Текст книги "Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19.Что со мной?

Андрей Власович заставил меня развернуться к нему. Я застыла с вытянутыми вперёд руками, с которых капала вода. Он подошёл ближе и уставился на повязку, через которую действительно просачивалась кровь. Я только сейчас осознала, как, наверное, выгляжу. Стирать, наклонившись вниз головой, было неудобно, и волосы наверняка торчали в разные стороны. Но я быстро взяла себя в руки. Я чего вдруг я должна перед ним оправдываться?

– Ничего страшного, – произнесла холодно. – Позвольте мне закончить работу и пойти домой. Меня ждут дети.

– Откуда это? – резко спросил Андрей Власович, как будто имел на это право. – Где вы так поранились?

– Это неважно, – ответила я.

– Да бросьте! – раздражённо сказал он. – Меня это тоже касается.

Его глаза вспыхнули, челюсти сжались.

– Не стоит вашего внимания… – упрямо ответила я.

– Как хотите, – процедил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл.

Я какое-то время смотрела ему вслед, не понимая, что происходит. Он ведь ненавидит меня. Ту, прежнюю Пелагею. Ненавидит всей душой. По логике, сейчас он должен радоваться – разве не он устраивает мне все эти унижения день за днём? И вдруг такая реакция… Почему его вообще обеспокоила моя рана? Я чего-то явно не понимаю.

Ладно. Плюнула на всё это и вернулась к работе. Хотя боль в руке становилась всё сильнее. С огромным трудом через час я закончила. Развесила портьеры на заднем дворе, обернулась – и как водится, заметила, что за мной кто-то наблюдает. Слуги. Уже привычно.

Я остановилась у входа в дом, надеясь, что тех дамочек, с которыми столкнулась в прошлый раз, здесь не окажется. К счастью, их действительно не было…

* * *

Через некоторое время…

Андрей Власович, бродя по кабинету туда-обратно, никак не мог прийти в себя. Его мысли снова и снова возвращались к Пелагее, к сцене со стиркой. Такую работу он выбрал не случайно – хотел, чтобы она почувствовала себя униженной. Не из жажды мести, скорее, ради «воспитания». Люди, испорченные положением и властью, нуждаются во встряске. Не всем это помогает, но иногда – да.

Ему казалось, что Пелагея действительно меняется. Она стала тише. Работает. Не провоцирует его гнев. Конечно, нельзя исключать, что она затаила обиду и что-нибудь выкинет позже. Но, с другой стороны, в её глазах больше не было той ярости, хитрости и коварства, что он видел раньше. В них было нечто другое. Честность?

Очень странно.

Андрей Власович всегда считал, что люди не меняются. По крайней мере, по-настоящему – нет. А тут перед ним словно другой человек. Так кто она на самом деле? Та, прежняя, язвительная мегера, с которой он вёл бесконечную войну? Или эта, уставшая, сдержанная, почти кроткая женщина, с которой даже спорить не хочется?

– Что со мной такое? – пробормотал он и раздражённо топнул ногой посреди кабинета.

Неужели ему стало её жаль? С каких это пор Пелагею – а это имя уже стало нарицательным – можно пожалеть? Половина княжества мечтала её придушить. И всё же острое чувство беспокойства не отпускало Андрея Власовича ни на минуту. Особенно после того, как он увидел её окровавленное запястье.

Что с ней произошло? Где она так поранилась? Вспомнив тонкие, аристократичные руки, он вздрогнул. О чём он вообще думает? Ладно, это просто чувство вины. Андрей Власович в глубине души был человеком добросердечным и благородным. Родители с детства научили следовать справедливости. Поэтому и сейчас совесть не давала покоя: раненая женщина вынуждена выполнять тяжёлую работу.

Сколько бы он ни отмахивался от этого чувства, избавиться от него не удавалось. В конце концов он не выдержал и решил вернуться. Когда он пришёл, Пелагея уже закончила стирку и развешивала портьеры во дворе. Солнце светило ярко, лёгкий ветер шевелил её волосы, золотистые, как зрелое пшеничное поле. Видимо, заколки выскользнули, и теперь кудри обрамляли её лицо мягким облаком.

