Текст книги "Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Призванная на замену или «Многорукая» попаданка
Анна Кривенко

Глава 1. Какая-то сумасшедшая

– Я вызвала тебя из другого мира, чтобы ты решала мои проблемы!!!

Я дернулась, как будто мне в ухо крикнули мегафоном. Передо мной стояла женщина лет тридцати – симпатичная, если смотреть на лицо. Блондинистые локоны, старинное платье непривычного покроя, стройная фигура… Только всё это было испорчено черными кругами под глазами и дикой стервозностью во взгляде.

Я моргнула. Ещё раз. Нелепое видение не исчезло.

Ничего не понимаю. Я же летела в самолете. Бизнес-класс, теплый плед, заказала апельсиновый сок и отключилась под гул турбин… И вот. Стою в каком-то помещении, воняет травами, стены – как в музее, и какая-то ненормальная орёт мне в лицо.

– Чего молчишь? Воду в рот набрала??? – завизжала незнакомка, дёрнув меня за руку. – Повторяю: я вызвала тебя – свою копию из другого мира – чтобы ты решала мои проблемы, потому что у меня уже нет сил! У меня всего две руки, а не восемь, как у богини Шатти!!! Ты должна всё сделать вместо меня!!!

Я медленно отняла руку. Голова слегка кружилась, но я точно помнила, что приземлиться самолет не успел.

– Простите, – я изобразила вежливую улыбку, – а с чего это вдруг я должна решать ваши проблемы? Я вам что – служанка по вызову?

Женщина оторопела. Настолько, что глаза округлились. Но тут же нахмурилась и стала еще более раздраженной.

– Ты… ещё и огрызаешься?! – взвизгнула она. – Я – Пелагея Шапошникова, дочь барона Шапошникова, великого мастера торговли всего Яковинского княжества!!!! А ты, судя по внешнему виду, просто челядь! Так что не смей пререкаться! И делай, что тебе велят!

Я уронила челюсть от возмущения.

– Слушай, Пелагея, дочь хоть кого, – отрезала я, переплетая руки на груди. – Мне пофиг на твоё баронство. Я свободный человек и к тебе никем не нанималась, поэтому по чужим указкам бегать не собираюсь. Так что завязывай с криками и прикрой варежку, пока я тебе её не закрыла насовсем!

Не люблю грубить, но она реально вывела…

Незнакомка замерла. Аж на целых несколько мгновений.

И тут я кое-что заметила.

Мы реально похожи.

Прям до странного. Та же форма носа. Те же скулы. Только у меня – каре, ухоженная кожа и спортивная фигура, ради которой я месяцами пропадала в зале. А она – бледная, истощённая, в общем, страшная…

Она заметила мой презрительно-оценивающий взгляд, вскинулась, и – о чудо! – покраснела. Не от стыда, конечно. От бешенства.

– Ну уж нет! – воскликнула незнакомка, и голос у неё стал скрипучим, как двери в ужастике. – Ты всё равно сделаешь то, что я тебе скажу! И чтобы не вздумала перечить мне – часть моей души отправится с тобой!

– Что ещё за…

Но договорить я не успела. Потому что сверху, будто из ниоткуда, хлынуло чёрное облако. Оно не просто упало на меня – оно влетело в рот, нос, глаза. Как будто мне пихнули дымовую шашку в лицо.

Я захрипела, пытаясь отмахнуться, но руки словно налились свинцом. Всё тело сдавило, а сознание будто кто-то выключил. Никакого плавного перехода. Просто щелк – и всё.

* * *

Мне снился сон. Один из тех, после которых хочется отмыться или помолиться.

– Мама, не оставляй нас! Мамочка! – всхлипывали две девочки лет восьми и двенадцати. Тонкие, взъерошенные, с огромными глазами, полными паники. Они тянулись ко мне, будто я могла их спасти. – Мы больше не будем шуметь, обещаем! Только верни нас домой! Мы будем хорошими! Мы будем работать в доме, и тебе не нужна будет служанка! Только не бросай нас здесь! Тут страшно… тут дети злые… Мама!.. Мамочка-а-а…

Их голоса перешли в отчаянный плач, такой пронзительный, что будто резал душу по живому.

А потом – тьма.

Я проснулась и с резким вскриком села в кровати. Сердце колотилось и металось, как раненая птица. Тело дрожало, горло жгло. Казалось, я задыхаюсь. Господи… что за мрак я только что пережила? Сон? Нет… скорее, кошмар. Сущий кошмар! Кто были эти дети? Почему они звали меня мамой?!

