Текст книги "Изгнанная жена. А попаданки-таки живучие! (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 37. Муж…

Муж Анастасии Семеновны выглядел блистательно.

Высокий, статный, в идеально подогнанном камзоле, тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, ни единой складки, ни единого промаха в облике. Красивый, как картинный герой, будто вышедший из-под кисти придворного художника. Но стоило заглянуть глубже, за эту безупречную маску – и становилось холодно.

Глаза.

Ледяные, пронизывающие, жесткие.

– Настя, – он смотрел с улыбкой, почти с лаской, но казалось, что передо мной коварный зверь, играющий с жертвой. – Я рад, что ты вернулась.

Я не ответила.

Он чуть склонил голову.

– Что ж ты молчишь?

– Зачем ты похитил меня и моих детей?

Улыбка исчезла, как будто её и не было.

– Похитил? – переспросил он спокойно.

– Не смей притворяться, что не понимаешь, – я шагнула вперёд, сдерживая бурю внутри. – Отпусти нас. Немедленно!

Он тяжело вздохнул, как будто я капризный ребёнок, требующий игрушку, и сел за стол.

– Мне пришлось исправить ошибку, – сказал он, переплетая пальцы в замке. – Видишь ли, лекарь оказался не слишком… точен в своих заключениях.

Я замерла и сжала губы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я провёл новое исследование, – его голос был ровным, спокойным, как если бы он обсуждал хозяйственные вопросы. – Жрец ошибся. Оракул подтвердил – дети мои.

Меня бросило в жар от возмущения. Значит, этот бесчувственный человек просто решил всё вернуть назад, как будто он не изгонял мать с детьми на улицу, обрекая на возможную смерть? Подонок!

– Ты лжёшь… – вырвалось у меня отчаянное. Ведь я понимала, что забрать детей у настоящего отца будет крайне сложно…

– Нет, Настя, – Елисей Степанович покачал головой. – В прошлый раз меня ввели в заблуждение. Ошибку исправили, жрец наказан.

Я сжала кулаки.

– Но мы не хотели возвращаться! – выпалила гневно.

Он нахмурился.

– Сделаю вид, что не слышал этой глупости, – процедил он жестко. – Оракул сказал своё слово, и теперь всё станет на свои места. Алеша по-прежнему мой наследник, и я буду воспитывать его должным образом…

– Нет.

Я смотрела в его холодные глаза и чувствовала, как в груди разгорается пламя.

– Ты не имеешь права распоряжаться нашим судьбами, как будто мы вещи!!!

Мужчина усмехнулся.

– Вы уже здесь, Настя. И никуда больше не пойдете. Если тебе невмоготу, можешь убираться, куда хочешь! Только без них.

– Ты думаешь, я позволю тебе отнять их у меня? – вспылила я.

– А что ты сделаешь? – он презрительно усмехнулся. – Смотрю, норова в тебе прибавилось. Почувствовала вкус свободы? Забудь его. Твое место у моих ног…

Он поднялся и медленно обошёл стол.

Я не двинулась с места.

– Знаешь, что самое интересное? – Он склонился чуть ближе, будто делясь со мной тайной. – Осуществить ваше возвращение было очень просто: никто не знает, что мы разошлись. Я никому ничего не сказал!

Елисей Степанович самодовольно рассмеялся, а я моргнула.

– Что?..

– Для всех вокруг вы просто гостили у тетушки, не более того…

Он протянул руку, будто собирался убрать прядь волос с моего лица, но я резко отшатнулась.

– Мы просто продолжим жить, как раньше, – продолжил Елисей, будто не замечая моей реакции.

– Никогда! – упорствовала я, сжимая кулаки.

– Зачем делать вид, будто у тебя есть выбор? – он посмеивался, глаза лучились довольством.

Я смотрела на него, едва веря в происходящее.

– Ты правда думаешь, что я приму это?

Он вздохнул.

