Текст книги "Цена весны. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Рогачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Анна Рогачева
Цена весны. Книга 1

Глава 1

Я везла на дачу розы.

Пять черенков плетистой, которую сама же и выводила три года. Сорт «Полночь» – тёмно-бордовый, почти чёрный, с ароматом, от которого кружится голова. Ещё пять видов чайно-гибридных, для срезки. Луковицы лилий. Корневища пионов. И семена. Целый рюкзак семян, которые я выбирала особенно тщательно, специально объездив все питомники в округе, и нашла всё то, что искала. Хоть и живу в Москве, но в связи с участившимися заморозками, из-за которых всё чаще гибли растения, я закупила районированные семена, пригодные для высадки от Сибири до Коми и сейчас их везла в конвертах, пакетиках, самодельных бумажных пакетах с надписями от руки. Ох, моё богатство!

На часах было уже около трёх, солнце уже клонилось к западу, а я думала о том, как хорошо было бы просто исчезнуть.

Не в драматическом смысле, нет. Не умереть, а просто взять и исчезнуть. Чтобы никто не звонил, не требовал отчётов, не напоминал, сколько денег я должна заработать в этом месяце, чтобы покрыть прошлые долги. Чтобы не нужно было врать в новостных эфирах, не нужно было убеждать людей голосовать за тех, кто через полгода обворуют их же, глазом не моргнув.

Я была хороша в этом. Очень хороша. Меня звали, когда нужно было выиграть кампанию в регионе, где выиграть невозможно. Я находила слабые места, давила, убеждала, перетягивала. Я знала, как заставить человека поверить в то, во что он не верил пять минут назад.

Я ненавидела это. Не саму работу – нет. Я ненавидела себя в этой работе. Ту часть себя, которая могла смотреть в глаза честным людям и говорить им то, что они хотели услышать. О, и это было далеко не правда, а то, что работало.

Поэтому я так часто уезжала на дачу. Раньше я любила путешествовать, но приелось. И поняла, что только на даче я могу быть собой, ничего из себя не строить, просто выключить мозг, и включить тело. Прикупив небольшой, но добротный домик, я стала заниматься землёй. Сажала огурцы и помидоры, тыкву и редис, никому не нужные, так как семьи у меня нет, но это было главным из всего, что я делала с настоящим удовольствием. Кайфовала от мысли, что вот этот черенок скоро превратится в прекрасный розовый куст, а из этих луковиц весной взойдут прекрасные тюльпаны. Урожай овощей я сдавала в приюты для бездомных, там ему всегда были рады. А цветы – только для моего удовольствия.

В машине играл подкаст о садоводстве. Голос эксперта рассказывал, как спасти розы от чёрной пятнистости. Я слушала вполуха, время от времени поглядывая на навигатор. Он показывал, что до поворота осталось двадцать километров.

Ехать до дачи было ещё часа три, если без пробок. Солнце светило в глаза, и я щурилась, перестраиваясь в правый ряд.

Навигатор показывал ровную зелёную линию. Время было, и мне вдруг, ни с того, ни с сего, очень захотелось заехать в супермаркет на развилке. Вот прямо сейчас и никак иначе, хотя в моём дачном посёлке имелся весьма неплохой магазинчик. Припарковавшись у входа, я взяла корзину, но, прокрутив в голове список всего необходимого, поняла – не влезет. Поставила корзину на место и покатила тележку.

Отпуск у меня на четыре недели, и я хотела провести их на даче в одиночестве. Никаких звонков и встреч, только я, земля и тишина. Мой домик стоит в самом конце проезда, а дальше – сосновый бор. Из соседей там была только тётя Маша, но она не была навязчивой, и заходила только по делу, ну и с пирожками иногда. Так что тишина мне гарантирована.

Первым делом я пошла в продуктовый отдел.

Крупы. Гречка, рис, овёс, перловка. Я брала пачками и складывала в тележку. Макароны – три вида. Муки я взяла много, поделюсь тётей Машей, а она меня потом побалует домашней выпечкой. Соли и сахара тоже взяла с запасом, буду делиться. Чай, кофе и много консервов, – тушёнки взяла шесть банок. Рыбные – сайра, скумбрия, печень трески. Говорят, печень трески полезна для волос. Врут, наверное, но я её любила. Горошек, кукуруза, фасоль. Оливки без косточек. Томатная паста, майонез.

