В зале было пусто и гулко. Слуги разошлись по своим углам, и я остался один с потрескивающими углями и тяжестью в груди, от которой я не могу избавиться уже не первый десяток лет.

Сегодня в деревне… Подумать только – женщина смогла найти подход к упрямому старосте! Простыми словами, которые почему-то не приходили в голову ни мне, никому другому.

«Если вы считаете, что ничего не выйдет, – что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть?»

Одд тогда побагровел, как варёный рак. Он явно не ожидал, что с ним будут говорить в таком тоне, что и вызвало в нём такой всплеск ярости. Я уже было шагнул вперёд, чтобы осадить его, так как этот упрямый старый пень слишком далеко зашёл. Но она меня остановила, не дав вмешаться.

Лиза пробудила во мне поток воспоминаний. Я снова и снова возвращаюсь мыслями в прошлое. Сегодня вспомнилась мама. У неё был точно такой же взгляд, с каким она смотрела на моего отца, когда тот хотел бросить северные фьорды и уйти на южные земли. Она тогда ему просто сказала: «Ты уйдёшь, а я останусь».

Отец остался, но впоследствии часто упрекал её во всех неудачах. Мать умерла примерно через год, родив мёртвого сына. Она ушла вслед за ним, не проронив ни звука. Это был единственный раз, когда я плакал. Долго, навзрыд, как слабая девчонка, как мне тогда сказал отец. Мне не удалось с ней попрощаться, да и брата я тогда так и не увидел.

Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Не время.

Поднявшись на второй этаж, я остановился у её двери и прислушался. Сначала ничего не было слышно, а потом – шорох, звон посуды, шаги, и всё стихло.

Умывшись и переодевшись, я лёг в постель, подложив под голову подушку. Закрыл глаза, но сон никак не шёл.

Опять мыслями я вернулся к ней. Она почти вылечила Свейна, а ведь он простой, из крестьян. Он ещё слаб, и жар не до конца ушёл, но видно, что ему лучше. Как же легко, не задумываясь, она отдала своё золото. Как стояла перед Оддом и деревенскими, натянутая, как тетива лука, но не сломалась. И как потом, когда мы шли к замку, она молчала, и я видел, что каждое движение даётся ей через силу. Но она не пожаловалась, а только опиралась на мою руку, и её пальцы впивались мне в предплечье, словно боялась, что я исчезну.

– Это была просто слабость или она снова заболевает?

Странная женщина. Таких у нас не бывает, ну, или бывали, но давно. Теперь о них рассказывают в сагах, которые поют скальды на Йоль. Может, Боги всё-таки услышали наши молитвы? Или, наоборот, наслали испытание, чтобы проверить, как низко мы умеем падать? Я не знал. И это было хуже всего.

Проснулся я от того, что резко хлопнула дверь. Резко сел на кровати, вслушиваясь в ночь. Сначала была тишина, а потом я услышал шаги, стремительно удаляющиеся по лестнице.

Я вышел из комнаты, выхватил факел из держателя, и быстро сбежав по лестнице, увидел её. Лиза была боса, её распущенные волосы развевались, а из одежды на ней была лишь тонкая рубашка.

– Лиза! – я её позвал, но она не обернулась, и я бросился за ней. Ноги скользили по мокрой траве, факел метался, выхватывая из темноты то столб коновязи, то край колодца, то сгорбленные силуэты построек.

– Стой! Ты упадёшь!

Она не слушала. Или не слышала.

Прямо на границе, где кончалась утоптанная земля и начиналась пахота она упала на четвереньки – резко, больно, словно кто-то сбил её с ног невидимой рукой.

Я подбежал и хотел схватить её за плечи, поднять, унести в тепло – она же замёрзнет, босая, на ночном ветру… Но замер, поражённый зрелищем: её ладони… они светились. Что-то тёплое, янтарное вытекало из её пальцев и уходило в землю. Я видел это своими глазами, отчётливо: из её рук в мёртвую землю вливалась жизнь.

Прямо на моих глазах безжизненная земля начала оживать. Под её ладонями начала стремительно расти трава, тонкие бледные ростки пробивали себе дорогу, тянулись к её пальцам, обвивали их. Я не мог поверить своим глазам.

Лиза стояла на четвереньках, низко опустив голову. Вся её тело дрожало – то ли от холода, то ли от того, что происходило внутри неё. Я слышал её прерывистое, хриплое дыхание, как у человека, который бежал очень долго и очень быстро.

– Лиза, – позвал я тихо. – Ты слышишь меня?

Ответа не дождался, но свет, исходивший от рук, стал постепенно угасать. Я опустился на колени рядом с ней и осторожно, боясь испугать, положил ладонь на её спину, пытаясь этим её хоть немного успокоить.

Она медленно подняла голову. Её глаза хоть были открыты, но смотрели сквозь меня, куда-то в пустоту, в то, чего я не мог увидеть. Зрачки расширены, лицо бледное, губы шевелятся беззвучно. А потом она упала плашмя, прямо на траву, и потеряла сознание.

