Текст книги "Изгнанная жена. А попаданки-таки живучие! (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 40. Невероятный незнакомец…

Меня затянуло в это действо, как в дурной сон, от которого невозможно было проснуться. Служанки наряжали меня в белое платье с таким старанием, будто я и правда шла под венец по любви, а не по принуждению. Ткань была плотной, дорогой, шлейф – длинным, будто удавка на шею. В волосах – жемчуг, а у горла – ком.

Когда меня вывели в коридор, я едва удержалась на ногах. Меня уже ждал высокий незнакомец с суровым лицом. Его роль – быть отцом в этом мерзком свадебном спектакле, точнее, заменить отсутствующего родителя. Сомнительное удовольствие. Он молча подал мне руку. Я не ответила. Просто пошла сама, ненавидя его не меньше, чем Елисея…

Нас встретил зал – огромный, слишком светлый, слишком торжественный. Повсюду белые цветы, ленты, свечи. На фоне вычурных украшений всё казалось гротескным.

Гостями были немногочисленные родственники и соседи. Они улыбались, будто всё происходящее было трогательной сказкой, как будто никто, кроме меня, не чувствовал запаха гнили, исходящего от этих роз…

У алтаря стояли мои дети. Олечка – в воздушном голубом платьице, с лентами в волосах, будто маленькая принцесса из сказки. Только лицо у неё было бледным, и она всё время теребила платочек. А рядом – Алёша. Вышколенный, в костюме, с белоснежным воротничком, но сжатыми кулаками и с выражением такого глухого, сдержанного отчаяния и гнева, что я на миг задержала взгляд. Он смотрел прямо на меня. Не на зал, не на отца, не на гостей – на меня. В его взгляде было столько боли, что я едва не согнулась от ответной в сердце…

Мне хотелось разорвать это платье. Хотелось броситься к Елисею и выцарапать ему глаза, глядя, как он хладнокровно разрушает жизни – мою, детскую, любую, что попалась под руку. Но я не могла. Я в ловушке. Паутина сжалась слишком плотно.

Незнакомец подхватил меня под руку, и мы пошли. Этот путь напоминал дорогу на плаху. Платье тяжелело с каждым шагом, сердце стучало где-то в животе, колени дрожали.

У алтаря уже ждал Елисей. Одет он был, конечно, безупречно: чёрный камзол с серебряной вышивкой, перстень с зелёным камнем на среднем пальце. Волосы приглажены, лицо – сияющее, самодовольное. Он даже чуть склонил голову, будто джентльмен из дешёвого романа.

Я остановилась рядом. Он взял меня за руку. Какое мерзкое ощущение, будто я выхожу замуж за жабу…

Священнослужитель в ярко-голубой хламиде раскрыл книгу. Его голос зазвучал хрипло и нудно. Слова, кажется, были правильные – о долге, единстве, судьбе. Но я не слушала. Голова гудела, мысли путались, перед глазами всё плыло. Где-то сзади перешёптывались:

– Это ж служитель Оракула…

– Не верится, чтобы такие вообще выезжали к людям…

– Наверное, господин хорошо заплатил.

Меня мутило. Я смотрела куда-то мимо, не в силах вырваться из оцепенения. Всё это происходило будто не со мной. Приговорённая, парализованная страхом.

Ради детей. Только ради них!

Голос служителя зазвучал громче:

– Итак, нынче я объявляю вас…

И тут его перебил резкий, властный крик:

– Остановитесь именем князя!

Гости ахнули, кто-то вскрикнул. Я резко обернулась, хотя голова кружилась так сильно, что я едва не упала.

У входа стоял молодой мужчина. Высокий, крепкий, с прямой спиной. На нём – дорогущий камзол, иссиня-чёрный, отороченный серебром. Волосы – длинные, тёмные, распущенные по плечам. На гладко выбритом, мужественном лице – суровость.

– В чём дело?! – рявкнул Елисей. – Солдаты! Схватить нарушителя!