Движения у неё были удивительно изящными, несмотря на всю непритязательность одежды. Он и представить не мог, что развешивать бельё можно с такой грацией. Засмотрелся, не в силах отвести взгляд. Каждый жест, каждый изгиб её хрупкой фигуры почему-то цеплял.

Стоп. О чём он вообще думает? Молодой человек встряхнулся, постучал себя по лбу и отвернулся. Это же Пелагея! Коварная, испорченная до мозга костей. Наверняка всё это притворство. Какие еще кротость, смирение??? Всё делается ею только ради того, чтобы он не подал на неё в суд. Да, именно так! А он уже начал поддаваться её чарам. Боже упаси. Стыд-то какой…

Собравшись, он решительно направился к ней. И, как назло, именно в этот момент она оступилась и начала заваливаться назад. Он среагировал инстинктивно, подставил руки – и Пелагея оказалась в его объятиях. От неё исходил лёгкий аромат фиалок. Мыло, наверное. Женщина тут же вздрогнула и выскользнула из его рук. Повернулась и встретилась с ним взглядом – широко распахнутые глаза, обрамлённые длинными ресницами.

А ведь она красива. Первый раз, когда он её увидел, именно это и подумал. Но потом её поведение – подлость, агрессия – так исказили её образ, что он перестал это замечать. Всё это время она казалась ему уродливой. А теперь… первое впечатление вернулось.

Он злился на себя. Потому голос прозвучал резко:

– Смотрю, вы закончили? А теперь уходите. Чтобы я вас даже не видел.

Она замерла, явно удивлённая. Несколько мгновений рассматривала его, потом недовольно поджала губы:

– Спасибо, я пошла, – бросила сдержанно и обиженно.

Повернулась, чтобы уйти, но он крикнул ей вслед:

– Но только до завтра. Завтра вы должны быть здесь с самого утра.

Ответа не последовало. А он, разозлённый, вернулся в дом. Сердился на себя, на её влияние, на собственную слабость.

Она не одурачит его! Он не позволит!!! Возможно, она и рану себе придумала – всё ради желания вызвать у него жалость. Завтра он заставит её снять повязку. Чтобы убедиться в её лжи.

И всё же, весь день, сколько бы он ни старался выбросить её из головы, снова и снова ловил себя на мысли: волосы у всех служанок в доме не такие красивые, как у соседки Пелагеи… чёрт бы её побрал!

* * *

Так как освободилась раньше обычного, я наскребла всё, что осталось из денег, и отправилась в соседнюю деревню – не ту, что принадлежала Андрею Власовичу, а другую, немного поодаль. Мне нужны были продукты. Детей брать не стала – стыдно, что мы настолько бедны. Не хотелось, чтобы они видели.

В деревне на меня смотрели с насторожённостью. Кто-то отворачивался, кто-то даже ускользал, завидев издалека. Значит, Пелагея и здесь что-то натворила. Я сделала вид, что ничего не замечаю, и пошла к большому дому с лавками и корзинами, полными фруктов, овощей и прочего.

Постучала. На крыльцо вышел коренастый мужичок, бодрый, усатый. Завидев меня, нахмурился:

– Чего вам надобно, Пелагея Степановна? Дань вы уже взяли, месяца не прошло. Рано пришли.

Я едва не поперхнулась воздухом. Дань? Она брала с них дань? На каком основании?

– Я… не за этим, – начала мямлить. Увидев его изумление, поняла, что слишком выбилась из образа. Сцепила зубы, выпрямилась и сдержанно произнесла:

– Я пришла купить продукты.

Показала мешочек, слегка позвякав монетками. Мужичок опешил, растерялся, а потом пробормотал:

– Ну… дык… давайте, чего изволите.

В итоге я скупилась хорошо. Цены были вполне сносными. Или, может, он сбавил их от страха, не знаю. Домой я возвращалась нагруженная – и всё же с тяжёлой мыслью: зачем Пелагея собирала дань? Может, эта деревня принадлежала ей?