– Вопрос не в том, примешь ли ты. Вопрос в том, насколько долго ты будешь сопротивляться.

– Ты… чудовище!

Я даже не успела осознать происходящего, как его ладонь с хлестким звуком ударила по моей щеке.

Голова дёрнулась в сторону.

Жгучая боль полоснула лицо.

Я застыла, чувствуя, как по коже расползается жар.

Елисей Степанович смотрел на меня сверху вниз, ноздри его слегка раздувались, дыхание сбилось.

Я медленно подняла руку и… нанесла ему пощечину в ответ.

Ему не понравилось.

Глаза мужчины вспыхнули, губы сжались в тонкую полоску.

– Обнаглела на свободе? – сквозь зубы процедил он. Я дышала тяжело, глядя на него исподлобья. – Думаешь, тебя спасет этот выродок Валентин?

– Он придёт, – ответила я твердо.

– Не придёт, – он усмехнулся. – Я позаботился об этом. Да и что с тобой случилось? Ты ведь ненавидела его больше жизни. Что, гордость перестает что-то значить, когда нужен кусок хлеба???

Он откровенно смеялся, смакуя мое поражение, но я ничего уже не слышала. Только его слова назойливо звучали в разуме: «Я позаботился об этом…»

Господи, он что-то сделал с Валентином???

Внутри всё рвалось на части от боли, но я не позволила своему лицу дрогнуть и не отвела взгляда. Отвращение застряло горьким клубком в горле.

– Боже, как же ты мне омерзителен… – процедила сквозь зубы.

Елисей усмехнулся и окинул меня неожиданно похотливым взглядом.

– А мне не хватало тебя в постели, дорогуша…

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Он шагнул ближе.

– Будешь снова прикидываться гордой?

Я разжала кулаки.

– Лучше быть гордой, чем спать с тобой.

Я ожидала удара.

Но он лишь улыбнулся.

– Приятно видеть в тебе огонь, – с притворной мягкостью заметил он. – Ты ещё вспомнишь, где твоё место.

Развернулся и ушёл, оставив меня стоять на месте, с дрожащими руками и пылающей яростью в груди.

* * *

Ночь была темной.

Не было ни ветра, ни шелеста листьев за окнами, лишь тусклый свет луны пробивался сквозь тяжёлые занавеси, окрашивая комнату в призрачное серебро.

Я сидела на широкой кровати, обхватив себя руками, и чувствовала, как внутри разливается глухая, липкая тоска.

Холодно.

Здесь было тепло физически – камин слабо потрескивал на противоположной стене, но ни огонь, ни бархатные покрывала не могли согреть меня.

В заброшенном поместье порой было нестерпимо холодно, так, что пальцы немели, а губы становились синими. Но там было тепло. Душевно.

Там был Валентин.

Я вцепилась пальцами в рукава сорочки, стиснула зубы.

Где он сейчас?

О, Боже… а если с ним действительно что-то случилось?

Сердце глухо ударило о рёбра.

Нет, я не верю, что муж что-то с ним сделал. Он блефует. Нутром чую, что блефует. Валентин в порядке. Он пытается разобраться с Захаром и скоро возвратится за нами…

Я твердила себе это вновь и вновь и чувствовала, что успокаиваюсь.

Зажмурилась, пытаясь прогнать ужасные картины, всплывающие в разуме сами собой, но они нахлынывали, одна страшнее другой.

Раненый, брошенный где-то на дороге. Или… хуже.

Нет, нет, не сметь, не думать!

Я встала на ноги и вцепилась в платье, стараясь дышать ровнее.

– Боже, прошу…

Смотрела на луну, яркую, серебристую, застывшую в тёмном небе.

Если есть хоть кто-то наверху, хоть одна сила, что слышит меня, пожалуйста, спаси его!

Верни его ко мне.

Губы дрожали. Я вытерла мокрые щёки и замерла.

Даже Серый погиб. Он наверняка мертв…

Глухо всхлипнув, я зажала рот рукой.