Воины, стоящие у стены, бросились вперёд, но мужчина даже не шелохнулся. Он достал что-то из-за пазухи и вскинул руку, держа перед собой предмет, переливающийся во свете свечей.

– Это личная печать князя Яромира, – произнёс он громко. – Именем князя, прекратите церемонию!

Зал будто застыл. Все взгляды устремились к нему. Солдаты замерли, отшатнулись. Даже служитель Оракула приподнял брови и с сомнением посмотрел на Елисея.

– Он действительно от князя… – прошептал кто-то из гостей. – Да, это княжеская печать. Без сомнений.

Секунды тянулись как вечность. Я стояла в центре, не дыша. Кажется, незнакомец смотрел именно на меня – прямо и спокойно. В его взгляде не было страха. И в первый раз за многие дни в моей душе воскресла надежда…

Служитель Оракула, наконец, закрыл книгу и произнёс тихо, но чётко:

– Церемония… откладывается. До разбирательства.

И в этот миг поняла: я ещё не проиграла.

* * *

– Это значок офицера личного княжеского отряда! – кто-то за моей спиной судорожно втянул носом воздух.

– Он из гвардии Яромира… – зашепталось кругом всё громче и напряжённее.

Шёпот разрастался, как пожар в сухом лесу, мгновенно охватывая зал. Даже стоящие ближе к алтарю начали пятиться, вытягивать шеи, переглядываться с тревогой. Только я всё ещё не могла сдвинуться с места. В голове шумело, пульс отдавался в горле.

Елисей побледнел до цвета извести. Ни высокомерия, ни холодной ухмылки больше не наблюдалось. Только застывшая ярость, стиснутая челюсть и бешеные глаза.

– Убирайся, – процедил он сквозь зубы, обращаясь к незнакомцу. – Ты опоздал… Валентин!

Моё сердце дрогнуло. Мир качнулся.

Валентин???

Я ошеломлённо перевела взгляд на незнакомца. Его тоже звали… Валентином? Это какое-то совпадение? Но… разворот плеч, высокий рост, густые волосы, свободно рассыпанные по плечам…

Господи. Это ОН!!!

Только… одет иначе, по-другому держится, и лицо гладко выбрито – не узнать. Но это точно он. Валентин! Мой Валентин…

У меня подогнулись ноги, всё поплыло перед глазами, я едва не осела на пол, но неожиданно хрупкие руки поддержали меня.

Алеша!

Сын удержал меня за локоть, не дал упасть. Его лицо светилось радостью, а в голосе дрожал едва сдерживаемый восторг:

– Валентин вернулся! Он нас спасёт, мама!

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось, дыхание стало прерывистым. Мне казалось, я сплю. Сейчас проснусь, и всё исчезнет.

Валентин направился к нам. Его шаги были широкими, уверенными, как у человека, за которым стоял закон. Его камзол был дорог и строг, на боку сверкал эфес меча, на груди болталась та самая княжеская печать, которую он только что повесил на шею, как медальон.

Я жадно вглядывалась в лицо – без бороды он был значительно моложе и еще красивее.

Остановился и повернул лицо ко мне. Его взгляд мгновенно потеплел, наполнился знакомыми искорками. Лицо осталось бесстрастным, но глаза сказали мне о многом – о его надежде, любви и боли…

Потом он снова посмотрел на Елисея.

– Вас обвиняют в сокрытии налогов, – чётко и громко сказал он, – и князь Яромир лично приказал немедленно доставить вас в Министерство дознавателей.

В зале воцарилась гробовая тишина. Елисей едва не задохнулся от возмущения.

– Я поеду куда угодно, когда церемония будет завершена! – прошипел он. – Это – дело семейное!

– Нет, – жёстко прервал его Валентин. – Похоже, ваша невеста не горит желанием выходить за вас замуж, – он повернулся ко мне и властно добавил: – Правда, Анастасия Семёновна?