Замерла.

Да. Похоже, так и есть. Вот откуда она тянула деньги на жизнь. Но её здесь откровенно не любили. Ненавидели даже. Так как же мне теперь быть с этим знанием?

Глава 20.Помогла…

Я вернулась домой с полной корзиной. У этой корзины едва не обломились ручки от тяжести продуктов. Я была счастлива принести детям праздник.

Едва переступила порог, как Лера подбежала с криком:

– Мамочка, ты что-то принесла? Как много! – она начала заглядывать в корзину, беззаботная и весёлая, и моё сердце растаяло окончательно.

Валя была сдержаннее, но и в её глазах сверкнула искра. Даже Фрося, увидев это богатство, едва не выронила половник.

– Госпожа, да вы с ума сошли! Тащить такую тяжесть… – пробормотала она. – Но сколько тут всего! И яиц, и моркови, хлеба свежего, даже мяса! Где вы всё это достали?

– В деревне… около озера, – отмахнулась я, потом наклонилась ближе и, чтобы девочки не услышали, прошептала: – на последние деньги скупилась. Зато у нас есть неделя – полторы. Сможем отъедаться.

– Ох, – только и сказала она, опустив глаза. – А что же потом будет?

– Посмотрим, – ответила я уклончиво и пошла переодеваться.

К вечеру Фрося испекла пирог с картофелем и луком, сварила густой компот из сушёных яблок, которые были найдены в кладовой. Кусочек свинины, что я принесла, она запекла с травами. Пахло на всю усадьбу так, что даже, наверное, сосед облизывался.

Уселись за стол все вместе. Тепло от плиты, горячий ужин, довольные лица девочек… Я расчувствовалась. Не от грусти – нет. От какой-то усталости и щемящей радости, которая появляется тогда, когда ты на мгновение забываешь, насколько всё хрупко.

Лера уплетала пирог с таким восторгом, что у неё порозовели щёки. Валя аккуратно попивала компот, как взрослая и степенная барышня. Я поднимала глаза к небу, которое заглядывало к нам в окно, и благодарила Бога, что сегодня мы можем жить.

Конечно же, в глубине души всё равно жгла немалая тревога. Эти продукты – последнее, что у нас есть. Денег фактически не осталось. А завтра снова к соседу…

Когда все улеглись спать, я присела на край своей кровати и осторожно развязала повязку. Рука выглядела ужасно. Раны покраснели, припухли, кожа натянулась, и боль пульсировала с каждым движением. Я чертыхнулась сквозь зубы.

– Что ж на тебе ничего не заживает? – прошептала раздражённо. – Что за тело такое? В грехах, как в шелках?

Промыла всё спиртом, зажмурившись от боли, положила свежий лист подорожника, что принесла из сада, и аккуратно замотала чистой тканью.

Здесь нет ни йода, ни зелёнки, ни аптечек. Только природа, вера и народная медицина. Не на кого и не на что полагаться, кроме себя.

Приуныла.

К утру стало совсем скверно. Голову ломило, тело будто налилось свинцом. Но я встала, оделась, умылась и убедила себя: я должна. Ради девочек. Ради нас всех.

Силы были на исходе, но я собиралась всё равно дойти до усадьбы соседа. Однако не успела даже обуться, как в дверь постучали.

– Госпожа! – раздалось с порога.

Я открыла дверь – и прямо ко мне в ноги бухнулась молодая женщина, бедная, с растрёпанной косой, в платье, испачканном пылью.

– Барыня! – начала всхлипывать она, хватаясь за мою юбку. – Помогите! Только вы можете!

Я опешила, но всё же осторожно подняла её на ноги.

– Успокойся! Кто ты? И что случилось?

– Меня зовут Глаша. Я из вашей деревни, из семьи Боровских. Моя свекровь… – она всхлипнула, – сына моего пятилетнего отобрала! Бьёт, изводит! Говорит, что я ему не мать, что он должен стать настоящим мужиком, а он ещё кроха, плачет! Я умоляю отпустить его, а свекруха не пускает, никого не слушает… Но вас она точно испугается. Вы хозяйка, барыня, госпожа!