Овощи и фрукты я покупать не стала, взяла по минимуму, чтобы не испортились. С запасом только лимоны, чеснок и лук. Картошки взяла мешком килограмм на пять.

Молочки набрала с запасом. Молока три пакета, сливки для кофе, сметана. Взяла по две пачки сливочного масла и творога. Яиц – три десятка. Сыра взяла много и разных видов, и колбасу свою любимую, сырокопчёную. И зайдя в отдел алкоголя, приобрела две бутылки вина для себя любимой и большую бутылку водки для дяди Паши, который помогал мне перекапывать грядки и другую валюту не признавал.

Хлеб я буду печь сама, но взяла пару батонов на первые дни.

Потом я зашла в отдел с бытовой химией. Мыло хозяйственное, мыло жидкое для рук, гель для стирки, шампунь, бальзам, зубная паста, щётки и пакеты для мусора. В отделе сада и огорода я задержалась. Перчатки – три пары, резиновые и тканевые. Секатор – я свой сломала в прошлом году. Лейка – новая, зелёная, красивая. И дождевик – старый порвался. Новый был ярко-жёлтым, с огромным смешным капюшоном. Я взяла его, улыбнувшись.

Резиновые сапоги. Мои старые, любимые, прохудились ещё прошлой осенью. Я нашла свой размер – чёрные, на толстой подошве, с тёплым вкладышем. Померив, их тоже закинула в тележку.

Тапки для дома – шерстяные, с узорами. И комплект постельного белья.

В аптеке я набрала всего для дачи и для автомобильной аптечки. Аспирин, парацетамол, активированный уголь, антибиотики. Бинты, пластыри, зелёнка. Йод. Что-то от живота, что-то от аллергии. Я брала на глаз, складывала в пакет, читала инструкции и думала о том, что месяц – это много. Я могу успеть всё. И розы пересадить, и теплицу починить, грядки перекопать и даже получить первый урожай!

На кассе девушка-кассир смотрела на меня с любопытством, но ничего не сказала и стала шустро пробивать товар.

Я расплатилась картой, и выкатив тележку к машине, аккуратно сложила пакеты в багажник. Села за руль, выдохнула и выехала с парковки.

Одета я была по дачному, легко и удобно. Любимые разношенные джинсы, простая белая футболка с вырезом и любимые кроссовки, которым, наверное, лет пять, но они служили мне верой и правдой. Волосы у меня длинные, тёмные, с рыжим отливом на солнце – я собрала их в небрежный пучок на затылке, но несколько прядей выбились и щекотали шею. Глаза у меня зелёные, с золотыми крапинками вокруг зрачка, – кошачьи. В такие глаза, как говорили мне мужчины, можно провалиться и утонуть безвозвратно. И я отлично научилась ими пользоваться, когда нужно было убедить, уговорить, заставить.

Сейчас я была без макияжа, с лёгким загаром и небрежностью в каждом движении. Та женщина, которая умела убеждать миллионеров тратить деньги на бесперспективные кампании, и та, которая могла часами полоть грядки под палящим солнцем, были двумя абсолютно разными людьми. Я любила вторую. Первую я терпела, потому что она платила за дом, за отдых, за эту свободу.

Телефон завибрировал, но я на него даже не посмотрела. Потом снова и снова. Семнадцать пропущенных за последний час. Я знала, кто звонит, но я совсем не хотела с ним говорить и просто выключила звук.

Поворот на грунтовку был там же, где и всегда. Я свернула, и дорога привычно запрыгала под колёсами. Берёзы, осины, редкие сосны. Ехать старалась медленно, объезжая ямы, и думала о том, в какое место посадить плетистые розы, что бы можно было любоваться ими из любого уголка моего маленького сада.

Потом дорога стала хуже, что я заметила не сразу. Сначала просто показалось, что ямы стали глубже, а потом – что колёса вязнут в чём-то мягком, хотя дождя не было. Я подняла глаза и с удивлением поняла, что не узнаю местность.