Заморгала, собираясь с мыслями. И в ту же секунду окончательно потеряла дар речи.

Я находилась… не дома. Точно не в своей уютной спальне с розетками, зарядками и модным постельным бельём. Меня окружала полутёмная комната, словно сошедшая с репродукции в учебнике истории: грубые деревянные стены, тяжёлые шторы, тусклый свет от масляной лампы, деревянный комод с облупленными ручками, на полу – ковер с вытертыми узорами, а потолок – низкий, с чёрными балками, как в старинных усадьбах.

Я сидела на кровати с высокими боковинами и жестким матрасом. Простыни – льняные, колючие. На мне – кружевная ночная рубашка. С оборками. И рюшами.

– Что за… – выдохнула я, уставившись на себя. Я никогда не носила подобную чушь. Всю жизнь спала в футболке и шортах.

В этот момент дверь распахнулась – без стука, без предупреждения – и в комнату ввалилась пожилая женщина. Грузная, с обвисшим лицом. На ней было серое платье, фартук и какой-то нелепый чепец с рюшами, делающий ее отчаянно похоже на черепаху Тортиллу.

– Госпожа Пелагея, – хрипло протянула она. – Извольте вставать. Девятый час уж.

Я вздрогнула. Зовут-то меня Пелагея. Пелагея Анисимова. Но эта даму я вижу впервые…

На груди внезапно потеплело. А потом начало жечь, будто мне приложили паяльник к коже. Я вскрикнула и инстинктивно схватилась за ворот ночной рубашки. Под пальцами нащупала металл. Холодный, тяжёлый.

Медальон.

Старинный, овальный, золотистый, на длинной цепочке. Такие в старину носили, пряча внутри портреты любимых. Я приподняла его – и жжение прекратилось, и я осторожно открыла медальон.

Внутри действительно портрет.

Но не простой, а оживший. На меня смотрела она – та самая сумасшедшая бабенка, которую тоже звали Пелагеей и которая была моей поломанной копией. Её губы беззвучно двигались, но не доносилось ни звука.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я вытаращила глаза. Что за чёртово волшебное реалити-шоу мне тут устроили?

– Э-э… уважаемая… – пробормотала я, поднимая глаза на старушку в чепце. – А вы не могли бы, ну… объяснить, где я вообще?

В её взгляде на мгновение мелькнула тень удивления, но она быстро с ним справилась и снова стала выглядеть безучастной.

– Вы в своём поместье, госпожа Пелагея. Да, в нём упадок, но вам и без меня это известно, – отозвалась она и отвернулась.

Я скривилась. Понятнее однозначно не стало.

– Принесу вам воды для умывания, – пробурчала старуха и ушла, шаркая ногами по скрипучим доскам.

Я снова вернулась к медальону. Портрет всё так же яростно орал, но теперь добавилась жестикуляция. Я не выдержала и провела по нему пальцем.

В тот момент будто кто-то включил звук.

– Будь ты проклята, дубина из другого мира! – истерически орала Пелагея. – Мне пообещали, что ты будешь послушной! Меня обманули! Я тебя протащила сквозь миры – а ты даже благодарности не чувствуешь!

Я скривилась. Кажется, от этой дуры у меня голова разболелась.

– Повторяю ещё раз: ты сделаешь то, что я прикажу! – не унималась она. – Или… клянусь Оракулом и всеми силами этого мира – ты больше никогда не вернёшься домой!

По спине моей пробежали мурашки, будто кто-то провёл холодным ножом вдоль позвоночника. В ту секунду я поняла – ясно, отчётливо, пронзительно: это не сон.

Меня действительно выдернули из моего мира.

Но это ещё не значит, что я обязана выслушивать вопли истерички с бредовыми амбициями.

Захлопнула медальон и сжала его в кулаке. Звук исчез. Воцарилась блаженная тишина.

Я сделала глубокий вдох.

Нервы-то тоже сдают. Особенно от осознания того, что другие миры существуют…

_______________________

Дорогие читатели! Приветствую вас в своей новинке. "Многорукая" попаданка – это образ женщины, способной на простые повседневные чудеса. Каждая из нас в какой-то степени богиня быта: и детей тянем, и работу, и дом. А иногда нам перепадает также дача, многочисленные родственники и другие "прелести" обычной жизни. Предшественница нашей героини заявила, что справиться с ее вызовами невозможно и что даже собственные дети для нее помеха, но попаданка докажет, что женщина способна на всё, если только поставит перед собой достойную цель…

Глава 2. Где дети??