Сердце моё сжалось. В такие моменты даже усталость исчезает без следа. Остаётся только желание действовать.

– Хорошо, – сказала я, сжав губы. – Я помогу.

– Спасибо, госпожа, спасибо!

Крестьянка засуетилась.

– Я вам кое-что принесла.

Из коридора она быстро вытащила корзину – огромную, наверное, до колен высотой. Она была полна яиц, и я не поверила своим глазам. Для нас это сейчас – огромное богатство.

Я вздохнула. Соблазн отказаться от вознаграждения был велик, но уж слишком нам были нужны эти яйца.

– Спасибо за это. Я возьму. А теперь пойдёмте.

Когда спустились на первый этаж, я подозвала Валю.

– Солнышко, сбегай к Андрею Власовичу. Скажи, что я сегодня я сегодня не приду. Объясни: у меня важное дело, – я вздохнула. – Попроси его потерпеть.

Валя серьёзно кивнула, не задавая лишних вопросов, и быстро убежала. А я, прихватив шаль, вышла вслед за женщиной. Мы отправились в ту самую деревню, которую я уже начинала считать своей. Похоже, сегодня не только мне, но и кому-то ещё придётся напомнить, что я – барыня.

Деревня встретила нас хмуро – всё теми же косыми взглядами из-под платков и недобрыми перешёптываниями. Молодая женщина, что вела меня, периодически всхлипывала. На вид ей я бы не дала больше двадцати пяти лет. Худенькая, растрёпанная, испуганная – я видела в её глазах безысходность.

– Вот дом свекрови и свёкра, – прошептала она и показала на добротный крестьянский дом с большими окнами. Значит, зажиточные. – Мой сын там.

Я не стала стучать – просто толкнула дверь. Та скрипнула, впуская нас вовнутрь. В нос ударил запах кислой капусты, старого жира и ещё чего-то травянистого. Первая комната была тёмной, пыльной и какой-то чрезмерно мрачной.

У печки копошился тщедушный мужичонка с длинным носом и суетливым взглядом. Это, видимо, свёкор. Он обернулся, увидел меня – и тут же его перекосило в улыбке.

– Барыня, барыня, неужто вы… чем обязаны? – он подошёл вплотную, заламывая свои тощие пальцы.

Но он меня не интересовал. Слева у стены на лавке сидела женщина – мелкая, сухая, как вобла, с узкими злыми глазами и тонкими губами. Она держала руку на плече мальчика лет пяти – щуплого, зарёванного, с синяком на скуле и ссадиной на коленке. Увидев мать, он потянул руки к ней и закричал:

– Мама, мама!

Старуха тут же дала ему подзатыльник, а я стиснула зубы в гневе.

– Немедленно отпустите ребёнка, – процедила сквозь зубы.

Свёкор даже попятился от страха.

– Он мой! – визгнула старуха отчаянно. – Моя кровь! Эта потаскуха ни черта не умеет. Я ей его не отдам!

– Вы не имеете никакого на него права, – произнесла я ледяным тоном. – Он боится вас, а дети не должны жить в страхе. Я вам приказываю – верните ребёнка.

– Не верну! Я не верну! – завизжала она. – Это мой дом! Я здесь хозяйка!

Я изумилась. Насколько я слышала о репутации Пелагеи, никто бы не посмел вести себя с ней настолько нагло. Тем более эти крестьяне явно относились к её усадьбе. Но, возможно, эта старуха чувствовала себя в безопасности. Интересно, почему? Почему она думает, что может дерзить такой женщине, как Пелагея?

И тут вдруг медальон на моей груди начал обжигать. Я замерла. Нет, не может этого быть.

Я огляделась. У печи на полке стояла бутылка с засушенными цветами. На стене – берестяной веник из птичьих костей. И этот сладковатый запах… Он показался мне дико знакомым. Точно! Такой же был в той тайной комнате на чердаке, где Пелагея творила своё колдовство.