Этот огромный, лохматый, вечно вертлявый пёс редко показывался в поместье, но, когда появлялся, Валентин играл с ним, как мальчишка. Волкодав всегда бросался к нему, толкался, вертел хвостом, а Валентин смеялся, теребил его за уши, чесал загривок…

А теперь…

Боже…

Как же он будет безутешен.

Я зажмурилась, сгибаясь от боли.

Нет.

Не дай Бог.

Я сглотнула, трясущимися руками снова вытирая слёзы.

Сердце колотилось.

Что, если попробовать бежать?

Я сжала пальцы.

Но… куда?

Одна, с тремя детьми?

Да и жить не на что – солдаты не позволили взять ни гроша, ни даже нитки.

А лавка сгорела.

Я прикрыла глаза.

Где-то в глубине души я знала – это не случайность.

Это Катерина всё подстроила, позавидовав моему успеху.

Жгучая обида и гнев сдавили горло.

За что?

Что я сделала?

Я изо всех сил старалась держаться, но рыдания всё равно рвались наружу.

Если бы не дети…

Если бы они сейчас не спали за стенкой, я бы, наверное, разрыдалась в голос.

Но нельзя.

Я зажала рот ладонью, сотрясаясь от беззвучных судорог.

Всё будет хорошо.

Должно быть.

Я верила.

Но… как же страшно!

Я закрыла глаза, пытаясь собрать волю в кулак.

Я должна быть сильной.

Иначе кто, если не я?

Медленно выдохнула, вытирая слёзы.

Достаточно.

Хватит.

Я сжала зубы, тряхнула головой.

Не время для слабости.

Валентин вернётся.

А я…

Я должна быть достойной этого.

Я встречу всё, что уготовано судьбой.

Достойно.

* * *

На следующее утро меня разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь.

Резко открыла глаза, сердце тут же забилось быстрее. В памяти вспыхнули события вчерашнего дня, и я напряглась, машинально сжимая покрывало.

– Госпожа моя, золотце моё!

Дверь распахнулась, и в комнату вихрем ворвалась женщина, которая в следующую секунду буквально бросилась мне на шею.

Я ахнула, но руки сами потянулись вперёд, чтобы отстранить незнакомку.

– Как же вы там без меня справлялись? – причитала она, сжимая меня в крепких объятиях. – Няня ваша все глаза себе выплакала за это время!

Я осторожно отстранилась, вглядываясь в незнакомое лицо.

Женщина была немолодой, но ещё крепкой, с широкими скулами и добрыми карими глазами. Голову её покрывал тёмный платок, а плотные руки, которые только что так крепко держали меня, выглядели натруженными.

Она улыбнулась сквозь слёзы, но в её взгляде было столько тепла, что я невольно расслабилась.

– Няня? – осторожно произнесла я, начиная понимать, кто передо мной.

Она всё ещё держала меня за плечи, всматриваясь в лицо с тревогой.

– Как вы? Ничего не болит? – Она покачала головой. – Говорят, в том поместье, куда вас сослал супруг, появился этот противный Валька, как вы его называли всегда. Неужели снова досаждал вам своим присутствием?

Я моргнула, не понимая.

– Валька? – растерянно переспросила я.

– Валентин, – с явным неудовольствием уточнила няня, поджав губы. – Он же был вашим лютым врагом всю юность. Как узнала, что он там, аж разволновалась.

Я оцепенела.

Врагом? Лютым?

– Вы знаете… – начала я осторожно. – После пережитого у меня… небольшие проблемы с памятью. Расскажите, почему именно мы враждовали?

Няня охнула, всплеснула руками.

– Господи, госпожа моя, да что же это такое?! Память потеряли? Совсем ничего не помните?

Я неловко пожала плечами.

– Только… частично.

Она вздохнула тяжело, качая головой.