Берёз не было, а вокруг стояли сосны. Огромные, старые, с раскидистыми кронами, которые смыкались над головой, закрывая небо. Я сбавила скорость до пешеходной. Навигатор показывал, что я еду по дороге, но карта была пустой – серая равнина без названий.

– Странно, – произнесла я вслух. Почему-то стало страшно.

Потом появился странный туман. Он поднимался из-под колёс, закручивался клубами, и через минуту я уже ничего не видела ни впереди, ни позади машины. Испугавшись, включила «аварийку» и вжалась в сиденье, остановив машину.

Переведя дыхание и выйдя из машины, я обомлела. Тишина стояла такая, что казалось, слышу, как бьётся моё сердце. Ни птиц. Ни ветра. Ни звуков трассы. Только я, туман и лес, которого здесь не должно быть априори.

Я обошла машину, чувствуя, как меня начинает трясти от страха и непонимания. За ней не было дороги. Вообще! Только земля, покрытая мхом, и сосны, стоявшие так плотно, что между ними нельзя было протиснуться.

Мне пришлось сесть обратно в машину и медленно поехать вперёд, объезжая стволы, которые возникали из тумана. Я не знала, куда еду, но понимала, что назад дороги нет.

Туман рассеялся так же внезапно, как и появился, что меня и спасло. Дорога шла под уклон, постепенно ускоряясь, а педаль тормоза словно перестала реагировать, и влетев на поляну, я успела увидеть дуб. Огромный, древний, с корнями, вздыбившими землю вокруг. Он стоял прямо посередине, и я вывернула руль в последний момент.

Машина заскользила по мокрой траве, не реагируя на мои усилия её остановить. Нога жала на тормоз, но колёса не реагировали на мои потуги и машина не останавливалась, катилась, набирая скорость. Я увидела впереди небольшое деревце и с трудом вывернула руль, направляя машину в него, после чего почувствовала удар, из-за которого сработала подушка безопасности, и на секунду мир погас.

Когда я открыла глаза, то увидела, что передняя часть машины разбита всмятку. Отстегнув ремень безопасности, я выбралась через водительскую дверь и опустилась на колени, пытаясь перевести дыхание. И в этот момент почувствовала сильный запах гари и посмотрела на машину – из-под капота тянулся дым. Со стоном вскочив, я начала спешно вытаскивать из салона все вещи, надеясь успеть до того, как автомобиль загорится.

Стоило мне оттащить последние пакеты, как машина вспыхнула, и тут же раздался резкий хлопок. Меня отбросило взрывной волной, и я рухнула навзничь на землю.

Меня трясло от паники, слёзы накатывали, но я изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать. После удара об землю болело всё тело, но сильнее всего почему-то саднила рука. Я посмотрела на неё и увидела глубокий, кровоточащий порез. Кровь капала на землю, на мох, на корни дуба, но боли я не чувствовала от слова совсем. Наверное, шок.

С трудом поднялась на ноги, пошатываясь, я подошла на краю обрыва и обомлела.

Это был самый настоящий фьорд. Вода внизу была тёмно-серой, тяжёлой и практически недвижимой. Словно кто-то налил в этот огромный мешок между скалами расплавленное железо и забыл дать ему остыть.

По бокам стояли красные, отливающие медью скалы. Я таких никогда не видела и даже не сразу оценила открывшуюся передо мной красоту. Они поднимались из воды почти отвесно, и чем выше, тем темнее. Кое-где на них ещё лежал снег – грязный, рыхлый, похожий на старую вату.

Внизу, у самой воды, снега уже не было. Там чернела мокрая, с виду тяжёлая земля с прошлогодней травой, прибитой к земле, как после урагана.

Замок стоял на скале, врезавшейся в воду. Стены были из того же красного камня, что и скалы. Я думала, что замок должен быть красивым, но он был страшным. Окна выглядели как узкие щели, похожие на бойницы. Башни стояли без крыш, с пустыми глазницами. Одна стена осыпалась, и я видела внутренние переходы, похожие на рёбра.

Из единственной трубы поднимался дым.

Резко поднявшийся ветер хлестнул по лицу, и я отступила от края обрыва. За спиной догорала машина, вернее то, что от неё осталось. Металл чадил, но огонь сошёл на нет, наверное, потому, что гореть было больше нечему.