Так и есть. Эта старуха занималась тем же. Похоже, женщина по выражению моего лица догадалась, что я её раскрыла. Её лицо исказилось.

– Вы… вы не имеете права…

– Имею, – отрезала я. – Я владелица этой земли. Имею полное право наводить порядки. Если вы не отпустите мальчика сию секунду, завтра здесь будет стоять священник. И пусть он посмотрит, чем вы тут занимаетесь.

Старуха побледнела, схватилась за грудь и закричала:

– Я ничего не делаю! Я… это не… это не то!

– Отдайте ребёнка. Сейчас же. Он мой внук.

– Тогда пеняйте на себя, – я шагнула вперёд.

Секунду она ещё дёргалась, потом опустила глаза на мальчика, убрала руку – и он тут же бросился к матери. Вцепился в её юбку и зарыдал. Та прижала его к себе, не в силах сдержать слёз.

Мы уже уходили, когда я остановилась у дверей, обернулась и произнесла:

– Ещё раз увижу, что вы приблизились к этому ребёнку – по миру пущу.

Старуха осела прямо на пол. Мы с Глашей вышли на улицу. Солнце било в глаза. Я вздохнула. Чувствовала себя отвратительно. Рука болела, сил не было. Хотелось просто отлежаться и перевести дух.

Молодая женщина вдруг опустилась передо мной на колени, уткнулась лицом в подол и начала целовать его. Я отстранилась и с улыбкой произнесла:

– Иди с миром. И храни своего дитя крепко.

Она подняла на меня глаза, полные слёз.

– Мне говорили, что вы – воплощение жестокости и зла… А вы… вы святая женщина, госпожа Пелагея. Я всем об этом расскажу. Обещаю. Все вокруг должны знать.

Я усмехнулась.

– Ну-ну. Рассказывай. Может, и будет толк.

Повернулась и пошла прочь. Ветер тянул за подол платья. Медальон медленно остывал. Внутри было тревожно.

Толку не будет. Я это знала. Этот мир слишком жесток к бедствиям окружающих.

Глава 21.Безумный порыв

Андрей Власович прищуренным взглядом смотрел на Пелагею, которая вошла в его дом с гордо поднятой головой. Взгляд его скользнул ниже, отмечая, что повязка до сих пор на запястье. Несмотря на её решительный вид, ему показалось, что выглядит она всё равно иначе, чем раньше. В этой решительности не было гордыни – только какая-то внутренняя сила, которая теперь не отторгала, а будоражила.

Андрей Власович шагнул вперёд.

– Пойдёмте со мной, – отчеканил он, жестом указывая ей на дверь своего кабинета.

Пелагея ничуть не изменила выражения лица и столь же решительно пошла в указанном направлении, будто была готова бороться с ним на все сто.

А чего он хотел? Хотел заглянуть под повязку и убедиться, что она действительно ранена и что это не дешёвый трюк, чтобы его разжалобить. Он не придумал ничего лучше, чем, войдя в кабинет и закрыв за собой дверь, решительно подойти к ней сзади.

– Покажите свою рану, – потребовал жёстко.

Молодая женщина вздрогнула и развернулась, смотря на него с недоверием.

– Зачем это? – процедила она недовольно.

– Я могу помочь. Из-за того, что вы ранены, вы можете небрежно делать свою работу в моём доме. У меня есть хорошее средство для заживления. Поэтому давайте не будем тянуть время…

Она посмотрела на него с вызовом.

– У меня всё в порядке. Рана быстро заживёт. Вам не стоит беспокоиться. Лучше скажите, чем я должна сегодня заниматься. Я тороплюсь. Мне нужно поскорее вернуться к детям.

Андрей Власович хмыкнул и переплёл руки на груди.

– Так и знал, что вы будете бунтовать. Смею предположить, что никакой раны там нет. Вы просто пытаетесь надавить на мою жалость.

Она недовольно поджала губы.

– Я не обманываю вас. Если вы мне не верите – ничем не могу помочь.

– Тогда просто развяжите и докажите!