Одеться оказалось настоящей пыткой.

Корсет, юбки, нижние юбки, шнуровки, завязки, какие-то дурацкие пуговки, которых штук сто было только на одном рукаве… Кто вообще придумал такую конструкцию? Я всерьёз подозреваю, что женщины прошлого либо были сверхгибкими, либо просто не доживали до тридцати от переутомления после утренних переодеваний.

Во-вторых, нормального зеркала в комнате не было – только мутное пятно в раме, где я видела себя примерно, как рыба через аквариумное стекло.

– Великолепно, – пробормотала я, втыкая булавку себе в палец в попытке закрепить волосы. – Пелагея, ты, может быть, и дочь барона, но вкуса у тебя с гулькин нос. И что это за платье – коричневое?! Я в нём выгляжу, как грустный гриб.

Но так или иначе, я собралась. Вся эта конструкция на мне сидела туго, неудобно и шуршала, как полиэтилен. В носу щекотал запах нафталина и вековой пыли. Я открыла дверь и шагнула в коридор.

Первая мысль – я будто в заброшенном музее. Стены потрескавшиеся, кое-где облупилась штукатурка. Потолок низкий, тёмный, давящий. Дощатый пол поскрипывает под ногами. В воздухе висит сырость. Где-то далеко – кап-кап-кап – мерно капает вода. От холода по коже табуном бегут мурашки….

Я медленно шла по коридору. Кажется, слева обнаружилась лестница. Да, вот она – узкая, скрипучая, деревянная. Я спустилась, держась за перила с облезшей краской.

Где-то вдалеке послышались уже знакомые шаркающие шаги. Значит, старуха – там.

Внизу был холл. Или что-то, что когда-то считалось холлом. В воздухе клубилась пыль. Редкая мебель – хромая, обитая потрёпанной тканью – ютилась по углам. Картины на стенах… точнее, их остатки: с пожелтевшими краями и половиной перекошенных рам – скорее уродовали помещение, чем украшали.

– Прямо усадьба мечты, – пробормотала я с отвращением. – Баронесса-бомжиха.

Я пошла на шаркающий звук. В нос вдруг ударил запах жареного лука и печёного хлеба. Голодный желудок тут же напомнил о себе. Я ускорилась и, наконец, открыла дверь в кухню.

Тут было тепло. И слава Богу!

Кухня, в отличие от остального дома, казалась более обжитой. Большая русская печь стояла в углу. На лавке вдоль стены ютились банки, мешки и кувшины. На верёвке висела сушёная рыба. Стол посреди комнаты был весь исцарапан.

Старуха в чепце стояла у плиты, помешивая что-то в большом котле.

– Эм… – я прокашлялась. – Простите, а почему здесь больше никого нет?

Старуха обернулась медленно, неторопливо, посмотрела на меня пристально, будто пытаясь понять, прикалываюсь я или с Луны свалилась. Никакого удивления – только усталая тяжесть век.

– Дык! Вы всех уволили! – протянула она со странным выговором. – Когда последнее дело прогорело, сами сказали: кормить прислугу теперь нечем. Ну и разошлись люди.

Я моргнула. Раз. Другой.

– Последнее дело?.. Что за последнее дело?

Старуха пожала плечами.

– Вы с барином из Горбатовки торговали. Он вам шелка заказал на пошив. А партия сгнила в пути. Деньги не вернули, и дело с концом, – выдохнула она. Долго, печально, как будто этот выдох копился ещё с осени. – С тех пор тут и пусто. Сперва жили вчетвером: вы, я да девочки ваши…

Женщина осеклась и посмотрела на меня с лёгким испугом – невероятная для неё яркая эмоция.

– Какие девочки? – нахмурилась я.

– Ну так… ваши, – отозвалась она. – Ваши дочери.

Я обомлела.

– И где они сейчас?

Женщина неожиданно смутилась.

– Ну, вы же это… – она понизила голос, – отправили их.

– Куда отправила?! – спросила резко, начиная нервничать.

Старуха начала мямлить. Это было почти трогательно – видеть, как её каменное лицо вдруг ожило, задвигалось и перестало казаться бесстрастным.

– В приют, – наконец произнесла она. – Сами велели. Говорили: и кормить нечем, и мешают они. Мол, если бы вы ими не занимались, то и дело бы пошло на лад…

Меня откровенно перекосило. Я почувствовала себя так, будто меня ударили чем-то тяжёлым по затылку.