Я лихорадочно закивала:

– Да! Меня заставляют насильно! – выкрикнула так громко, чтобы каждый в зале услышал. – Это всё против моей воли!

Люди зашумели, зашептались. Елисей посмотрел на меня дико убийственным взглядом. Кажется, он сейчас перегрыз бы мне горло, если б мог.

– Анастасия уже моя жена! – рявкнул он в ярости. – Мы лишь проводим церемонию перед Оракулом, чтобы…

– Хватит лгать, – перебил Валентин с отвращением. Он даже не повысил голос, но все разом замолчали. – Вы в разводе. У вас нет ни морального, ни юридического права снова принуждать эту женщину к браку!

Он сделал шаг ближе к алтарю.

– Более того… на вас заведено дело о причинении намеренного вреда несовершеннолетним. Поэтому дети Анастасии должны быть немедленно изъяты из-под вашей опеки!

Я вздрогнула. Алёша крепче сжал мою руку. За моей спиной судорожно выдохнула Олечка.

Валентин продолжил:

– Князь Яромир предоставляет Анастасии Семёновне одно из своих поместий для временного проживания. До окончания разбирательств она будет находиться под защитой личной княжеской гвардии.

Это был конец. Конец преступлению Елисея…

Глава 41. Прости…

Уезжали мы с детьми из поместья поспешно, почти бегом. Мне казалось, что, если задержимся хоть на минуту, стены сожмутся и затянут обратно в клетку. Я металась по комнатам, сгребая вещи в чемоданы и узлы. Платья, бельё, книги детей, какие-то мелочи – всё шло вперемешку. Порядок давно уступил место панике. А за спиной непрестанно раздавались причитания няни:

– Ах ты, Господи! Что ж это творится! Да куда ж вы?! Да с детьми-то, в такую-то даль! А этот выскочка! Да кто он вам такой?! Кто он, чтобы забирать вас? Мужа, небось, очернил, змеюка! Ай, беда, беда…

– Замолчите, – не выдержала я, резко обернувшись. – Это неправда. Валентин – самый лучший мужчина на свете.

Няня замолчала и вытаращилась на меня так, будто я заговорила на ангельском языке.

– Но как же, барышня??? Валентин же тот еще подонок, вы сами говорили…

– Хватит! – рявкнула я. – Просто уходите, если не собираетесь меня слушаться!

– Вы… вы… – прошептала старая женщина, оседая в кресло. – Вы не моя Настенька!

Я сперва удивилась ее проницательности, а потом усмехнулась.

– А кто ж ещё? Я и есть. Только прежней уже не будет. Так что прекратите обзывать того, кого я… люблю.

Это добило няню окончательно. Она беззвучно замерла, словно её выдернули из розетки. Тело обмякло, руки бессильно упали на подлокотники, и я осталась в одиночестве собирать монатки.

Через двадцать минут мы уже выходили к воротам. Алёша тащил свой рюкзак, Олечка прижимала к груди любимую куклу, которую в прошлый раз никто не разрешил взять. Наташа воодушевленно посматривала вперед, ища взглядом любимого дядю.

Валентин держал дверь кареты. Да не простой – огромной чёрной кареты с гербом князя Яромира, лакированной, будто её только что выкатили из-под кисти художника.

Я почувствовала, как у меня сдавило горло. Вот и всё. Уезжаем. Навсегда.

Елисея чуть ранее повезли в столицу под конвоем – я видела, как солдаты заталкивали его в экипаж с кандалами на руках.

Валентин остался с нами. Я не успела перекинуться с ним даже парой слов: спешка не позволяла. Мне казалось, если мы не тронемся сейчас, всё может рассыпаться.

Дорога была тревожной. Я сидела в карете, обняв Олечку и Наташу, а Алёша вцепился в край сиденья и не сводил взгляда с окна. Я молчала. Думала. Молилась. Перебирала в голове все ужасы, которые могли бы случиться, но, к счастью, не случились. Мы благополучно добрались к нашему старому поместью, откуда собирались окончательно переехать уже в владение, выделенное князем.

