Текст книги "Цена весны. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Рогачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глаза – светло-серые, почти белые, как лёд на солнце. В них не было ничего. Ни гнева, ни любопытства, ни усталости, которую я видела в лицах людей внизу. Пустота. И в этой пустоте я увидела смерть. Он явно убивал, и не один раз. И ещё раз для него ничего не значил.

– Ты та, кого нашли у дуба. Голос низкий, горловой, с хрипотцой человека, который много кричал в ветер. Из его уст это звучало, как приговор.

Он чуть склонил голову. Волосы упали на лоб, и я увидела, что у него нет левой брови там, где шрам перерубил её пополам. Это было неправильно. Всё в нём было неправильно.

И всё-таки он был красив. Красив, как всё то, что может убить тебя, если ты сделаешь неверное движение.

Он смотрел на меня, и я смотрела на него.

Мы мерились взглядами, как меряются силой перед дракой. И я понимала, что проигрываю по всем статьям, но не опустила глаза, а гордо вздёрнула голову.

– Я Лиза.

– Я знаю, как тебя зовут. – Он отлепился от косяка и шагнул в комнату. Один шаг, второй, но я не отступала. Такой роскоши я не могла себе позволить. Стена была у меня за спиной, и если бы я сделала ещё шаг назад, то упёрлась бы в камень. А он знал это. Знал, что мне некуда отступать. – Кто ты? Откуда? Зачем пришла?

– Я уже говорила. Я попала в аварию. Моя повозка разбилась наверху. Я спустилась, чтобы найти помощь.

Он не ответил, продолжая пристально смотреть на меня. Молчание тянулось так долго, что я услышала, как внизу кто-то кашляет. Надрывно, долго, с мокрым хрипом.

– Враньё. Наверху нет дороги. Никто не может прийти сверху. Только спуститься с перевала, но ты пришла не оттуда.

– Я пришла оттуда, где была моя повозка.

– И где она теперь?

– Сгорела.

– Сгорела, – повторил он, и в голосе зазвенело что-то опасное. – Люди слышали страшный хлопок и видели огненный смерч.

– Это была моя повозка, и она сгорела. Этот огонь видели твои люди.

– А ты спасла… что? Еду? Тряпки?

– Семена. Я сказала это раньше, чем успела подумать. Слово вырвалось само, и я пожалела об этом в ту же секунду. Он посмотрел на мой рюкзак, на пакеты, на меня и в этот момент я вдруг отчётливо поняла, что этот человек может отобрать всё. Просто взять и я ничего не смогу с этим поделать.

– Семена, – произнёс он медленно, растягивая слово. – Ты пришла сюда с семенами. В землю, где ничего не растёт уже три года.

– В любой земле что-то растёт. Нужно просто знать, что сажать.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела – странный контраст с ледяным холодом комнаты. И запах. От него пахло кровью, потом, дымом, железом. И было что-то ещё, неуловимое, – пряное, тёмное, чужое.

– Ты ничего не знаешь об этом месте. Эта земля проклята, родовой дар угас. И зима у нас длится восемь месяцев!

– Я знаю о земле больше, чем вы думаете.

– Ты? – Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне захотелось ударить его. – Голая девка, которая пришла неизвестно откуда с горстью травы в мешке, знает больше, чем те, кто жил на этой земле триста лет?

– Да, – сказала я с вызовом. – Знаю, как победить там, где другие сдаются…

Я не успела договорить. Его рука взметнулась так быстро, что я не увидела движения. Только почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей шее. Я чувствовала каждую линию, каждый шрам на его пальцах. Он не давил, просто держал, но этого мне было достаточно.

Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу, забилось где-то у самых его пальцев. От накатившегося ужаса перехватило дыхание. Я знала эту хватку, видела её в фильмах, читала о ней в книгах, но никогда не чувствовала на себе. Пальцы лежат на шее и большим пальцем нажимают на яремную вену. Одно движение.

– Я не люблю, когда мне врут. Его голос звучал абсолютно спокойно, словно он сейчас рассказывал о погоде за окном. – И я не люблю, когда мне перечат. Особенно не люблю, когда чужаки приходят в мой дом и рассказывают мне, что они знают лучше.

Я смотрела в его глаза. Белые, вымороженные, бездонные. В них не было ни злобы, ни гнева. Там вообще ничего не было. Я была для него пустым местом, которое можно стереть одним движением.

– Я не вру, – выдавила я.