Пакеты с продуктами и бытовухой, сумочка, аптечка, пакет с вещами, сетка с картошкой – всё это валялось на мокрой траве, и я быстро, насколько позволяли трясущиеся руки, стащила их в одну кучу, спрятав под раскидистую крону дуба.

Этот дуб был огромным, и на его коре были вырезаны знаки. Я протянула руку, чтобы коснуться их, и отдёрнула – кора была тёплой. В то время как всё вокруг – мокрая трава, холодный ветер, сырой воздух – кричало о том, что весна ещё не победила зиму, этот дуб дышал теплом.

Подойдя ближе, я присмотрелась к знакам. Резьба была глубокой и явно очень старой, так как края затянуло корой, словно дерево само себе залечивало раны. Я не узнала ни одного символа. Ни руны, ни иероглифа, ни пиктограммы. Но что-то в их рисунке заставляло смотреть и не отрываться, искать порядок в хаосе линий.

– Потом, – сказала себе вслух. – Разберись сначала, где ты, дура!

Я отыскала свой рюкзак, в котором лежало всё самое ценное. Семена. Они были в отдельном водонепроницаемом пакете – я всегда носила их так, потому что знала, как обидно терять то, над чем работала годами. Пять сортов томатов, два сорта огурцов, три – перца сладкого, чили, баклажаны, тыква, кабачки. Морковь, свёкла, редис, горошек и фасоль. Пять клубней картофеля – элитный сорт, который я выменяла у знакомого агронома на прошлой неделе. Кукуруза, подсолнечник. И цветы.

Рюкзак весил килограммов пятнадцать. Я подняла его, закинув за спину, и затянула лямки потуже. Перекинула через плечо сумочку, запихав в неё сменную одежду. Так, эти пакеты с самым необходимым и бытовухой я возьму в одну руку. Ещё два пакета, с оставшимися консервами и крупой, я привязала к сетке с картофелем ремешком от джинс, и закинула на плечо поверх рюкзака.

Я вздохнула. Перекинула мешок через другое плечо. Взяла в руки сапоги. Резиновые сапоги на толстой подошве, с тёплым вкладышем. Я повесила их на шею, продев шнурки, и они заколотились по груди, как две чёрные рыбины, а оставшиеся пакеты поделила на обе руки.

– Господи, да я с места не смогу сдвинуться!

И вот стою на краю обрыва, увешанная как новогодняя ёлка, и чувствую себя героиней анекдота: «Попаданка, блин. С картошкой».

– Красота, – сказала я себе. – Ты выглядишь как бомжиха, которая ограбила супермаркет и теперь спасается от охраны.

Ветер дунул в спину, подталкивая вперёд и я сделала первый шаг в неизвестность.

Склон оказался гораздо круче, чем я думала, а трава очень скользкой. Тропинка оказалась обманкой. Уже через три шага я поняла, что нормально спуститься не получится. Ноги разъезжались, мешки били по бокам, сапоги на груди подпрыгивали в такт шагам и норовили ударить в челюсть. Рюкзак тянул назад, пакеты – вперёд, а картошка – вниз.

– Ты хотела приключений? Исчезнуть, что бы тебя никто не нашёл? Одиночества? – прошипела я, хватаясь за какой-то куст. – Получи. Распишись. Поскользнувшись в очередной раз, я схватилась за куст, пытаясь удержаться. Куст оказался колючим – я резко отдёрнула руку, чудом удержалась на ногах, и в этот момент из пакета, который висел на плече, выпала пачка макарон.

– Ну уж нет!

Я присела на корточки, балансируя мешками, подобрала пачку и сунула её обратно в пакет. Потом сделала ещё три шага и споткнулась о корень.

На этот раз я упала, попав руками в черную жижу. Сапоги слетели с шеи и покатились вниз, подпрыгивая на кочках. Я проводила их взглядом, дождалась, пока они остановятся, и вздохнула.

– Сапоги, – сказала я им, – вы мне ещё понадобитесь. Поэтому сидите там и не рыпайтесь.

Я поднялась и собрала рассыпавшиеся из порвавшейся сетки картофелины. Потеряла одну, решила не искать, но что-то дёрнуло меня вернуться и продолжить поиск. Нашла. Снова повесила сапоги на шею. Сделала ещё несколько шагов и поняла, что пакет, который я держала в руке, порвался.