– Ах, Настенька, Настенька… Вот ведь судьбинушка как повернулась! Ну, слушайте…

И начала рассказывать…

Глава 38. Ужасная правда прошлого…

Няня посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, словно колебалась, стоит ли говорить самое главное. Потом шумно выдохнула и заговорила тише, будто боялась, что кто-то подслушает.

– Госпожа моя… вы действительно ненавидели Валентина, – её голос стал совсем глухим. – Не только лишила его дома, но и…

Она замялась, потом продолжила, понизив голос до шёпота:

– Однажды посадили его в темницу.

Я вздрогнула, глядя на неё во все глаза.

– В темницу?

– Не просто в темницу, – няня судорожно сжала свои натруженные пальцы. – Его избили плетьми до полусмерти. Если бы не его друг-законник, он бы не выбрался.

Я не могла дышать.

– За что? – едва слышно спросила я.

Няня вздохнула с каким-то странным выражением на лице – смесью сожаления и… неприязни.

– Ах, госпожа моя… Если бы вы знали, какой зловредный был этот человек! Коварный, хитрый, с вечной улыбочкой, которой вас так и подначивал. Впрочем, всё началось даже не с него… а с вашего батюшки.

Я слушала этот ужас молча, сердце глухо билось в груди.

– Вы любили своего отца. Да что там – боготворили! Он был для вас всем: и солнцем, и небом, и смыслом жизни. А он, батюшка ваш… – няня покачала головой, – он был человеком добрым, но холодным. Со всеми ровен, со всеми одинаков.

Она вздохнула, словно злясь на старые воспоминания.

– А вот к Валентину… к нему он относился по-другому. Взял в дом сироту, неведомо чей род, пустил под свою крышу, да ещё и воспитывал как родного сына! Это, конечно, вас обижало, потому что Валька всю любовь батюшки вашего забирал себе. Неужели не видел, каков он? Хитрый, наглый, льстивый. Всюду рядом, всюду с вашим батюшкой! Весь дом его терпеть не мог, только он в его сторону и смотрел.

Я почувствовала, как холод проникает мне под кожу.

– А вас, госпожа моя… отец держал подальше. Не удивлюсь, если Валентин и настраивал господина против вас. Вы росли, замечали всё это – и начинали ненавидеть этого поганца…

– Ненавидеть… – эхом повторила я.

– Да, госпожа моя, – кивнула няня. – Вы называли его жалким сиротой, презирали за то, что он жил в вашем доме. Но на самом деле… – она посмотрела на меня пристально. – На самом деле вы завидовали.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Завидовала?

– Вы не могли понять, почему он, приёмыш, заслужил то, чего были лишены вы, родная дочь, – тихо сказала няня. – А потом случилось нечто, что запустило настоящую войну между вами…

Я сглотнула.

– Что?

– Когда вам было пятнадцать, а ему чуть больше, ваш батюшка пообещал ему имя. – Голос няни наполнился горечью. – Собирался дать ему свою фамилию. Официально признать сыном.

Она покачала головой.

– Вы пришли в ярость.

Я сидела молча, не в силах даже пошевелиться.

– Тогда вы поклялись, что выживете его из дома, чего бы вам это ни стоило.

– И что я сделала? – выдохнула я.

Няня тяжело вздохнула.

– Много чего, – женщина опустила глаза. – Не буду и вспоминать, но постарались вы на славу. Всё сделали для того, чтобы выпроводить этого наглеца из вашей семьи…

Она поджала губы.

– Но он… терпел. Всё терпел, молчал. Губы кусал, но не сдавался. А ваш батюшка, как ни странно, всё равно был к нему благосклонен.

Она покачала головой.

– И тогда вы решили уничтожить его. Совсем. И правильно решили, я считаю!

Моё дыхание перехватило.

– Как?

– Вы подстроили обвинение. – Голос няни стал глухим, тяжёлым. – Обвинили его в воровстве!

Я судорожно вцепилась в подол своего платья. Женщина говорила это так просто, будто не рассказывала о диком преступлении.