– Не врёшь? – Он чуть склонил голову, и его пальцы дрогнули. Я почувствовала, как они касаются пульса на моей шее. Он чувствовал, как бьётся моё сердце. Как я боюсь. – Ты говоришь, что знаешь землю. Откуда? Кто ты? Жрица? Дочь ярла? Вдова, которая украла семена у мужа?

– Я… – Я сглотнула, и моё горло двинулось под его ладонью. – Я… садовод.

– Садовод, значит. Ты пришла в Нордхейм, на землю, где люди умирают от голода, и назвалась садоводом. Это шутка?

– Я не знала, куда иду. Слова вырывались с трудом от того, что я смотрела в его глаза и видела в них свою смерть. – Я не знала, что такое Нордхейм. Я не знала, что здесь не растёт ничего. Я просто… я просто хотела на дачу. Посадить… розы.

– Розы? – он усмехнулся, и его пальцы на секунду сжались. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как перекрылось дыхание. – Ты пришла в мой дом, где дети кашляют кровью, чтобы сажать розы, – тут в его глазах мелькнуло недоумение.

– Что такое розы?

Вопрос был настолько неожиданным, что я даже на секунду забыла о его пальцах на своей шее.

– Что? – переспросила я.

– Ро-зы, – повторил он по слогам. – Ты сказала это слово. Я не знаю его.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но его взгляд было абсолютно серьёзным. Он действительно не знал, что такое розы.

– Растения, – сказала я медленно. – Которые… которые цветут. У них есть бутоны, лепестки. Они приятно пахнут. Разные – красные, жёлтые, белые. – Я говорила, а его пальцы лежали на моей шее, и это было безумием – объяснять человеку, который держит тебя за горло, что такое розы. – Их дарят. Ими украшают дома. Они… красивые.

Он смотрел на меня. Секунду. Две.

– Ты пришла в мой умирающий дом, – сказал он тихо, – сажать красоту.

– Да.

Его пальцы разжались. Убирая руку, он провёл пальцами по моей шее, по ключице и остановился на плече.

– Ты вся мокрая, – сказал он вдруг, и его голос стал другим.

Я моргнула. Переход был таким резким, что я не сразу поняла, что произошло.

– Да, – сказала я. Голос дрожал. Теперь я не могла это скрыть. – Я вся мокрая.

– Замёрзнешь.

– Уже.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его взгляд скользнул по моему лицу – по губам, которые я закусила, чтобы они не дрожали, по глазам, которые я не отводила, по подбородку, который я держала высоко, хотя шея уже затекла от напряжения. Потом ниже. По шее – там, где только что лежала его рука, наверняка остались красные следы. По ключицам, по мокрой футболке, прилипшей к телу.

– Ты странная. Одета странно. Котомки у тебя странные. Говоришь странно. Слова выбираешь другие. Держишься так, словно не боишься. А ведь боишься.

– Боюсь. Но это не значит, что я буду вести себя как испуганная.

Он усмехнулся. – Умно. Хотя бы это.

Он шагнул к двери, открыл её и крикнул в темноту:

– Эльза!

Старуха появилась в дверях очень быстро, словно стояла рядом и слушала. Она бросила быстрый взгляд сначала на меня, а потом на него.

– Ярл?

– Принеси сухую одежду, шерстяное одеяло и свечи.

– У нас нет…

– Принеси то, что есть. – Голос не терпел возражений. Старуха молча поклонилась и исчезла.

– Ты сказала, что знаешь, как победить там, где другие сдаются, – сказал он. – Докажи. Тёплая весна придёт через месяц. Если к тому времени фьорд не умрёт – останешься. Если умрёт…

Он не закончил, да и не надо было.

– А если я сделаю больше, чем просто не дам ему умереть?

– Что, например?

– Если я заставлю его жить. И если я покажу вам, что такое розы.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала считать удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать три.

– Тогда я, может быть, поверю, что ты не врёшь.

Эльза вернулась с ворохом тряпья и положив его на пол у двери, вышла, не поднимая глаз. Он посмотрел на одежду, потом на меня.

– Завтра поговорим.

Он уже взялся за дверь, когда я сказала:

– Постойте.

Он обернулся. В полумраке его лицо было почти чёрным, и только шрамы горели белым.

– Как вас зовут? Я знаю, что вы ярл. Но как ваше имя?

Я чувствовала, как он решает – сказать или уйти. Сказать – значит признать, что я заслуживаю знать. Уйти – оставить меня в неведении, как вещь, которой не нужно знать имя хозяина.

– Торбранд. Торбранд Кровавый Камень.

Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице.