– Что?.. – выдохнула неверяще.

Вспомнился ужасный сон. Про двух маленьких худеньких девочек, цепляющихся за подол моего платья и умоляющих не бросать их: «Мамочка, мы будем работать в доме, только не оставляй…»

Сердце упало куда-то в пятки. Я не могла поверить в то, что услышала. Вышла из кухни как в прострации и застыла в холодном коридоре. Не знала, куда идти и что делать.

– Ах ты мразь шёлковая… – прошипела я, сцепившись пальцами в медальон на груди. – Ты отдала собственных детей в приют? Решила, что так проще, да?

Что за…

Я дёрнула за цепочку. Хотела сорвать её, швырнуть, раздавить – что угодно. Но она не двигалась. Будто вросла в меня. Я дёрнула сильнее. Больно.

– Да чтоб тебя! – выдохнула я и, не выдержав, просто открыла медальон.

Внутри – она.

Местная Пелагея. Живая. Противная. С отвратительно знакомым выражением раздражения и презрения на физиономии.

– Как ты посмела прерывать меня, когда я с тобой разговаривала?! – взвизгнула она так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. – За каждый свой шаг ты будешь теперь отчитываться у меня! Я тебя предупреждаю!

Я вытаращилась на неё.

– Ты что, дура… или только прикидываешься? – бросила гневно.

Изображение в медальоне чуть не зашипело от злобы. А я, глядя в это безумное лицо, медленно, с жёсткой уверенностью произнесла:

– Думала, тебе достанется покладистая дурочка из другого мира? Только вот незадача – ты вытащила меня. И ты у меня ещё попляшешь!

Пелагея заморгала, пытаясь осмыслить сказанное мной, но я не дала ей такой возможности.

– Слушай, ты, – выплюнула я, прерывая ее тяжелую мыслительную деятельность. – Скажи мне, где находится приют? Сейчас же!

Лицо Пелагеи в медальоне исказилось. Она явно не ожидала, что я решусь что-то требовать.

– Зачем тебе?! – взвизгнула она. – Что ты удумала?! Не смей делать то, чего тебя не просят!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я ухмыльнулась – устало, зло.

– Интересно, а что ты можешь сделать-то?

– Ты должна исполнять мои приказы! Сейчас нужно срочно найти денег! – продолжила она, игнорируя мою злость и пререкания. – Желательно побольше! Наймись на работу, выклянчи у кого-нибудь – мне всё равно! Я таким марать руки не собираюсь, поэтому и вызвала тебя! Как только справишься, я скажу, что делать с этими деньгами.

– Где приют??? – прорычала я в ярости.

– Не твоё дело! – гаркнула она. – И тело моё не повреди, ясно?! А то домой не вернёшься никогда! Запомни это!

Я захлопнула медальон с такой силой, что пальцам стало больно. Хотелось швырнуть его в стену.

– Идиотка, – прошипела я сквозь зубы. – Неужели у меня может быть такой двойник???

Поднялась. Холод полз по ступням, по щиколоткам, но сейчас мне было плевать. Решение пришло быстро: я найду этот приют. И заберу детей.

Развернулась и пошла обратно в кухню.

Старуха всё ещё возилась у плиты. На сей раз она что-то месила – тесто, судя по всему. Услышала мои шаги, но оборачиваться не спешила. Видимо, думала, что я вернулась за похлёбкой.

А я как вкопанная остановилась у стола и выпалила:

– Вы знаете, где находится приют?

Она вздрогнула, медленно повернулась и посмотрела на меня с огромным удивлением. Ага, экономка все-таки живой человек, а не робот, и это уже неплохо…

Глава 3. Должница

Я натянула первый попавшийся на вешалке плащ. Тяжёлый, шерстяной, с потертыми пуговицами. Он отчаянно вонял старым сундуком. На крючке висел платок – шерстяной, в какой-то выцветшей клетке. Набросила его на голову, а концы завязала на шее, хоть он и дико кололся. На комоде – муфта, замызганная, но теплая. Занырнула в неё руками, потому что пальцы уже начали подмерзать. Под кроватью обнаружились сапоги – мужские, великоваты, но черт с ними. Я кое-как впихнула туда ноги и, не оглядываясь, выскочила в холл.

Да уж, обнищала эта грымза знатно. Неужели все приличные вещи распродала?