Это был тот самый пакет с самым нужным. Тушёнка, соль, сахар, хлеб, аптечка, носки. Самый тяжёлый и самый нужный. Я стояла, смотрела на дыру, из которой уже вылезала пачка соли, и думала о том, что, наверное, это карма.

– За все твои кампании, Лизонька! За всех депутатов, которых ты привела к власти. За каждый эфир, где ты врала с улыбкой. Вот тебе. Пакет порвался и теперь из него выпала соль. Я подобрала её и засунула обратно, попыталась завязать пакет узлом, но узел не держался – края рвались дальше. Я зажала дыру рукой и пошла дальше, согнувшись, как старуха, сжимая пакет под мышкой.

Картошка давила на плечо. Сапоги я подобрала, и они снова колотили по груди. Рюкзак врезался в спину.

– Ты – садовод, – напомнила я себе. Ты справишься, ты сильная, ты умница. Мне хотелось разреветься, но я сдерживалась изо всех сил. Не хватало ещё и раскиснуть.

Земля в этот момент предательски ушла из-под ног, и я проехала на спине метра три, сминая пакеты, разбрасывая картошку, сбив сапоги с шеи и наконец, остановившись у большого камня.

Я лежала на рюкзаке, глядела на серое небо, по которому быстро бежали тяжёлые облака, и чувствовала, как по щеке течёт что-то мокрое. То ли дождь, то ли слезы.

– Лиза, – строго одёрнула я себя. – Ты выигрывала кампании, которые невозможно было выиграть. Ты убеждала людей голосовать за тех, кого они ненавидели. Ты уговаривала миллионеров расставаться с деньгами. Ты справишься с долбаным склоном.

С усилием заставив себя встать, я заново всё собрала, перевязала пакеты, как смогла и двинулась дальше.

Я смотрела на замок, но из него никто не выходил. Меня не видели, ну или не хотели видеть.

– Эй! – крикнула я, и голос сорвался на ветру. – Есть кто живой?

Ничего. Только дым из трубы, который ветер рвал в клочья.

Я выругалась и пошла дальше. Мысленно я уже составляла план. Если в замке есть люди, то нужно понять, кто они и с чем они меня съедят. Пустят внутрь или нет? Если нет, то нужно найти, где переночевать. Продукты я не отдам никому, пока не пойму, что к чему, а семена уж тем более. Семена были моей единственной ценностью.

Второй пакет порвался у самой стены.

Я услышала, как треснула ручка пакета, и в следующую секунду содержимое рассыпалось по земле. Пачка гречки укатилась в канаву, а банка тушёнки звякнула о камень и замерла у корней какого-то куста. Я опустилась на колени, собирая рассыпанное, и в этот момент услышала:

– Стой. Не двигайся.

Глава 2

– Стой. Не двигайся.

Голос был женским, старым, сухим и скрипучим.

Я замерла.

– Медленно повернись.

Я повернулась. Передо мной стояла женщина лет шестидесяти, наверное, хотя в этом мире, (Вот точно знаю, что это не мой мир), я ничего не понимала в возрасте. Лицо было изрезано морщинами, скукоженное, как прошлогодняя картошка. Волосы – седые, собранные в тугой узел. На ней было платье из грубой шерсти, в несколько слоёв, с какими-то кожаными вставками. В руке она держала нож, такой, какими режут глотки. Я почему-то сразу это поняла.

– Кто ты?

И тут я с ужасом осознала, что мне понятно каждое произнесённое ею слово. Она явно говорила на неизвестном мне языке, и он в корне отличался от русского и любого известного мне языка, но я почему-то понимала её так же ясно, как если бы она говорил по-русски. И от этого понимания у меня зашевелились волосы. Но сейчас было не до вопросов.

– Я… Я запнулась. – Меня зовут Лиза. Я не враг. Язык ворочался тяжело, с трудом проговаривая незнакомые звуки, складываясь в слова, которые я никогда не учила. – Мне нужна крыша. Я заплачу.

– Лиза, – повторила она. – Как зверь пришла, как зверь и уйдёшь.

– Что? – не поняла я.