Я стояла, глядя на дверь, и чувствовала, как мои пальцы тянутся к шее, к тому месту, где лежала его рука. Кожа была горячей. Я сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, и только тогда поняла, что по щекам текут слёзы. Я не позволяла себе плакать. Но они текли сами, и я не могла их остановить.

– Идиотка, – сказала я себе шёпотом. – Ты идиотка. Он мог тебя убить. И он не знает, что такое розы.

Я сползла по стене на пол, не чувствуя ни холода, ни камня, не чувствуя ничего, кроме дрожи, которая била меня изнутри. Обхватила колени руками, вцепилась в них так, что побелели пальцы, и сидела, раскачиваясь, пытаясь дышать.

Немного успокоившись, я поняла, что нужно срочно переодеться в сухое, иначе я умру от простуды. Сначала в ворохе своих пакетов нашла сменную одежду. Там было только бельё и один единственный домашний трикотажный спортивный костюм. Нашла в темноте ворох тряпья, принесённый Эльзой. Шерстяное одеяло, грубое, колючее, но сухое. Ещё была широкая мужская рубашка, что достанет мне до колен и кожаные штаны. Я скинула мокрую одежду и натянула сухое, и когда трикотаж коснулся кожи, я чуть не застонала от облегчения. Тепло. Просто тепло. Натянув на себя всю принесённую одежду и носки, купленные в супермаркете, я опустилась на топчан и подтянув колени к груди, укуталась в шерстяное одеяло.

Розы. Он не знает, что такое розы. В этом мире нет роз.

Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло его лицо: Шрамы. холодные глаза. Его хриплый, с металлическими нотками голос. И пальцы на моей шее.

И его вопрос: «Что такое розы?»

Я открыла глаза и посмотрела на свечу. Огонь дрожал, бросая тени на стены, и в этих тенях мне мерещились лица людей, которых я встретила внизу.

– До весны, – сказала я вслух. – Месяц, и я покажу вам, что такое цветы. – Посмотрим, кто кого.

Ветер выл в бойнице. Внизу кашлял ребёнок. Где-то на лестнице скрипнула ступенька. Я замерла, прислушиваясь. Тишина.

Я закрыла глаза и представила свой маленький сад на шесть соток, тот самый, до которого я так и не доехала.

– Розы. Я покажу им розы!

Глава 3

Я проснулась от того, что не могу дышать. Нет, это не метафора. Мои лёгкие просто отказываются работать. Я с трудом делаю вдох, и в горло словно втыкаются сотни игл, а при выдохе кажется, что из груди вырывается облако пара, хотя в комнате темно и я ничего не вижу.

Свеча погасла, а когда, я не помню. Может, час назад, может, пять. Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что это плохая идея.

Тело меня совсем не слушается. Оно превратилось в одну сплошную боль, сосредоточенную в висках, в суставах. Мышцы болели так, что казалось, что не смогу встать на ноги. Я лежу на топчане, скрючившись в позе эмбриона, укутанная в колючее шерстяное одеяло, и понимаю, что это одеяло – единственное, что меня ещё греет. Моя собственная температура, кажется, решила устроить забастовку. Веки слипались, и я опять провалилась в сон.

Они надеялись, что я умру.

Я поняла это, когда очередной раз проснулась и услышала за дверью шёпот. Голоса принадлежали женщине, той самой, что вчера прижимала к себе детей и, судя по всему, Эльзе.

– …если Боги милостивы, она не проснётся. Чужачка. Пришла неизвестно откуда и принесла с собой лихо. Ты же тоже видела огненный вихрь. Неспроста, ох неспроста… Быть беде!

– Тише ты, – это Эльза. – Ярл велел смотреть за ней. И не желай зла тому, кто дал тебе еду!

– Много ли там еды было… Ярл ушёл, а она там, одна. И комната не топленая. Замёрзнет – и поделом ей. И мы сможем остальную еду забрать….

Я лежала, прижимаясь щекой к колючему одеялу, и слушала, как за тонкой дверью решается моя судьба. Им хотелось, чтобы я умерла. Что плохого я им принесла? Просто я была чужой, а чужое здесь – значит, опасное. Я понимала эту логику, да и сама так думала, когда ко мне в кабинет входил новый клиент, от которого пахло проблемами. «Только бы не прицепился». Только здесь речь шла не о деньгах и репутации, а о жизни.

– Не замёрзну, – сказала я в темноту и сразу пожалела, так как при попытке заговорить я закашлялась, раздирая и без того измученное горло. За дверью разом смолкли.