Адреса приюта я не знала. Но старуха хоть и ворчала, всё же объяснила – он где-то на другом конце столицы. А наше "дворянское гнездо" располагалось, конечно же, на самой окраине. Прекрасно. На вопрос, есть ли хоть какая-нибудь телега, она вздохнула: мол, был когда-то кучер с экипажем, да теперь его уж и след простыл. В прямом смысле – продали с концами…

Что ж. Ноги есть – дотопаю. А там, может, и найду кого, кто подбросит. Или «такси» это местное поймаю… в смысле, карету какую-нибудь.

Перед самым выходом заглянула в комнату ещё раз. В глаза бросилась шкатулка на туалетном столике, которая приоткрылась довольно легко. Внутри звякнули монеты – по виду серебряные. Я сгребла их в мешочек и заткнула за пояс.

Только когда вышла за ворота, вспомнила: я ведь даже не спросила, сколько стоит карету нанять. Не хотелось бы оказаться обманутой, ведь я в местных расценках ничего не смыслю.

Но возвращаться не стала. Язык есть, всегда можно им воспользоваться при желании…

Первый решительный порыв лететь со скоростью ветра прошёл быстро. Минут через двадцать я уже едва тащила ноги. Сапоги натирали, плащ тянул плечи, муфта стала неудобной, и я её сняла, сунув в подмышку. Но останавливаться не хотелось. Потому что в голове до сих пор звучали тонкие голоса: «Мамочка, не бросай нас… мы будем хорошими…»

Господи…

Как?

Как мать могла такое сотворить? Отдать детей в приют и закрыть от них свое сердце. В таких заведениях, особенно в подобную эпоху, дети частенько умирали от холода, голода и болезней. Примеров подобного в истории – масса.

Это же уму непостижимо! Чудовище какое-то, а не мать. И ради чего? Ради какой-то наживы? Чтобы держать ручки в чистоте, а платьица в порядке?

И в итоге – ничего у неё не осталось. Ни детей, ни дома, ни денег. Только я – вытащенная из другого мира, чтобы разгребать её руины. А она потом вернётся и, значит, царствовать будет. Угу. Размечталась…

Я кипела. Не просто от возмущения. От какого-то омерзительного чувства, что я ношу на себе чужое, оскверненное мерзкими поступками тело. Хоть оно и похоже на мое собственное.

Пока шла, город начал оживать. Мыслей в голове роилось слишком много, но всё равно я не могла не оглядываться по сторонам.

Улицы столицы были довольно-таки широкими, но сплошь из грязи. Местами брусчатка, местами земля, разбитая тележными колёсами и лошадиными копытами. Снег лежал клочками, больше в канавках и на крышах. Дома теснились плечом к плечу – двухэтажные, с облупившейся краской, с облезающими ставнями. Некоторые с мезонинами, другие – вовсе без отделки. Дым из труб, стайки ворон, сидящих на бельевых веревках….

Прохожие попадались самые разные.

Купчихи в меховых накидках и тяжёлых шляпах с перьями. Торговки с корзинами, подвязанными на локтях. Мальчишки с грязными лицами, гоняющие палкой обруч. Старики в поношенных шинелях и в валенках, идущие куда-то, словно по привычке.

У лавок и магазинов – вывески: «Галантерея Васильева», «Аптекарская лавка», «Мясная лавка Погорельского», «Фотографъ». На одной вывеске нарисован утюг – очевидно, прачечная. Запахи в воздухе – от дыма и навоза до тёплой сдобы и варёных щей.

Интересно? Безумно. Словно гуляю внутри живой картины. Но наслаждаться этим не хотелось. Потому что я шла сейчас не туристом. Я шла матерью. Или, по крайней мере, той, кто заменит мать, раз уж родная решила «выйти из чата»…

Ноги гудели. Платок развязался и трепался на ветру. Кто-то неподалеку насвистывал старинную мелодию, а я шла, глядя прямо перед собой. Потому что внутри уже не просто кипело – выливалось через край!

Пелагея… Как же ты умудрилась просадить свою жизнь? И как вообще у тебя хватило наглости вытащить меня, чтобы я всё тебе подчистила?

Нет, милая. Теперь я здесь. Я – в твоём теле. И если уж ты думала, что получишь из меня послушную подмену – то обломайся.

Пока я дышу – я и решаю. И первым делом – я верну твоих дочерей.

А дальше… посмотрим, кто из нас в итоге станет у руля…

* * *

Я шла, устало перебирая ногами, когда вдруг прямо передо мной скрипнула и остановилась карета. Я аж подпрыгнула от неожиданности. Подумаешь, совпадение – кто-то высаживается, едет по делам. Я сделала вид, что это меня не касается, и поспешила пройти мимо.

