Текст книги "Инвентаризация демонов (СИ)"

Автор книги: Анна Кейв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Касэн мотнула головой. Несколько часов назад ее любопытство заперло их в бункере, и, если бы не люди Хондзё, они бы до сих пор гадали, как из него выбраться.

– Пойдем отсюда, – попросила она, поежившись. Ускорив шаг, Касэн проворчала: – Зачем мы вообще потащились через школу?

– Мы следуем проложенному маршруту.

– Будто если мы от него отклонимся и обойдем руины, а не пройдем через них, чайная не появится! – в сердцах прошипела Касэн.

То, как Химэка старалась следовать протоколам, ее порой раздражало. В их деле невозможно было положиться на одобренные руководством сценарии. Иногда приходилось импровизировать, иногда – быть прямолинейными. Касэн был важен результат, а не путь. Судя по показателям, которые были одними из лучших, ее тактика была верна. Возможно, поэтому руководство держало ее в Департаменте и соглашалось на уступки.

Но с каждым из последних заданий Касэн было все сложнее удерживать планку. Возможно, в том, чтобы подчиниться системе и начать беспрекословно следовать протоколам, скрывалось ее спасение. Касэн предчувствовала, что скоро она по-крупному облажается. Вопрос только в том, какое дело она завалит?

– Маршрут перестроен? – хмуро съязвила Касэн, когда Химэка резко дернулась в сторону. Они почти вышли через разрушенную стену, но Химэка вновь углубилась в коридор. Капающий звук раздавался все отчетливее.

– Здесь видеокамера старого образца, – сказала Химэка, склонившись над находкой.

– Не трогай! – шумно прошептала Касэн.

В несколько прыжков она преодолела расстояние между собой и Химэкой. Камера приковала ее взгляд – старая, с открытым треснувшим дисплеем, будто человек вел съемку, но кто-то или что-то заставило его прерваться и бросить устройство.

В памяти всплыл заунывный голос одноклассника, зачитывающего хайкон кайдан из запрещенного сборника: «…найдите в даркнете запись «Последний звонок в Нихоммацу». Один сталкер решил записать на видео, что происходит в этой школе на самом деле».

Касэн схватила Химэку за руку и дернула за собой. Ее испуганный взгляд скользнул по коридору, словно боясь увидеть проступавшие силуэты школьников. Но вместо этого Касэн наткнулась на дверь одного из кабинетов, на котором было нацарапано: «Не смотри».

Она с трудом сдержала рвущийся из грудь вопль. Кто бы мог подумать, что «призрака» напугают не налетчики-Ноппэрапон и не лаборатория под Фукусимой, а воплощение детских хайкон кайданов.

И тут что-то изменилось. Капли… стихли. Будто кто-то, наконец, закрутил кран или перекрыл воду.

– Уходим, – настороженно процедила Касэн, снова дергая Химэку за рукав. Напарница безропотно следовала за ней, не задавая вопросов.

Они двинулись к проему, ускоряя шаг. Теперь коридор казался чуть более тесными. Вдалеке, в правом крыле, кто-то засмеялся. Хриплый девчачий смех, от которого мурашки побежали по коже. Он был искаженным, будто записанный на кассету и перемотанный сотни раз до разрывов в пленке.

Касэн не обернулась. Химэка тоже не сказала ни слова.

Инструкция из внутреннего кодекса Департамента №96 гласила: «Если в Мертвых зонах слышишь голос, не принадлежащий никому из вашей группы – не отвечай».

В Департаменте не верили в хайкон кайданы, они основывались на вероятности галлюцинаций и запрете идти с ними на контакт, чтобы не потерять рассудок. Галлюцинации еще никого не доводили до добра.

Они перешагнули камни и стремительно пересекли пыльную дорогу, испещренную глубокими трещинами на асфальте. Касэн показалось, что позади раздался школьный звонок, и она приказала себе абстрагироваться от детских страхов.

– Чайная, – спокойно сказала Химэка, когда они остановились у покосившегося домика. – Северный путь проложен прямо под ней, соединяя подвалы и погреба.

– Отлично, – глухо отозвалась Касэн, надеясь не встретиться там с очередными сюрпризами, которые подкидывает им Мертвая зона.

Губы Химэки тронула легкая улыбка, а ветер сдул челку, обнажая беззлобную насмешку в глазах:

– Ягами-сан, ты боишься школьных хайкон кайданов?

Касэн поморщилась:

– Укажешь это в отчете, Фудзивара-сан, и я лично вычеркну твое имя из реестра живых.

Они обменялись короткими взглядами – в них сквозила усталость, спрятанная за хрупкой иронией. Касэн нравилось, когда в Химэке проступала человечность.

Касэн протянула руку к железному кольцу на двери чайной и тяжело вздохнула, представляя, сколько еще им тащиться до пикапа. Она едва ли будет чувствовать ноги, чтобы нажимать на педали.

Они вошли в чайную, так и не обернувшись на старшую школу Нихоммацу.