Я с трудом опустила ноги на ледяной пол и села. Мир вокруг завертелся, но я, схватившись за топчан, удержалась. В голове гудело, тело ломило так, словно меня переехал каток, а потом он вернулся и проехался задом наперёд. И так раз пять, не меньше. Я пощупала лоб и застонала – рука была холодной, но под пальцами горело. Температура. Хорошая такая, градусов под сорок, не меньше.

– Думай, Лиза, думай, без паники… Так, где аптечка? Аптечка лежала в пакете у двери. Я с трудом добралась до него и нашарила пальцами блистер парацетамола. Выдавила две таблетки и закинула в рот. Глотать было больно – горло саднило так, словно я наелась стекловаты.

Я огляделась в потёмках и увидела кружку, которую вчера оставила Эльза. Она стояла пустая, а остатки воды на дне превратились в лёд. Я поднесла её ко рту, подышала, пытаясь растопить, но лёд не таял. – Отлично… Просто отлично.

Таблетки я просто разгрызла, на сухую. Горло свело судорогой, но я не выплюнула – не имела права. Если я умру здесь, в этой башне, на этом вонючем топчане, то умру не от простуды, а от собственной глупости. А я не хотела умирать глупой. И вообще не хотела умирать.

– Так, приведи себя в порядок… Я разговаривала сама с собой, отгоняя панику. Собрала волосы в пучок, как смогла, так как искать расчёску не было ни сил, ни желания. Разгладила ладонями свой незамысловатый наряд. Джинсы и футболка лежали в углу, совершенно мокрые. – Чем богаты, тем и рады, – хихикнула я, представив, на кого я сейчас похожа.

В дверь я выходила как на сцену. Выпрямив спину и закинув подбородок вверх, я шагнула в неизвестность уверенным шагом. Никто не должен был увидеть, что я еле держусь на ногах.

Лестница вниз показалась мне бесконечной. Я спускалась, держась за стену, и считала ступени, боясь поскользнуться и покатиться кубарем, переломав рёбра. Сорок семь. Сорок восемь. На пятидесятой я остановилась перевести дыхание. «Ты выигрывала кампании, которые нельзя было выиграть», – напомнила я себе. – Ты сможешь спуститься по лестнице».

Я спустилась.

В большом зале было темно. Очаг горел в дальнем конце, но свет от него не доходил до углов и там клубилась тьма, от чего стало совсем неуютно. Воняло тяжёлым, застоявшимся запахом бедности, таким, который не выветривается, даже когда открываешь все окна.

Люди сидели за столом, кутаясь в тряпьё, кто-то стоял у очага, протягивая к огню руки и пытаясь согреться.

– Я говорю, резать корову!

Я ещё не видела говорившего, только услышала, как кулак с глухим ударом опустился на столешницу. – К весне она всё равно сдохнет! Сдохнет, Одд, а мы так и не узнаем вкуса мяса!

– Дурак ты, Хальвдан, – ответил ему Одд. Он сидел ближе к очагу, и я видела его рыжую бороду и застывшее лицо. – Корову резать – последнюю корову? А на чём пахать будем? Чем детей кормить, когда весна придёт?

– Какая весна? – послышался хриплый голос из темноты – Какая весна, Одд? Третий год весна приходит, а в земле – один камень. Даже трава не растёт. Даже крапива. Что мы сеять то будем? Что? А посеем, всё пропадёт!

– Ярл сказал – ждать, – голос принадлежал женщине, как я потом узнаю, Хильде. Она говорила тихим, усталым голосом. – Он сказал, что будет торговый корабль, который привезёт зерно!

– Ага, ждите… – снова Хальвдан. – Привезут, как же. Как в прошлом году привезли? Как в позапрошлом? Ярл наш хороший человек, я не спорю. Но хороший человек не накормит брюхо. А оно пустое, брюхо то, оно не ждёт, пока кто-то там сжалится.

И снова удар кулаком по столу.

– Не смей, – тихо сказал Одд. – Не смей при людях.

– А что мне остаётся, молчать? Детям моим – молчать? Они пухнут, Одд! Пухнут с голоду, а ты мне про ярла говоришь!

Я подошла ближе и теперь меня заметили.

Сначала замолчал Хальвдан – на полуслове, с открытым ртом. Потом Одд повернул голову, и его тяжёлый остановился на мне и стало так тихо, что стало слышно, как трещит огонь в очаге.

– Живая, – сказал кто-то.

– Как видите, – ответила я.