Карета покатила по знакомой дорожке, заскрипели ворота, и я, не дожидаясь кучера, чтобы открыть двери, выпрыгнула во двор. Воздух показался живым, свежим и сладким, как мед.

Родной дом!

Валентин стоял недалеко от входа. Я жаждала рвануть к нему, чтобы броситься на шею и почувствовать, что всё это не сон, но он разговаривал с одним из солдат, поэтому я сдержалась

Вдруг солдат резко выпрямился, отдал честь так резво, что шляпа едва не слетела, и воодушевленно выкрикнул:

– Слушаюсь, командир!

Валентин ответил:

– Вольно!

Я замерла. Что это значит? Кто мой возлюбленный на самом деле?

* * *

Смеркалось быстро. В окно уже заглядывали тени, поэтому Валентин решил остаться в поместье на ночь. Я слышала, как он что-то коротко и строго приказал своим людям – парочка солдат осталась во дворе, другие расположились у ворот, как охрана.

Мы вошли в дом. Дверь мягко скрипнула, от приятного знакомого запаха древесины закружилась голова. На секунду я замерла на пороге.

Всё здесь было как прежде: скрипучие половицы под ногами, выцветшие ковры и портьеры на окнах. Сердце защемило болью: я даже не надеялась уже однажды вернуться сюда.

Ульяна, стоявшая чуть позади, вдруг понимающе хмыкнула (мы естественно, забрали ее с собой, но она вызвалась ехать на коне).

– Ну что, мои дорогие, – обратилась она к детям. – Пойдёмте посмотрим, что творится у нас на кухне!

Как только за ними захлопнулась дверь, мы с Валентином одновременно рванули друг ко другу.

Он заключил меня в объятия крепко-крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я всхлипнула, вдыхая его запах: аромат огня, кожи, мужского тела, чуть горький, чуть солоноватый, до боли родной. Сердце колотилось, в ушах шумело.

– Настенька… любимая… – шептал он, целуя меня в макушку. – Как ты натерпелась! Господи, как я жалею, что пришёл так поздно…

– Не поздно, – поспешно сказала я, вскинув лицо. – Ты вовремя. Валентин… спасибо. Спасибо, что ты жив!

Он чуть отстранился, посмотрел на меня – так, как умеет только он: с превеликой нежностью и обожанием, а после порывисто наклонился и поцеловал.

Это был не страстный поцелуй, не жадный. Нет. Это был поцелуй большой любви. Надежды. Верности. Как будто он клялся молча: "Я с тобой. Теперь навсегда."

Но вместе с трепетом в сердце, вместе с теплом, разлившимся по венам, разум пронзила холодная, тонкая, как игла, мысль. Воспоминание о словах няни…

Я вздрогнула и отстранилась. Внутри всё перевернулось.

– Нам нужно поговорить, – прошептала отчаянно, глядя ему в глаза.

* * *

Валентин открыл одну из комнат.

Я зашла первой, чувствуя, как дрожат пальцы. Повернулась к нему и поспешно заговорила:

– Валентин… – голос дрогнул. – Ты… ты помнишь, я говорила тебе о потере памяти? Тогда, в первый раз, когда ты нашёл меня?

Он кивнул, напряжённый, но терпеливо ждущий. Его взгляд был внимательным, но преисполненным мягкости и тепла.

– Я действительно ничего не помнила, – выдохнула я, глядя ему в лицо, – ни о себе, ни о нас, ни о том, кем была. Но няня… она рассказала мне всю правду. Правду о том… – я осеклась, чувствуя, как в спазме сжимается горло, – о том, как я… обижала тебя…

Он шагнул ближе, но я подняла ладонь, прося дать мне договорить.

– То, что она рассказала, – продолжала я, и в горле ком уже разрастался в острую боль, – привело меня в ужас. Я… я была чудовищем, который издевался над тобой, но ты всё равно… всё равно…

Мой голос сорвался.

Я всхлипнула.