Она не сдвинулась с места. И тогда он шагнул вперёд, схватил её за локоть и потянул за верёвочки, разматывая крепкую повязку. Молодая женщина ахнула от неожиданности и уставилась на него своими огромными глазищами. В этот момент их взгляды встретились, и рука Андрея Власовича замерла.

Он утонул в её глазах. Утонул настолько, что даже забыл, что собирался сделать. Какие они у неё синие – как два озера! Маленькие крапинки внутри глаз напоминали камни. Местами проскальзывала зелень, будто через прозрачную воду были видны водоросли.

Неизвестно, сколько они так стояли, но Андрей Власович просто поплыл. Он даже сам не понял, что на него нашло. Очнулся только тогда, когда второй рукой обнял её за талию, а губами коснулся ее приоткрывшихся от возмущения губ…

Глава 22.Дурной сон или реальность?

Андрей Власович проснулся и резко сел в кровати. Капли пота выступили на висках, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Что это такое? Какой безумный сон! Он же… эту женщину поцеловал! Её – своего лютого врага! Этого не может быть…

– Нет… – он тряхнул головой, и копна непослушных волос разлетелась по плечам.

Он вскочил с кровати, подбежал к углу, где стояли миска и кувшин с водой. Вода была холодной и бодрящей. Он поспешно умылся, словно смывая остатки наваждения.

– Безумец… – пробормотал себе под нос. – Настоящий безумец…

Она же монстр. Он знал это слишком хорошо. И если сейчас она затаилась, значит, готовит нечто ещё худшее. Сколько раз она кричала ему проклятия в лицо! Сколько раз мстила – мелко, ядовито, зло и мелочно! Бесчисленное количество раз он видел, как её лицо искажает самодовольная злоба…

И то, что теперь соседка изменилась – разве это что-то значит?

Плечи его опустились. Он чувствовал опустошение.

Нет, нельзя отрицать – Пелагея стала другой. Совсем другой. Но ведь так не бывает, правда?

А вместе с этой переменой пришло нечто страшное – она начала ему нравиться. Нравиться так, что до сих пор тянуло в паху. И это было… пугающе.

Он больше не сомкнул глаз. А с утра ждал её с нетерпением – хотел заглянуть в глаза и понять: какая она на самом деле, будто мог заглянуть в ее мысли одним взглядом…

Но пришла не Пелагея. Пришла её дочь – старшая. Высокая, худощавая, со строгим взглядом. Совсем не похожая на мать, но в этом и было её особое достоинство.

Она поздоровалась сухо, как взрослая, и спокойно сказала:

– Сегодня мама не сможет прийти.

Андрей Власович нахмурился:

– Почему?

– Она в деревне своих владений. Срочное дело.

Он нахмурился ещё больше:

– Проблемы?

– Если и проблемы, мама всё решит, – спокойно ответила девочка, опустив глаза.

Он удивился. Умная. Не по годам. Сказала ровно столько, сколько нужно, не больше. И ясно дала понять: в чужие дела не лезьте.

Уважаем.

И всё же – внутри шевельнулось недовольство. Не оттого, что Пелагея не пришла… а оттого, что он не увидит её.

Андрей Власович отпустил девочку и начал метаться по комнате, захлёбываясь своими мыслями.

А потом пришла мысль – ребёнка надо было угостить. Конечно, у него не было детей. Он не привык к таким проявлениям, вот и не подумал сразу. Но ведь видно же – они бедствуют, так что…

– Иван! – крикнул он слуге. – Догони девочку. Передай ей немного провизии. Всё, что есть хорошего сейчас в наличии на кухне – отдай с собой.

Слуга метнулся исполнять приказ, а Андрей Власович сразу засомневался в своей добродетели. Пелагея – гордая женщина. Может вспылить, поняв его милосердный жест превратно…

Но… может это и к лучшему? Пусть покажет своё настоящее лицо.

Эта мысль немного успокоила. Хотя какой там покой?

Целый день он думал о ней. Она врывалась в его разум без спросу, властно, по-хозяйски.

Стоило закрыть глаза – снова всплывал сон: её глаза, похожие на озера, в которых, наверное, куча утопленников, запах ее кожи, от которого кружилась голова, мягкость губ…

Андрей Власович вздохнул обречённо.