Я прошла к очагу и села на каменный пол и протянула руки к пламени. Жар ударил в лицо, и я чуть не застонала от облегчения. Холод, который сидел во мне всю ночь, начал потихоньку отпускать.

Эльза появилась передо мной, как чёртик из табакерки. В руках она держала деревянную миску. – Ты чего сидишь на полу? – Ешь.

Я взяла миску, стараясь усмирить дрожь в руках. В миске была какая-то жижа, серая, водянистая, с редкими крупинками. Я понюхала – пахло овсом и чем-то прогорклым.

– Спасибо, – сказала я и начала есть.

Каша была пресной, без соли, и каждый глоток отдавался болью в горле, но я не останавливалась, потому что мне нужно было тепло и силы. Я ела молча, глядя на огонь и чувствуя на себе взгляды, но не оборачивалась. Пусть смотрят.

Они ждали, они даже хотели, чтобы я умерла. В их глазах было какое-то терпеливое ожидание. Словно я больное животное, которое должно сдохнуть само, чтобы не пришлось марать руки.

– Не дождётесь!

Я с трудом доела кашу и поставила миску на пол, рядом с собой. Не поднимаясь с пола, я повернулась к Эльзе:

– Где ярл?

– Ушёл, скоро вернётся.

– Мне нужна комната. С очагом и с окнами, которые закрываются.

Эльза посмотрела на меня так, словно я попросила достать луну с неба.

– Здесь нет таких комнат. Замок старый. Очаги только в большом зале да в...

Она замолчала, но я ждала, и она продолжила.

– Да в личных покоях ярла, – закончила она нехотя. – Но тебя туда никто не пустит.

– Пустит! Передай ему, когда вернётся: если я умру от холода, то никто не узнает, что такое розы.

Я сказала это так громко, как смогла с саднящим горлом, на весь зал. И в наступившей тишине услышала, как в углу кто-то кашляет.

Я встала, и пошатываясь, пошла на звук. В дальнем конце зала, на скамье, под грудой тряпья лежал мальчик. Худющий, лет десяти. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, почти прозрачный, и дышал так, что каждый его вдох давался ему с хрипом и бульканьем.

Рядом с ним сидела женщина. Она сжимала его руку и смотрела на меня.

– Это твой сын? – спросила я тихо, присаживаясь рядом.

– Сирота, – ответила она. – Его отец в прошлую зиму ушёл в горы и не вернулся, мать померла ещё раньше. Он так бы и жил один в развалинах, если б я... – Она замолчала, провела ладонью по спутанным волосам мальчика. – Меня зовут Хильда, я вдова кузнеца. Детей у меня своих трое, к себе взять не могла, но привела сюда, в замок. Хвала Богам, у нашего ярла добрая душа, оставил дитя при замке.

– Что с ним?

– Кашель. Уже месяц. И вот уже неделю он не ест и не пьёт.

Я присела рядом и коснулась его лба. Горячий. Слишком горячий. А ведь у меня тоже температура… Отведя ворот рубашки я приложила ухо к его груди и услышала то, что боялась услышать – глубокие, влажные хрипы. Это точно воспаление лёгких и, судя по всему, запущенное.

– Вы даёте ему воду?

– Когда глотает, – ответила Хильда. – Вчера ещё пил, а сегодня не смог сделать и глотка.

– Антибиотики, – сказала я себе. – Нужны антибиотики. Я встала и пошла к выходу.

– Ты куда? – окликнула Эльза.

– За лекарствами. Не дайте ему умереть, пока я не вернусь.

В башню я поднималась быстрее, чем спускалась. Адреналин гнал кровь, и я почти не чувствовала боли.

– Аптечка. Где аптечка?

Я открыла её дрожащими пальцами. Так, парацетамол, аспирин, ага – амоксициллин. Широкий спектр. Я не знала дозировку. Я не знала, можно ли вообще. Я была политтехнологом, а это далеко не педиатрия!!

Так, Лиза, успокойся, где инструкция? Вот! Дозировка для детей – по весу. А сколько весит Свейн? Килограммов двадцать, не больше. Худой, как щепка. Значит, таблетку делить.

– Твою ж...

Я взяла одну таблетку амоксициллина и разделила её на четвертинки маникюрными ножницами. Прихватив ещё половинку парацетамола, я выскочила из комнаты.

Вниз я бежала, не чувствуя ступеней и на ходу крикнула:

– Эльза, тёплой воды!

Я подбежала к Свейну и опустившись рядом, приподняла его, взяв за плечи.