– След свой смотрела? – Она кивнула на землю у меня за спиной.

Я обернулась. На мокрой грязи, на камнях, на редкой траве – везде, куда я ступала, оставались следы крови.

Я посмотрела на свою руку. Порез, который я получила, когда выбиралась из машины, всё ещё кровоточил. Кровь капала с пальцев, и смешиваясь с дождём, растекалась по земле.

– Ты кровь пролила у корней, – сказала старуха. – Дуб принял её, и земля приняла. Теперь ты здесь.

– Я нигде не… – начала я, но она перебила:

– Иди. В замке согреешься. Ярл решит, что с тобой делать.

– Какой ярл?

Она мне не ответила, просто развернулась и пошла к двустворчатым воротам из тёмного дерева, окованным железом. Я как могла быстро собрала всё рассыпанное, подхватила пакеты, которые казалось, весят тонну, и побрела следом, чувствуя, что каждый шаг даётся мне всё тяжелее, а мир вокруг становится всё более нереальным.

Через ворота мы прошли во внутренний двор. Это было небольшое пространство, зажатое между стенами. Здесь не было ничего, за что мог зацепиться взгляд. Старуха шла впереди, не оборачиваясь, и я едва поспевала за ней, то и дело, спотыкаясь о булыжники.

Она толкнула тяжёлую двустворчатую дверь, и я следом за ней шагнула внутрь. В лицо ударил воздух, пропитанный такой ужасной смесью запахов, что я еле сдержала рвотный позыв, судорожно вздохнув и с трудом выровняв дыхание. Зажмурилась на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и когда открыла их, то замерла в изумлении от того, что я увидела.

Зал был огромным. Высокие своды терялись где-то в темноте под потолком. Стены уходили вверх, складываясь из огромных, грубо обтёсанных блоков того самого красного камня, что и скалы снаружи. Камень был потемневший от времени и копоти, но кое-где, в глубине, ещё виднелась смутная краснота, похожая на запёкшуюся кровь.

Пол под ногами был выложен неровными, покрытыми грязной соломой каменными плитами. Кое-где плиты треснули, и из трещин тянуло сыростью и чем-то древним, похожим на запах могилы.

В центре зала, чуть смещённый к дальней стене, горел очаг, большой, сложенный из дикого камня и железа. В нём плясало пламя, отбрасывая на стены гигантские тени. Дымоход отсутствовал, дым просто поднимался к сводам, завихряясь под потолочными балками. Пахло углём, прогорклым жиром и тухлой рыбой.

Вдоль стен стояли длинные скамейки из тёмного, почти чёрного дерева. Похоже, что раньше они были покрыты чем-то похожим на ткань, превратившуюся в грязные лохмотья, в которых едва угадывался рисунок. Они тянулись далеко, уходя в полумрак дальних углов, и на них – я видела теперь – сидели люди.

Их было человек двенадцать. Мужчины с хмурыми, заросшими лицами были в кожаных доспехах, и у каждого из них висело оружие у пояса. Женщины смотрели равнодушно, без эмоций, в платьях из грубой тёмно-коричневой ткани, с голодными глазами и усталыми лицами. Только двое детей, мальчик и девочка, смотрели на меня с выражением глубокого потрясения и испуганных глазах на настолько худеньких личиках, что у них торчали скулы.

А над ними, на стенах, висели знамёна. Полотнища были большими и по виду очень тяжёлыми, и когда-то, наверное, они были величественными. Теперь же ткань истлела, выцвела и висела лохмотьями, в которых с трудом угадывалась былая форма. Я разглядела тёмный силуэт зверя – волка, кажется, или всё-таки медведь? – на одном из знамён, но краски облупились, нити истлели, и зверь этот был больше похож на призрак, чем на живого хищника.

– Старая Эльза привела чужачку, – просипела сидящая за столом старуха. Я стояла в дверях, мокрая, грязная, с рюкзаком за спиной и пакетами в руках.

Тут из-за стола поднялся коренастый мужчина с рыжей бородой. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на меня оценивающе, – так, словно я была барашком, которого он хочет купить, а не человеком.

– Кто такая?

– Лиза, – я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Моя машина… – Я запнулась, поняв, что слово «машина» здесь ничего не значит. – Моя повозка разбилась. Там, наверху, у дуба. Я спустилась, чтобы найти помощь. Я прошу у вас крова!