– Лиза, Лиза, очнись! Просыпайся, Лиза, ты замёрзнешь, – я звал её, теребя за плечо, но она не реагировала. Я минут пять пытался её растормошить, и только потом она дёрнулась и подняла голову и посмотрела на меня невидящим взглядом. Потом она моргнула один раз, другой и посмотрела на меня уже осмысленно, узнавая.

– Торбранд?

– Я здесь, Лиза. Ты выбежала из замка. Упала. Я… я видел…

Она посмотрела на свои руки, а потом её взгляд упал на бледные, почти прозрачные ростки травы.

– Получилось! Господи, получилось…

– Что получилось?

Она не ответила, вместо этого медленно, с явным трудом перевернулась и легла на спину, глядя в чернеющее небо. Ветер трепал её волосы, разбрасывая их по земле, смешивая их с песком, но она не обращала на это внимания.

– Я чувствую их. Я чувствую их под землёй. Корешки, семена, которые спят и не могут проснуться. Они ждут. Ждут, когда кто-то их позовёт, представляешь?!

– Ты позвала?

– Я не знаю. – Она закрыла глаза. – Может быть. Или они сами откликнулись. – Она запнулась, по её щеке скатилась слеза. – Я не этого хотела. Я хотела посадить цветы.

Нужных слов я не нашёл. Что можно сказать женщине, которая пробуждает мёртвую землю одной только силой своих рук?

Подхватив её на руки – лёгкую, как вязанка хвороста, – понёс обратно в замок.

Она не обняла меня за шею, не прижималась. Просто лежала в моих руках, глядя в небо, и что-то шептала на своём языке. Может, она молилась своим Богам?

Я шёл очень медленно, боясь споткнуться, боясь уронить её, боясь, что это сон и сейчас я проснусь в холодном поту, а она будет лежать в своей комнате с температурой и бредить.

Но ведь она не бредила. Она творила магию, ту самую, которую утратил наш род. Ту, без которой наша земля умирала. Ту, которую принесла с собой чужая женщина с рюкзаком семян и золотой лошадкой, которую не пожалела и отдала Свейну.

Когда я вошёл в замок, Эльза стояла в дверях большого зала, прижимая руки к груди. Увидев нас, она не задала ни одного вопроса. Только посторонилась, пропуская меня к лестнице.

– Принеси тёплой воды и трав. И никому ни слова.

– Да, ярл, – поклонилась ключница и исчезла в темноте.

Поднявшись на второй этаж, толкнул дверь ногой. В комнате горел очаг, на кровати спал Свейн, подложив под щёку ладошки. Я положил Лизу на свободную половину, укрыл одеялом и подоткнул со всех сторон.

Она смотрела на меня и её глазах была только усталость, как у человека, который нёс непосильную ношу и наконец сложил её у чужих ног.

– Ты видел?

– Видел.

– И что ты теперь сделаешь? Прогонишь? Посадишь на кол? Сожжёшь как ведьму?

Я сел на край кровати. Помолчал. Потом сказал:

– Откуда в твоей голове такие глупости? Ты спасла Свейна. Ты отдала своё золото моим людям, и этим спасла их жизни. Ты заставила Одда замолчать – то, чего я не мог сделать три года. И сейчас ты разбудила землю, которую наш род не мог разбудить полвека. – Я посмотрел ей прямо в глаза. – Зачем мне тебя прогонять и тем более причинять тебе боль? Для нас ты посланница Богов, и мы обязаны тебя беречь.

– Потому что я не из вашего мира, – прошептала она. – Потому что я не знаю ваших Богов. Потому что я боюсь, сама не знаю, чего. Наверное, себя или того, что во мне просыпается.

– В тебе просыпается то, что мы потеряли. Не бойся, Лиза, я буду рядом.

По её щекам снова потекли тихие, беззвучные слёзы.

– Останься, пожалуйста – прошептала она. – Недолго, пока я не усну.

Придвинув стул к кровати, я сел так, чтобы видеть её лицо.

Она уснула почти сразу. Дыхание выровнялось, сжатые пальцы разжались, по лицу разлился спокойный, почти детский покой.

Отец говорил мне: «Сын, Боги не посылают нам то, что мы просим. Они посылают то, что нам нужно. Но мы слишком глупы, чтобы понять это сразу». Может быть, он был прав?

За окном серело, скоро рассвет. А я всё сидел и смотрел, как она спит, и думал: а что, если Боги всё-таки нас услышали?

Что, если они послали нам не воина, а садовода с котомкой семян и усталым сердцем?

Что, если она и есть наше спасение? Я не знал ответов на эти вопросы. Но впервые за эти мучительные три года мне хотелось по-настоящему разобраться, что вообще происходит.

Это утро началось очень рано. Торбранд не спал уже вторую ночь, но выглядел так, будто собирался в бой: собранный, холодный и опасный.

Он стоял у окна в своих покоях и смотрел на поле, где ночью Лиза коснулась земли. Сейчас там практически ничего не было. Ростки, которые он видел своими глазами, исчезли, словно их и не бывало. Но он-то знал, что они были.