– Открой рот. Свейн, слышишь меня? Открой рот. Но он не реагировал. Его голова моталась, как у тряпичной куклы.

– Хильда, держи его.

Женщина послушно обхватила его, прижав к себе. Я разжала ему челюсти и положила четверть таблетки на корень языка. Приподняла голову, заставив глотнуть. Он кашлянул и выплюнул.

– Ещё раз! Давай Свейн, ты меня слышишь? Глотай!

Я повторила и этот раз он сглотнул. Потом ещё раз, и ещё.

– Воду ему.

Эльза принесла кружку с тёплой водой. Он пил с трудом, давился, но пил. Я дала ему ещё половинку парацетамола, и он её проглотил.

– Это поможет? – с надеждой спросила Хильда.

– Должно помочь, но не сразу. Нужно время, и нужно, чтобы он пил. Много-много пил, и ел. Хоть что-то.

Я осела на пол, прислонившись спиной к скамье. Жар снова накатил, в ушах зашумело. Моя собственная температура, кажется, решила напомнить, что я тоже больна.

– Ты сама-то как?

– Жить буду, если, конечно, не замёрзну.

Она помолчала, глядя на меня, а потом сказала:

– Ярл вернулся. Я сказала ему про комнату.

– И что он?

– Сказал, чтобы ты пришла к нему, когда оклемаешься.

– Я оклемалась, – я поднялась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – Где он?

– В личных покоях. Я провожу, пойдём.

Я шла за Эльзой по узкому коридору. Стены здесь были не такими обшарпанными, как в большом зале, а под ногами вместо грязной соломы лежали старые, скрипучие доски.

Эльза остановилась у двери, обитой железом, и постучала.

– Войдите.

Я вошла.

Комната была небольшой, но по сравнению с моей в башне – роскошной. В углу горел очаг, сложенный из тёмного камня. На стенах висели выцветшие, но ещё сохранившие рисунок гобелены: корабли, драконы, деревья с корнями, уходящими вглубь земли. Пол был застелен шкурами. Неподалёку у очага стояла кровать на высоких ножках. У окна стоял стол, заваленный бумагами, а на самом окне я увидела стекло. Мутное, в пузырях, но стекло.

Торбранд сидел за столом и что-то писал. Но голову не поднял, когда я вошла, и я успела рассмотреть его. Широкие плечи, волосы, убранные в хвост. Одет был в тонкую шерстяную тунику, которая хорошо подчёркивала рельеф тела.

Он молчал и ждал, пока я заговорю первой.

– Играешь? Ладно, давай поиграем.

– Вы хотели меня видеть?

– Ты жива.

– Выглядит именно так.

– Мои люди думали, что ты не переживёшь ночь.

– Ваши люди поселили меня, замёрзшую, насквозь мокрую, в холодный каменный гроб. Я так думаю, специально, что бы я умерла, на то и был расчёт. Но они ошиблись.

Он встал из-за стола и медленно подошёл ко мне. Теперь между нами было меньше шага, и я почувствовала его запах. От него пахло дымом, кожей и чем-то острым, пряным. И тепло. От него шло тепло, как от печки.

– Ты требуешь от меня комнату с очагом и окнами, которые закрываются.

– Я не требую. Я прошу.

– Ты просишь, стоя передо мной с жаром, который свалил бы любого мужчину, и с видом королевы, которой недодали дань. Интересно...

Я усмехнулась. – Вы знаете... у меня был очень хороший учитель по переговорам. И он учил, что если хочешь что-то получить, то никогда не показывай, что зависишь от ответа.

– И кто же этот мудрый учитель?

– Жизнь.

Он долго смотрел на меня, задумавшись. Так долго, что я начала считать удары сердца. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

– Что ж. У тебя есть комната, – сказал он вдруг. – Вон там.

Он кивнул на дверь в дальнем конце его комнаты. Я не заметила её сразу – она была такой же тёмной, как стена и сливалась с ней.

– Что там?

– Моя бывшая детская. Очаг там не гасили с тех пор, как я родился. И окна там застеклены.

Я посмотрела на него. На шрамы, на сломанную бровь, на скрещенные руки на груди.

– Почему вы это делаете?

– Потому что, – произнёс он усталым голосом – если ты умрёшь от холода в моём замке, я никогда не узнаю, что такое розы.

Я хотела сказать в ответ что-то остроумное, но благоразумно промолчала.

– Спасибо.

Он кивнул на дверь.

– Иди. И вылечись. Мне нужна ты живая, а не мёртвая.