– А он, выходит, не крал? – прошептала я, сама не зная, откуда во мне вообще остались силы шевелить языком.

– Похоже, что нет…! – скривилась няня. – Но вы… вы подделали бумаги. Всё было сделано так, что любой бы поверил, что он обворовал вашего отца.

Я прикрыла рот рукой, чтобы не застонать.

– Ох, госпожа моя, что тогда было! – продолжала няня. – Ваш батюшка в гневе велел его арестовать. Бросить в темницу. Высечь, чтобы признался. Правда, потом ужасно раскаивался, прощения просил…

Горло перехватило.

– И он… Валентин признался?

Няня покачала головой.

– Нет. Упирался до последнего и готов был костьми лечь, но не признать вину. Он лежал там, истекая кровью, но не сказал ни слова. Упрямство у него было невероятное…

Я закрыла глаза, но слеза скатилась по щеке.

– А потом… его спасли?

– Да. Его друг. Законник. Он нашёл доказательства, что всё это ложь. Он спас его, но… – няня покачала головой. – Но к тому времени ваш батюшка умер.

Я ахнула.

– Отец умер?

– Да. – Глаза няни наполнились слезами. – В ту самую ночь, когда Валентин сбежал из темницы.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается.

– Валентин ушёл, – продолжала няня. – Он исчез. Больше не появлялся здесь. А вы… вы праздновали.

– Нет… – прошептала я, прикрывая лицо руками.

– Да. Вы выиграли свою войну, госпожа моя. Но, Боже мой, какой ценой… За батюшкой, конечно, горевали, но… чему быть, гото не миновать. Все мы смертны…

Я молчала, чувствуя, как ледяная рука ужаса сжимает моё сердце.

– Я… я попала в тело чудовища, – прошептала одними губами, и женщина меня не услышала.

Няня погрузилась в тяжелые воспоминания и перестала говорить…

* * *

Я не помню, когда женщина ушла. Не заметила, как за ней закрылась дверь, как её шаги растворились в гулкой тишине дома. Всё, что осталось, – это её слова, застрявшие в голове, словно занозы, от которых не избавиться.

Я сидела на кровати, вцепившись пальцами в простыню, и меня трясло.

Темница. Плеть. Кровь. Боль.

Валентин!

Я видела его – перед глазами вставал его взгляд. Холодный, жёсткий, полный презрения, когда мы встретились впервые. Тогда я не понимала, откуда в нём столько отстранённости, отчуждения. Теперь знала.

Он не просто так не доверял мне. Он презирал меня. Считал меня чудовищем.

Я зажмурилась, но перед глазами всё равно вспыхнули воспоминания.

Валентин, стоящий у двери, скрестив руки на груди, изучающий меня с лёгкой насмешкой и диким напряжением.

Валентин, который ухмыляется, когда я злюсь, и в глазах его – жесткая тьма.

Валентин, говорящий что-то колкое, но при этом… заботливо поправляющий плед на детях, укрывая их в холодную ночь.

Я судорожно вздохнула.

Боже, что он за человек!

Он ненавидел меня. Должен был ненавидеть!

Но он полюбил.

Меня.

Своего лютого врага!!!

Как он только смог?..

Я застонала, закрыв ладонями лицо.

Слёзы потекли по щекам, горячие, жгучие. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть наполняют ночь безмолвной скорбью.

Я чувствовала боль моего возлюбленного. Теперь она была такой реальной, осязаемой, словно перешла и в моё сердце, разрывая его изнутри.

Он столько лет жил с этим грузом. С предательством. С болью оттого, что кто-то его так яростно ненавидит. С унижением, с позором, со шрамами на спине, которые, наверное, болели каждую ночь.

И всё-таки…

Он не сломался.

Не ожесточился.

Не мстил.

Я всхлипнула, кутаясь в одеяло, но холода это не прогнало.