Мужчина переглянулся с соседом. Тот, молодой, с обветренным лицом и куцей бородой, усмехнулся:

– Какая повозка, Одд? Ты видел, чтобы кто-то приходил сверху?

– Не видел, – ответил рыжий, которого назвали Оддом. – Но ты её видишь.

– Вижу. И что с ней делать?

– Ярла нет, – сказал кто-то из женщин. – Решать некому.

– Ярл вернётся, – Эльза бросила на неё злой взгляд. – А пока она гость под нашей крышей. Закон есть закон!

Они говорили обо мне так, словно меня здесь не было. Или я просто вещь, которую нужно сначала оценить, а потом решить, выкинуть или оставить. Это было знакомо, я часто встречала такое отношение к людям на переговорах, когда стороны обсуждали «человеческий ресурс». Быть или не быть?

– Я слышу вас. И я не прошу подачек. Я прошу временного крова. У меня есть еда, которой я поделюсь. И я могу работать.

Наступила тишина. Одд смотрел на меня, и в его взгляде я увидела расчёт. Он прикидывал, сколько я могу стоить, сколько от меня проблем и сколько пользы.

– Еда, говоришь?

Я поставила пакеты на пол и развязала один из них. Достала банку тушёнки, пачку гречки, упаковку соли и положила на стол.

– Это в общий котёл. Остальное – моё. Но я поделюсь, если меня пустят.

Одд взял банку и повертел её в руках. Я поняла, что он никогда не видел жестяной банки. Его пальцы скользили по гладкой поверхности, искали крышку, не находили.

– Что это?

– Мясо. В закрытом сосуде. Так оно не портится и очень долго хранится.

Я протянула руку, взяла банку, нашла кольцо и открыла. Запах тушёнки ударил в нос, и я увидела, как изменились лица сидящих за столом. Кто-то сглотнул. Женщина прижала к себе детей.

Я поставила банку на стол, достала пачку гречки и открыв её, отсыпала горсть на крышку.

– Это крупа. Её нужно варить. И соль.

Одд молчал. Потом перевёл взгляд на мои пакеты, на рюкзак, на меня – мокрую, грязную, с окровавленной рукой.

– Эльза. Дай ей комнату в восточной башне и миску похлёбки. И они разом отвернулись, словно меня здесь уже не было.

Эльза повела меня в башню по каменной лестнице. Ступени были очень скользкими и мокрыми, а перила отсутствовали напрочь. Я поднималась, прижимая к себе пакеты, и молилась Богу, чтобы не сорваться.

– Здесь, – сказала Эльза, толкнув дверь.

Это было маленькое, круглое помещение с узким окном-бойницей, в которое дул ветер. Она была практически пустой, только у стены рядом с дверью стоял топчан (вряд ли это можно назвать кроватью). Я посмотрела на бойницу, на которой не было ни ставней, ни заслонок. Просто дыра в стене, в которую ветер гнал мелкий дождь. Холодно было до ужаса, и меня, мокрую насквозь, начало трясти, но я промолчала, понимая, что большего мне не светит.

– Спасибо, – устало произнесла я, скидывая пакеты на пол.

– Ты не похожа на лазутчицу. Но и не на ту, кого послали Боги, – сказала она, с грустью посмотрев на меня.

– А на кого?

– На дуру, которая не знает, куда попала, – и она вышла, закрыв за собой дверь.

– Наконец-то одна!

Я, наконец, сняла рюкзак. Меня трясло от холода, плечи ныли, спина болела, порезанная рука пульсировала. Я нашла в одном из пакетов аптечку и, достав перекись и бинт, обработала рану. Кровь шла, не останавливаясь, и мне пришлось сильно стянуть края раны, закрепив их хирургическим пластырем. Слава Богу, что я не прошла мимо аптеки в супермаркете!

Потом я села на топчан, прислонившись спиной к холодной стене, и позволила себе закрыть глаза.

Мысли в голове метались. Я не знала, где я. Не знала, как сюда попала. Не знала, как отсюда выбраться. Но одно я знала точно: здесь, в этом месте, другие правила. Здесь нет денег, нет связей, нет знакомых, которые решат проблемы за взятку или звонок нужному человеку.