– Прости, – прошептала напоследок. – Прости меня за всё.

И тогда он бросился ко мне и заключил в объятья с нестерпимой, отчаянной нежностью. Схватил моё лицо в ладони, начал осыпать поцелуями – щёки, веки, лоб, губы. Губы особенно – будто хотел зацеловать боль и полностью стереть её.

– Дорогая, не надо! – шептал горячо. – Всё это уже в прошлом. Я не сержусь. Я не держу зла. Главное, что сейчас всё иначе. Главное, что ты снова свободна и полна жизни. Ты другая. И я тоже другой! У нас все будет хорошо…

Он целовал мои слёзы.

– Это… даже к лучшему, что ты потеряла память, – продолжал Валентин трепетным шепотом. – С ней исчезла и ненависть ко мне. А если после рассказов няни она не вернулась – значит, не вернётся больше никогда. Понимаешь?

Я робко кивнула, а он вдруг… улыбнулся. Спокойно, ласково – как улыбаются взрослые, успокаивая плачущего ребёнка.

– Не плачь, любимая, – прошептал он. – Забудь. Смотри – я улыбаюсь!

Я глядела на него сквозь слёзы. Боже, как же он прекрасен был в эту минуту… Добрый, сильный, великодушный. Такой – каким и должен быть тот, кого любишь всем сердцем. Я не выдержала и разрыдалась пуще прежнего – от облегчения, от боли, от невероятного счастья.

Валентин больше ничего не сказал. Он просто дал мне выплакаться. Его руки были надёжными, как стены крепости, его дыхание – ровным и глубоким. Он не торопил меня и даже больше не пытался успокоить, а давал возможность излить свое раскаяние и навсегда обо всём забыть…

Да, я не была той самой Анастасией, кто исковеркал его жизнь, но чувствовала себя ею. Наверное, потому что сейчас находилась в ее теле и проживала ее жизнь.

Когда я немного успокоилась, Валентин вздохнул, с лёгкой улыбкой посмотрел мне в глаза и вдруг… поднял меня на руки. Легко, будто я ничего не весила.

– Сегодня ты спишь со мной, – сказал он безапелляционно. Я только кивнула.

Это счастье – быть с ним рядом – днем, ночью. В одной комнате, в одной постели, под одной крышей. Дышать в такт. Слушать, как бьётся его сердце. Слышать, как он шепчет моё имя.

Настоящее счастье.

Я согласна на всё…

Глава 42. Посреди счастья и тревог…

Валентин уложил меня в свою кровать – мягкую, широкую, пахнущую деревом, мужскими духами и чем-то удивительно родным. Я не возражала. У меня не было ни сил, ни желания спорить. Он заботливо прикрыл меня тёплым одеялом, поцеловал в лоб и шепнул, что скоро вернётся. Наверное, пошёл отдать распоряжения Ульяне – покормить детей тем, что удастся найти, и уложить спать.

Мне было неловко. Совестно до дрожи. Я сама должна была заниматься этим, ведь я их мать… но Валентин строго запретил мне вставать. Сказал, что, если я ослушаюсь и покину кровать, он меня свяжет и уложит обратно. В его голосе звучала такая заботливая властность, что я… сдалась.

Лежала, уставившись в деревянный потолок, проводя ладонью по складкам одеяла и боясь пошевелиться. Казалось, что, если моргну – всё исчезнет. Исчезнет этот дом, этот родной запах, этот покой. Исчезнет он – Валентин, а я проснусь в ужасном доме моего бывшего мужа…

Но нет… Через некоторое время дверь приоткрылась, и в проёме появился мой возлюбленный.

Без рубашки.

Сердце дрогнуло.

Мускулистая грудь блестела от капель воды – он, видимо, только что умылся. Его кожа на фоне полумрака комнаты выглядела бронзовой, почти светящейся. Свет двух больших канделябров мягко очерчивал рельеф плеч, плоский живот, сильные руки. Я знала, что он силён, но сейчас, когда он стоял передо мной с влажными волосами, прилипшими к вискам, с гладким лицом, открывающим аристократические черты, и смотрел на меня с едва сдерживаемым желанием, – я просто онемела. Вот тебе и дровосек…

Нет, он был лордом. Настоящим. И каждый сантиметр его тела об этом кричал.