Я ведь тоже относилась к нему плохо. Да, не так, как та, прежняя. Но всё равно…

Я колола его словами, отталкивала, грубила. Даже тогда, когда он заботился. Даже тогда, когда он защищал.

Почему я не видела этого раньше? Почему не поняла?

Его любовь ко мне – это ведь не просто любовь.

Это прощение.

Настоящее, безоговорочное.

Он простил.

Женщину, что уничтожила его жизнь.

Простил и полюбил.

Боже, Валентин…

Меня сдавило изнутри. Страстное желание обнять его, почувствовать, что он рядом, сжало сердце тисками.

Я хотела прошептать ему: «Ты самый лучший. Прости. Мне так жаль…»

Я не была Анастасией Семёновной, но всё равно чувствовала вину.

Я ведь тоже не была добра к нему.

И мне хотелось… О, как мне хотелось исправить всё это!!!

Сделать его счастливым.

Дать ему то, чего он был лишён столько лет.

Судорожно вдохнув, я подняла глаза к потолку, потом перевела взгляд в окно, к тёмному небу за окном, где серебрилась луна.

– Боже, верни его, – прошептала я в темноту. – После всего, что он натерпелся… после всего, что вынес… Он должен быть счастливым!

Мои руки сжались в кулаки.

– Я хочу сделать его счастливым, – голос дрогнул.

Лишь эхо отразило мою молитву.

Я закрыла глаза.

Долго не могла уснуть, ворочаясь, глотая рыдания, но в конце концов усталость взяла своё.

И уже засыпая, я знала: с этого дня всё изменится.

Навсегда.

Глава 39. Ловушка…

Я проснулась с отчётливым ощущением, что внутри меня что-то изменилось. Боль и ужас последних дней не ушли, но будто сдвинулись в сторону, уступив место чему-то новому. Я больше не была растерянной, сломленной. Я знала, чего хочу. И мне нужно было выбраться отсюда.

Я даже не думала о своей свободе. Только о нём. О человеке, который, несмотря ни на что, несмотря на ужасное прошлое, полюбил меня – или ту, кем я стала.

Валентин.

Я должна его найти. Неважно как. Неважно где. Я должна попросить прощения, должна увидеть его глаза и сказать, что поняла. Что помню. Что благодарна. Что люблю…

Лихорадочно раздумывала, как именно сбежать, как выкрасть детей, как не дать себя схватить. И именно в этот момент, когда в сердце начала прорастать надежда, меня позвал муж.

Его кабинет был залит мягким светом из окон. Он сидел за огромным столом с хищной полуулыбкой на привлекательном лице. Волосы аккуратно зачёсаны назад, одежда безупречна. Красив, нечего сказать. Но глаза… ледяные.

– Присаживайся, – сказал он, не глядя.

Я не села. Осталась стоять.

Он глотнул воды из стакана и, наконец, повернулся ко мне.

– Я принял решение. Мы поженимся снова!

Я не сразу поняла.

– Что?

– Официально. С долгожданной церемонией, о которой ты так давно просила. Теперь можно! Я разрешаю!!! – губы растянулись в самодовольной ухмылке. – Ты уже разведена, так что… мы поженимся заново. Это вернёт порядок. Покой. Ты ведь не хочешь, чтобы дети страдали?

Я похолодела.

Он говорил это так спокойно, как будто предлагал съездить на пикник. Словно это само собой разумеется. Как будто прошлое – ничто. Как будто боль, предательство, страх – пыль, которую можно стряхнуть…

– Ты шантажируешь меня детьми? – мой голос дрогнул, но не от слабости. От ярости.

Он лишь усмехнулся и поднялся на ноги. Выпрямился, добавив облику величия.

– Я просто хочу, чтобы наша семья была полной. Понимаешь? Полной. Без скандалов. Без глупостей. Ты же мать. Ты должна хотеть того же!

Я сжала кулаки, но ничего не ответила. Только смотрела на него с ненавистью во взгляде. Он подошёл ближе и наклонился к самому моему лицу.