Но не тут-то было.

Дверца с грохотом распахнулась, и изнутри выскочил незнакомый мужчина в тёплом плаще, натянутом на коротенькое туловище. На голове – нелепая широкополая шляпа, словно с чужого плеча. Он был невысокий, плотный, лет сорока пяти, с густыми чёрными бровями, которые гневно сдвинулись в одну сплошную линию.

– Пелагея! – заорал он на всю улицу так, что голуби вспорхнули с ближайшей крыши. – А ну, стойте!

Я остановилась. Вся улица моментально уставилась на нас. Кто-то замер, иные зашептались. Ну вот, только этого не хватало! Как раз «мечтала» – поиграть в звезду бульварных драм…

Решила подождать его приближения чисто из вежливости. И из инстинкта самосохранения. Кто знает, может, это здешняя налоговая?

– Вы что, бегаете теперь от меня? – возмутился незнакомец, подходя ближе. Лицо распаренное, глаза сверкают, руки жестикулируют и будто живут своей собственной жизнью… – Когда вы, наконец, вернёте долг?! Вы брали всего на месяц, прошло уже три! Вы вообще понимаете, что я готов подать в суд?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я моргнула. Один раз. Второй. Ёшкин кот! Она еще и должница!

– Я… – начала растерянно, но мужчина меня перебил.

– Вы, может, не понимаете, но я тоже не печатаю деньги в подвале! Я – торговец, а не благотворитель. Да если все будут тянуть с меня, как вы…

Я слушала его, и у меня внутри закипал естественный вопрос: что эта дура тут наворотила?!

Подняла руку, мол, прошу прощения, можно я хоть слово вставлю?

Мужик недовольно заткнулся.

– Простите, пожалуйста, – сказала я максимально спокойно. – Мне очень жаль, что я не смогла вернуть вам долг вовремя. Я… правда, постараюсь разобраться во всём как можно скорее. Прошу вас, потерпите ещё немного времени.

Он вытаращился на меня так, как будто я вдруг заговорила по-китайски.

– Потерпите?! – фыркнул он. – Да я уже и так терплю! Три месяца терплю! А у меня семья, знаете ли! Склад! Работники! Я скоро разорюсь из-за этого долга! Да чтоб я когда-нибудь ещё доверил деньги такой пройдохе, как вы…

Мне было стыдно. Не просто так, а до скрежета зубов. В своей реальной жизни я ненавидела брать в долг. Всегда гордилась тем, что всё делала сама. А эта… Пелагея, выходит, шла по жизни с протянутой рукой и с дырявой совестью. Есть такие – живут так, будто им все должны.

Но – как бы мерзко ни было – я не могла просто уйти. Я слишком ответственная для такого…

– Послушайте… – сказала тише, почти шёпотом. – Я понимаю, вы злитесь. И вы правы. Но поверьте, сейчас я делаю всё возможное, чтобы выкарабкаться. Мне правда жаль. Дайте мне ещё немного времени, и я верну всё до последней монеты.

Он замер. Лицо чуть смягчилось. Глаза перестали стрелять молниями. Кажется, у этого человека есть сердце…

– Ладно, – буркнул он наконец. – Ещё две недели. Две! И не больше.

– Спасибо, – выдохнула я. – Я вас не подведу.

– Это десять золотых, Пелагея, а не фунт изюму! – напомнил он, усаживаясь обратно в карету. – Две недели – крайний срок. А потом… сами знаете.

Карета покатила прочь. А я осталась стоять на тротуаре под десятками косых взглядов самой разношерстной толпы: от бабки с корзиной до кучера, зевающего на облучке.

В душе остался мерзкий осадок. Стыд. Чужой, но липкий, как грязь под ногтями.

– Ну что ж, Пелагея, – пробормотала себе под нос. – Мастерски ты, конечно, всё устроила. Умудрилась всех разозлить и всех бросить. А теперь я должна быть и твоим кошельком, и совестью…

Взяла себя в руки. Вдох-выдох. Платок поправила, шаг вперёд.

Ладно. Сейчас главное – дети. Те, что плачут, ждут, обижены. Остальное – потом.

И пошла дальше.

Шаг за шагом. Сжав кулаки в муфте, которую снова надела. Упрямо, как бурлаки на Волге.

Потому что, чёрт побери, если уж я тут оказалась, кто-то должен сделать хоть что-то правильно…