– Не спишь? – улыбнулся он, подходя ближе. – Молодец, девочка. Я хотел, чтобы ты дождалась меня.

Я тут же зарделась, как девица на выданье, и, чтобы не выдать себя с головой, поспешно сменила тему:

– А почему солдат назвал тебя командиром? И вообще… как тебе удалось найти компромат на Елисея?

Он вздохнул, будто смиряясь с необходимостью говорить, а не забираться ко мне в постель. Присел на край кровати, провёл рукой по волосам и заговорил:

– На самом деле… я был офицером княжеской гвардии. Лет десять. Точнее – особого дознавательского отряда при дворе Яромира. Но два года назад уволился. Надоело. Хотел навести порядок в своей жизни. Сердце было не на месте. Всё тянуло назад, сюда… Вспоминался дом, отец. Хотел восстановить поместье, всё починить, вернуть себе хоть что-то настоящее. Подрабатывал то тут, то там, копил на ремонт, искал мастеров. А когда, наконец, вернулся сюда – ты уже жила тут с детьми…

Я приподнялась на локтях.

– Ах да… – начала, но осеклась. Не знала, стоит ли говорит, но всё же не удержалась: – Валентин… твой пёс. Серый. Он был ранен… Людьми Елисея.

Лицо его помрачнело. Он сжал губы, отвёл взгляд, пальцы напряглись.

– Знаю, – произнёс глухо. – Я нашёл его. Когда вернулся после задержания Елисея. Он едва живой был. Но я отвёз его к одному лекарю. Отличному. Настоящий волшебник, не просто врач. Сказал, что, возможно, Серый встанет на лапы. Будет долгое восстановление, но шанс есть…

Я выдохнула с облегчением.

– Значит… он может вернуться?

Валентин кивнул. Его взгляд стал теплее.

– Он выкарабкается, – проговорил он, наклоняясь и сокращая между нами расстояние. – Дико упертый. Как и ты!

Я рассмеялась сквозь слёзы.

Валентин навис надо мной, заставив затрепетать. Провёл пальцами по моей щеке, вызывая толпы мурашек по телу. Его взгляд стал горячим, как пламя.

– А теперь, – прошептал он, – хватит разговоров. Я хочу, чтобы ты… стала моей. Совсем. Навсегда…Ты согласна на это?

Он еще спрашивает???

Кивнула, хотя хотелось кричать.

Просто у меня отнялась речь. Не могла даже пошевелиться – настолько переполняло меня чувство трепета и предвкушения.

Неужели мы с ним – наконец-то вместе??? Я мечтала об этом. И теперь, когда Валентин был снова рядом – целый, живой, сильный и любящий – я поверила: теперь мы с детьми действительно в безопасности.

С ним у меня точно получится быть счастливой…

.

* * *

Мы не нуждались в словах.

Когда он лёг рядом, укрыл меня своим телом и нежностью, я просто прижалась крепче – всем телом, сердцем и душой. Его руки были тёплыми, уверенными. Его дыхание – родным и очень горячим.

Валентин целовал меня медленно, ласково немного дразняще, будто желая запечатлеть в памяти каждый вздох, который боялся потерять. Я отвечала так, словно умирала без него все эти дни.

Хотя нет, не «словно». Я и умирала. От тоски, от боли, от отчаяния…

Он стал для меня всем на свете – опорой, смыслом, целью и покровом. Никогда не думала, что любовь вообще может быть такой…

Его ласки не сразу переросли в близость. Я таяла в его руках, как свеча от пламени. Это была – любовь. Слепящая, глубокая, как весенний поток, смывающий всё ненужное.