– Не упрямься, Настенька… – проговорил тихо и насмешливо. – Ты всё равно выйдешь за меня. Ради них, ради наших любимых детей, не так ли? Церемония через неделю…

Я вновь ничего не ответила. Просто развернулась и ушла. Всё плыло перед глазами. Стены коридора рассыпались в узоры. В ушах шумело. Я шла, держась за перила, как за спасательный круг. Через неделю. Через неделю… свадьба. Заново. Как фарс. Как насмешка.

Но я не позволю ему сломать Анастасию Семеновну снова. Не в этот раз…

* * *

Я начала готовиться к побегу. Не спеша, осторожно, чтобы никто не заметил. Крошечные мешочки с сухарями. Свёртки с тёплой одеждой. Всё незаметно от чужих глаз потихоньку уходило под кровать, в глубину шкафа, за подкладку сундука.

Наконец, я смогла нормально увидеться с детьми, и сердце сжалось.

– Мамочка… – Оля прижималась ко мне с трепетом. Я гладила её по волосам, чувствуя, как дрожат пальцы. – Я скучала…

– Я тоже, солнышко, я тоже, – шептала я, люто ненавидя ее отца…

Алёша стоял чуть поодаль, напряжённый и взрослый не по годам. Он вдруг обернулся к служанке, приставленной к нам для присмотра, и резко потребовал:

– Принеси нам холодного компота. Сейчас!

Та растерянно кивнула и вышла.

Как только дверь за ней закрылась, Алёша метнулся ко мне. Его глаза горели.

– Мама! – зашептал он. – Мы поговорили с Олей. Мы готовы. Давай убежим! Мы не хотим тут быть. Папа… он злой. Он не любит нас. Он нам чужой.

Я смотрела на него, и в горле застревал ком. Мальчик отчаянно продолжил:

– Валентин… Он нас защитит, правда? Мы его найдём?

Я с трудом сдержала слёзы. Нельзя плакать. Ради них – нельзя.

Через силу улыбнулась.

– Да, – сказала тихо. – Мы постараемся.

Алёша расправил плечи. Оля подняла голову. Я впервые за долгое время увидела в их глазах не страх, а веру. В меня.

Мы стиснули руки друг друга. У нас есть несколько дней. Несколько ночей. Мы что-то придумаем…

Я вырвусь. И, если Бог даст, найду его – человека, которого предала бывшая хозяйка этого тела. Человека, который всё простил. Человека, которого я люблю всем сердцем…

* * *

Утро началось странно. Было тихо, слишком тихо. Птицы за окном не щебетали, будто чувствовали приближение беды, а я долго лежала в постели без сна, сжимая край простыни. Голова гудела от напряжения – я почти не спала, строя в уме план побега. Словно под ногами хрустел лёд, готовый проломиться в любой момент. И я знала: надо торопиться. Времени мало. Но… оно у меня ещё есть. Целая неделя. Или почти.

А потом пришла няня.

Обычно её шаги я слышала заранее, они были неспешные, размеренные. Но сегодня она ворвалась в комнату с каким-то нелепым оживлением, отчего я сразу напряглась. В руках – свежие цветы из теплицы, на лице – возбуждённая улыбка.

– Деточка, ты уже встала? – Она даже не заметила моего недовольного взгляда. – Вот ведь хорошие вести! Господин велел передать, что церемония пройдёт сегодня! После обеда!

Я подскочила, как ошпаренная.

– Что?

Она посмотрела на меня с глупым торжеством.

– Церемония! Свадебная! Ваша! Уже сегодня!

– Как сегодня?.. Елисей же сказал – через неделю!

– Видимо, передумал, – няня пожала плечами и развела руками. – Ну и правильно! Давно пора. Вы же были женаты только по документам, а без обряда – как это не по-человечески! А теперь всё по-настоящему. Считай, что у вас повторная свадьба. Как трогательно!