– Безумие!!! – повторил в сотый раз.

Нет, так нельзя больше. Пусть завтра придёт в последний раз – и всё. Он не должен её больше видеть. Будем считать, что долг она вернула. Исчезнет из его жизни – исчезнут и чары…

* * *

Я вернулась домой, выжатая досуха. Рука болела, в голове гудело. Но, едва переступив порог, я пощипала щёки и расправила плечи. Детям не должно быть видно, насколько мне плохо. Я – их опора.

С улыбкой, через силу, пошла на кухню.

Когда вошла, замерла от изумления: на столе стояла огромная корзина, ещё больше той, что я сама притащила на днях. И в ней было… богатство. Еда – да такая, о которой мы уже забыли: белый хлеб, копчёная ветчина, зелёные яблоки, сыр, орехи и… даже сахар.

Дети обернулись. Лера подбежала, сияя:

– Мама, представляешь? Сосед дал Вале эти продукты! Он добрый! Давай дружить с ним! Мне он нравится!

Слово «сосед» отрезвило. От него? Он что – посочувствовал?

Не вяжется. Он же – тот, кто унижал меня, мстил, вредил. Он же – камень, а не человек. А теперь… такая добродетель?

Хотя… к нему же приходила Валя. Наверное, он пожалел ребёнка. Всё стало ясно. Но почему противный осадок в душе?

Наверное, хотелось бы, чтобы и ко мне Андрей Власович относился по-человечески, а не как к собаке, которая ему задолжала…

Я разозлилась. Нет уж, пусть катится. Пусть топчется в своём высокомерии. Мне его уважение не нужно!

Попыталась поесть. Но не смогла. Только чашка простокваши кое-как была выпита. Всё остальное – нет. Не съела ни крошки.

Отправилась к себе отдохнуть, но утром проснулась с ознобом. Размотала повязку – рана выглядела не лучшим образом, хотя воспаление, кажется, перестало распространяться. Я повторила все прежние манипуляции: промыла, обработала и замотала руку чистой тканью. Попрощавшись только с Фросей, направилась в поместье к соседу.

Правда… по дороге вспомнила, что не позавтракала: отбило вообще всякий аппетит. Скверно! Но ничего уже не поделаешь…

Андрей Власович встретил меня в холле. Смотрел прищуренным, внимательным взглядом, демонстративно скользя глазами к моей повязке. Я напряглась – что ему нужно на этот раз?

– Мне нужно поговорить с вами. Пройдите в кабинет, – сдержанно, но властно указал он на дверь.

Я вздёрнула подбородок повыше, изо всех сил стараясь не показать слабости. Приподняв длинные юбки, я шагнула в нужном направлении.

Когда мы вошли в кабинет, Андрей Васильевич закрыл за собой дверь и стремительно подошёл сзади, заставив меня вздрогнуть.

– Мне нужно узнать состояние вашей раны, – строго произнёс он.

Похоже, ради этого он меня и позвал. Я развернулась и посмотрела на него с открытым возмущением.

– Это совсем не обязательно. Я справлюсь со своими проблемами сама.

– Вы будете плохо работать, если заболеете, – напряжённо сказал он. – Показывайте. Немедленно!

Мне его командный тон совершенно не нравился, но он вдруг схватил меня за руку, и я невольно вскрикнула. Наши лица оказались слишком близко друг ко другу, и я застыла, как мышь перед удавом.

Глаза его показались мне чёрными, как ночь.

Перехватило дыхание, по коже поползли мурашки…

Что происходит? И вдруг мужчина начал медленно наклоняться, будто собираясь меня поцеловать…

И в этот момент резко потемнело в глазах, зашумело в ушах – и я совершенно неуместно начала заваливаться в обморок.

Последняя мысль, мелькнувшая в сознании, была лёгкой и дерзкой: интересно, когда тебя целует такой холодный мужчина, это приятно или отталкивающе? Жаль, не успела это проверить…

Хотя о чем вообще???…