Он смотрел в мои глаза и прикасался ко мне, как к драгоценности. И я тонула в его ласках, растворяясь в них, отдаваясь без остатка. Никакого страха. Только доверие. Только счастье. Только он…

В ту ночь мы принадлежали друг другу без остатка.

И сердце, впервые за долгое время, билось не от тревоги – а от настоящего счастья…

* * *

Утро было такое ясное, что казалось – само небо решило подарить мне второй шанс. Сквозь чистое стекло окон пробивались первые солнечные лучи, пробегали по полу, по покрывалу, по моим волосам. Я лежала, не двигаясь, чувствуя, как в груди разливается непривычная, почти волнующая тишина. Тишина без страха. Без боли.

Рядом спал Валентин. Его сильная рука обнимала меня даже во сне. Я осторожно повернулась, всматриваясь в его лицо – такое родное, любимое, умиротворенное… В нём не было ни следа прежнего напряжения, ни той усталости, что долгое время просматривалась в его чертах. Он наконец-то отдохнул. Он, наконец, дома.

Я тихонько выскользнула из-под его руки, стараясь не разбудить. Хотелось еще немного постоять у окна, взглянуть на наше поместье, на сад, где уже во всю цвели подснежники. Весна – новая жизнь. Всё должно быть по-другому. Всё обязательно будет по-другому.

Я спустилась вниз, заглянула в кухню – Ульяна уже варила кофе, дети возились где-то за дверью, весело смеясь…

И вдруг послышался шум со двора, резкий топот сапог, стук в дверь.

Я вздрогнула и обернулась. Валентин уже спускался по лестнице. Лёгкая рубашка расстегнута, волосы, растрепанные после сна…. Но взгляд – как у волка, почуявшего беду.

Дверь распахнулась. На пороге стоял его подчинённый – мужчина лет тридцати, в форме, с запылённой накидкой, лицо в напряжении. Он поклонился, потом поднял глаза.

– Командир, простите… Я должен сказать. Это срочно.

– Говори, – коротко бросил Валентин.

Солдат перевёл взгляд на меня, будто колебался. Потом выдохнул:

– Вчера вечером был убит Елисей Степанович. Его нашли в кабинете. Горло… перерезано.

У меня подкосились ноги. Я уцепилась за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Что… что вы сказали?.. – прошептала я.

Валентин напрягся всем телом, но не сказал ни слова.

Солдат продолжил:

– Стража уже опечатала поместье. Но самое главное… в совершении преступления подозревают вас!

– Что?! – выкрикнула я.

Словно обухом по голове. И хотя я презирала бывшего мужа, но мысль о его смерти, да еще и такой страшной, ужаснула меня.

Я обернулась к Валентину. Его лицо осталось непроницаемым. Лишь челюсть сжалась до легкого хруста.

– Почему? – спросил он, глухо. – Почему они думают, что это я?

– Говорят так: вчера вы предъявили этому человеку обвинения и вывезли на допрос. Когда он поздно вечером вернулся домой, вы подкараулили его в поместье и расправились с ним, желая отомстить. Этой версии придерживается помощник военного министра Аркадий Саввинов…

– Тогда понятно, откуда вся эта чушь… – процедил Валентин мрачно.

Я подбежала к нему, заглядывая в глаза.

– Кто он такой и прочему тебя обвиняет? Я могу засвидетельствовать, что ты был со мной…

– Он тебе не поверит… – произнес Валентин глухо. – Мой давний враг. Когда я был офицером, засадил за решётку его сынка-подонка за убийство служанки. Наверное, решил отыграться…

– Что же теперь делать? – прошептала отчаянно.

Валентин обнял меня и прижал к себе.

– Не волнуйся. Князь Яромир очень справедлив. И ненавидит лжецов. Саввиному давно пора в темницу, и я ему это устрою… К тому же, я уверен, что тут не обошлось без еще одного действующего лица, который ненавидит меня еще больше этого продажного чиновника…

– Захар? – догадалась я с трепетом.

Валентин кивнул…