Трогательно? Я смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Меня будто обдало ледяной водой. Всё, что я успела придумать – всё рушилось. Все мечты, планы, надежды. Церемония сегодня. Он не просто торопит – он давит. Муж решил выдал новое бракосочетание за какой-то «дополнительный ритуал», подлец, чтобы у посторонних не было вопросов. Всё предусмотрел, до последней детали. Даже это…

У меня опустились руки. Я даже сбежать не успею… Господи, что же делать?

Я просидела так, как в забытьи, больше часа. Потом в комнату влетели две служанки с радостным щебетанием и разложили на кровати платье. Белое. Безупречно белое. Тонкое кружево, шёлк, жемчуг по вороту. Словно красивая издевка.

– Пора готовиться, госпожа, – одна из них подмигнула. – Какое счастье, что у вас будет настоящий праздник!

Я медленно поднялась и посмотрела на платье. Потом – на них.

– Я не надену это, – сказала жестко.

Служанки замерли.

– Простите?

– Я. Не. Надену. Это.

И ушла в соседнюю комнату, захлопнув за собой дверь. Руки тряслись. Не хватало дыхания.

Я не плакала. Просто стояла, вцепившись в подоконник. Это был мой единственный, последний протест. Я не могла позволить, чтобы меня выдали за него чудовище так просто!

Но я была абсолютно беспомощна сейчас…

Через полчаса дверь распахнулась. Вошёл Елисей. Я узнала его шаги ещё до того, как он появился. Быстрые, гневные.

– Ты отказываешься? – его голос был полон угрозы. – Ты смеешь устраивать сцены?

Я молчала.

Он начал подходить ближе, пока не оказался совсем рядом

– Ты же не хочешь, чтобы дети страдали, да? – Он говорил спокойно. Почти ласково. – А я просто хочу красивую свадьбу. Символ. Знак, что всё вернулось на круги своя. Что ты моя. Что у меня есть законный наследник. Разве это так ужасно?

Я сжала зубы, не глядя на него.

– Знаешь, если ты будешь упрямиться, я могу принять другие меры. Например… – он наклонился к самому моему уху, – продать Наташу. Ту девчонку, которую ты притащила сюда…

Я вздрогнула и резко развернулась к мужу. Всматривалась в его самоуверенное лицо, пытаясь удостовериться, что он шутит.

Но Елисей не шутил. Он был серьезен, как никогда. Чудовище…

– Да. Продам в рабство. За хорошую цену. Поверь, на неё уже есть покупатель. Она молодая, сильная, послушная. На рынке рабов такие ценятся высоко. Я пока держу её здесь – ради тебя. Но все может измениться в любой момент и это зависит исключительно от тебя, моя дорогая Настенька!

– В тебе нет ничего святого… – процедила я с ненавистью

– Возможно. – Он ухмыльнулся. – Но у тебя есть выбор. Или ты надеваешь платье и улыбаешься, или я начинаю избавляться от всех, кто тебе дорог. По одному.

Я не ответила. Не могла. Мир плыл перед глазами. Хотелось закричать, ударить эту самодовольную физиономию, выцарапать бесстыжие глаза. Но я не имела права. Не сейчас.

Елисей ушёл, показательно хлопнув дверью. А я… я вернулась к платью.

Служанки заглянули с опаской, но я молча кивнула. Мол, помогите. Одевайте. Делайте, что хотите.

Душа умирала. Тело было неподвижным, как у сломанной куклы. А сердце… сердце кричало.

Я чувствовала, как оно рвётся на части и плачет. О Наташе. О детях. О Валентине, которого я так подвела. О себе. О той себе, которой я больше никогда не стану…

Повторная свадьба… Ужасный крест.

Выглянула в окно, напрочь игнорируя назойливые руки служанок, которые шаманили над моей прической.

Валентин! Спасешь ли ты меня? Я стала слишком бесполезной в этой войне…