«Дар. Настоящий Земляной Дар. Такой, как у прадеда. Даже сильнее».

Он повернулся к двери в её комнату. За ней было тихо. Свейн ещё спал, и она тоже. Теперь нужно было делать дело.

Торбранд надел кожаный доспех. Меч привычно лег в ножны у пояса. Он не любил показывать силу без нужды, но сегодня нужда была.

Спустившись в большой зал, он зашёл на кухню. Эльза уже вовсю хлопотала у очага, разливая по мискам жидкую кашу. Хильда помогала ей, вынося еду в общий зал.

– Где Одд? – спросил на ходу, не здороваясь.

Эльза посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Она уже давно научилась читать настроение хозяина и сейчас понимала, что скоро разразится гроза. – Внизу, во дворе. Собирает людей на работы.

Он вышел во внутренний двор замка. Серое небо давило, но проблески синего неба между облаками дарили надежду на то, что сегодня будет погожий день. Одд стоял у колодца, окружённый полудюжиной крестьян. Его рыжая борода топорщилась, руки в карманах кожаной безрукавки. Он что-то негромко говорил, и мужики слушали его с хмурыми лицами.

Завидев ярла, народ расступился, уважительно поклонившись. Одд не торопился кланяться, он просто кивнул, как равный равному. Это было его право: свободный карл не кланялся ярлу, но уважение показывал. Торбранд привык к такой манере, но сегодня она бесила.

– Одд. Со мной. Торбранд повернулся и пошёл к воротам, выводящим за стены замка. Одд помедлил секунду – слишком долгую для того, кто уважает ярла, – но всё же двинулся следом.

Они отошли достаточно далеко, чтобы их никто не слышал. Торбранд остановился на краю поля, где ночью земля приняла Лизу. Сейчас здесь не было ничего примечательного. Одд встал напротив, скрестив руки на груди.

– Ярл?

Торбранд не спешил. Он смотрел на поле, на серую мёртвую землю и думал. Потом медленно перевёл взгляд на Одда.

– Ты вчера при всех посмел повысить голос на ту, кто находится под моей крышей.

Одд дёрнул щекой.

– Она чужая.

– Она – гостья. Закон есть закон: гость под крышей неприкосновенен. Ты не только оскорбил её, ты оскорбил мой дом.

– Ярл, – Одд развёл руками, – я не хотел…

– Ты хотел. – Голос Торбранда стал тише, но от этого только жестче. – Ты хотел запугать её, чтобы она убралась, ну, или убить её, верно? Ты хотел, чтобы мои люди видели: староста против чужачки, а ярл ничего не может с этим сделать. Ты проверял меня, Одд. Не её. Меня.

Одд молчал, глядя на землю под своими ногами.

– Три года ты делал, что хотел, – продолжил Торбранд, делая шаг вперёд. Я закрывал глаза на твои отказы пахать, на твои разговоры о том, что ярл в этом ничего не понимает, так ты говорил своим людям? Я терпел, потому что думал: он старше, он опытнее, он прав.

Одд взбеленился – Я прав! Земля мёртвая! Дар угас! Ничего не вырастет, даже если эта…

– Молчать!

Одд замолчал, сжав кулаки. Было видно, что он едва сдерживает свою ярость.

Торбранд шагнул ещё ближе и теперь между ними не было и вытянутой руки. Ярл был выше Одда на полголовы и шире в плечах. Вся его поза кричала о еле сдерживаемой ярости.

– Ты знаешь, что случилось прошлой ночью?

– Нет, – Одд нахмурился. – Люди видели свет на поле. Говорили, колдовство.

– Колдовство? – Торбранд усмехнулся, но смех вышел злым. – Нет, Одд. Это Дар. Настоящий Земляной Дар. Не искра, как у меня. Не остаточное тепло, как у отца. Живая, полная сила. Я видел, как из-под её рук пробились ростки, из этой, мёртвой земли. Они пробились под её руками.

Одд побледнел под рыжей щетиной.

– Не может быть?!

– Может. И это значит, что отныне она – не просто гостья. Она – носительница дара, которого нет в нашем роду уже три поколения. И теперь только у неё есть возможность спасти наш фьорд, спасти твою никому не нужную шкуру! И если ты, старый упрямец, хоть раз перечишь ей, хоть раз косо посмотришь – я лишу тебя не только чина старосты. Я лишу тебя земли и прогоню со своих земель! Ты слышишь меня, Одд?

– По закону ты не можешь… – начал Одд.

– По закону я – ярл. Ты что, забыл, что слово ярла на тинге – закон?! – Торбранд наклонился к его лицу. – Я не прошу тебя верить в неё. Я приказываю тебе её слушать. Беспрекословно. Что она скажет делать, то вы и делаете. Скажет копать землю, – вы копаете. Навоз носить – носите. Семена сажать – сажайте. Если она прикажет плясать вокруг грядок с бубном – бубен найду, и вы будете плясать!

Одд открыл рот, но Торбранд не дал ему сказать.

– Ты понял меня?

Одд сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он, наконец, опустил глаза.