Здесь есть только я и мой рюкзак.

Внизу, подо мной, хлопнула дверь и послышались встревоженные голоса. Подойдя к бойнице, я выглянула наружу и увидела внутренний двор замка.

Люди бегали, суетились, а кто-то уже открывал ворота. «Ярл вернулся! Ярл вернулся!»

Я смотрела, как в ворота въезжает всадник. Конь был чёрным, и с виду просто огромным, и очень похожий на английскую породу «шайр», а всадник оказался крупным мужчиной в тёмном плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо.

Почему-то он был один. Неужели у него нет сопровождающих?

Он спешился, и я увидела, как люди уважительно расступаются перед ним. Он бросил поводья подбежавшему мальчишке и скинул капюшон, но лица я не разглядела. Мужчина с рыжей бородой что-то сказал ему, и он сразу поднял взгляд на моё окно, после чего быстрым шагом зашёл в замок, а вскоре у моей двери послышались шаги.

На удивление, дверь даже не скрипнула – просто открылась, и он заполнил собой весь проём, такой широкий, что я на секунду испугалась, что он не пройдёт. Пройдёт. Конечно, пройдёт. Такие проходят везде.

Я стояла посреди комнаты, босиком, трясущаяся от холода в мокрой футболке, прилипшей к телу, которая когда-то была белой, а теперь стала серой от грязи и пота. Волосы рассыпались, выбившись из пучка, падали на лицо мокрыми сосульками.

Он закрыл дверь. Звук был тихим, но мне показалось, что захлопнулась крышка гроба. Судя по всему, он явно никуда не спешил. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, скрестив руки на груди. Это было очень похоже на демонстрацию самого себя, любимого.

Я только сейчас заметила, что под плащом на него надето что-то вроде доспеха. Это был кожаный корсет, усиленный металлическими пластинами, нашитыми на грудь и плечи. Кожа была старой, но ухоженной, её явно натирали маслом. Металл потускнел, и кое-где на нём виднелись царапины и вмятины, но не было видно ни одной сквозной пробоины. Этот доспех спасал жизнь, и не раз.

Серо-чёрный плащ из плотной шерсти был застегнут на левом плече большой брошью из тёмного металла. Я не сразу разглядела, что на ней изображено: красный камень, из которого бьёт источник. Или кровь. Такой же, как на знамени в зале. Это родовой знак, если я не ошиблась в своих выводах.

Под плащом, на поясе, висел меч. Рукоять была обмотана кожаным шнуром, тёмным от пота и крови, и я увидела, что указательный палец его правой руки лежит прямо на перекладине. Сапоги были высокими, из толстой кожи, подошва – из нескольких слоёв, сбитая железными гвоздями.

Волосы были светлыми, цвета воронёной стали, с тёмными прядями у висков, где они намокли и потемнели ещё больше. Они были длинными, до плеч, и лежали неровно, словно кто-то махнул мечом слишком близко. Они были зачёсаны назад, открывая лицо. И это лицо...

Оно было асимметричным. Я не сразу поняла, почему, а потом увидела шрамы. Самый старый проходил через левую щёку, от скулы до подбородка. Он рассекал щёку наискось, и кожа вокруг него натянулась так, что левая половина лица казалась более жёсткой, чем правая. Улыбаться этой стороной он не мог. Если вообще когда-то улыбался.

Второй шрам был над правой бровью. Короткий, глубокий, он перерубал бровь пополам, и концы брови срослись неправильно, отчего она казалась сломанной. Это делало его лицо неправильным, но не уродливым. Нет. Просто он был не тем, кого хочется рассматривать долго.

Третий – на подбородке, у самой губы. Тонкий, белый, почти незаметный, если бы я не смотрела так пристально. Он уходил на нижнюю губу, и губа в этом месте была чуть приподнята, обнажая зуб, когда он говорил.

Скулы были высокими, острыми, а под ними впалые щёки. Квадратная челюсть, тяжёлая, и когда он молчал, я видела, как двигаются желваки. Нос был сломан, и судя по всему, совсем недавно. Он ещё не успел срастись, и на переносице осталась припухлость, а под глазом явно наливался свежий синяк.