Глава 12. 白無垢に染まる血. Кровь на белом кимоно

Хадзуки шумно втянула лапшу. Губы обожгло острыми специями, и она поспешила заглушить пламя мэнма [メンマ – маринованные и ферментированные побеги бамбука, популярный топпинг для рамэна в Японии]. Продавщица заботливо налила в высокий стеклянный стакан холодной воды с лимоном и поставила перед ней:

– Запей, одзё [お嬢 – разговорное вежливое обращение, в переводе означает «молодая госпожа» или «девушка из хорошей семьи»].

Хадзуки благодарно улыбнулась. Под столиком о ноги терлась кошка, громко мурча, а рядом играли в онимцу-гокка внуки женщины.

– Может, у меня тоже скоро появятся дети, – задумчиво проговорила Хадзуки.

Обаасан [お婆さん – буквально «бабушка». Вежливое и теплое обращение к пожилой женщине] всплеснула полотенцем и, отбросив дела, села за маленький круглый столик под раскрытым зонтиком.

– Одзё, милая, неужели ты влюбилась? – радостно воскликнула она и подалась вперед. – Расскажи старой любопытной обаасан, кто он? Он красивый? Добрый? Хорошо к тебе относится?

Хадзуки потупила взгляд и отложила палочки. Некоторое время она молча рассматривала дольки лимона, плавающие в стакане, а затем робко поделилась:

– Он красивый, но очень уставший. Я ухаживаю за ним, готовлю для него кампо. Недавно ему стало лучше, он быстро идет на поправку. Но мы еще ни разу не говорили друг с другом… а сегодня у нас свадьба. Он все еще слишком слаб для такого большого торжества, но мы не вправе отказаться.

Обаасан поднесла к губам сухие морщинистые ладони с узловатыми суставами на пальцах. Хадзуки еще никогда не рассказывала ей о том, что происходило в ее настоящей жизни.

– Одзё… ты говоришь так, будто даже имени его не знаешь. Тебя что, выдают замуж насильно?

– Я… действительно пока не знаю, как его зовут. Но хочу верить, что этот брак к лучшему.

Обаасан с укоризной покачала головой.

– Даже в мое время договорные браки уже становились редкостью. Я вышла за Ватаро по большой любви. Нас разделяло расстояние, пересуды родни, нищета… но мы все преодолели. Любовь подарила нам пятерых детей и уже семерых внуков. Ватаро ушел из жизни три года назад, но в моем сердце он все еще рядом. Он помогает мне жить, когда становится особенно трудно. Мы были вместе больше пятидесяти лет. Полвека, одзё! – Она сделала паузу, вглядываясь в ее грустное лицо. – А ты готова стать женой человеку, имени которого даже не знаешь? С которым не обменялась и словом? Либо тебе повезет… либо придется научиться терпению и смирению – нести этот крест до конца.

Крики детей внезапно стали громче. Стража поймала неудачливых ниндзя и поволокла, скрутив руки за спиной. Кошка под ногами зашипела и бросилась прочь вдоль по улице, а солнце резко скрылось за набежавшими тучами, которых еще ни разу не было в мирке Хадзуки.

Обаасан схватила ее за руку, на удивление крепко вцепившись пальцами.

– Ты должна очнуться, Хадзуки, – не своим голосом приказала она.

Мир вокруг дрогнул. Как будто кто-то ударил молоточком по воображаемой реальности, и по ней побежали трещины. Дети исчезли, оставив после себя лишь темные тени, медленно растекающиеся по улочке. Даже кошка застыла в прыжке, будто кукловод забыл о своей марионетке.

Хадзуки повернулась к обаасан. Ее глаза полыхали пугающим огнем, в котором не было ни былого тепла, ни доброты.

– Это не твой мир. Это ловушка, понимаешь? – завывая, прошептала она. – Ты забылась. Найди себя, одзё!

Хадзуки отшатнулась, опрокидывая тарелку с недоеденным рамэном. Осколки как в замедленной съемке рассыпались под ногами, а острый бульон окропил кровью асфальт и сиро-маку [白無垢 – свадебное кимоно невесты, полностью белого цвета; символ девственности, начала нового жизненного пути и готовности принять судьбу мужа и его рода].

– Кто ты?.. – пролепетала она.

Морщинистое лицо обаасан на миг исказилось нечеловеческой болью.

– Я – это ты. А кто ты? Очнись, пока не поздно.

И с этими словами мир взорвался кровавым заревом тьмы.

***

Хадзуки резко вздохнула, как будто долгое время пробыла на глубине и только-только выплыла из-под толщи воды.

– Потерпите, Мисава-сан, – нараспев попросила девушка, помогающая ей одеваться к свадьбе. Она работала в одной из нижний лабораторий «Нараку Индсатриз»

Поверх хададзюбан [肌襦袢 – «нижняя» рубашка, надеваемая на голое тело как белье] и сусоёке [裾除け – «нижняя» юбка] на Хадзуки надели нагадзюбан [長襦袢 – «нижнее» кимоно, которое надевают поверх белья]. Несмотря на то, что Хадзуки не могла похвастаться волнующими женскими изгибами и пышными формами, на талию, плечи и грудь в несколько слоев намотали и затянули полотенца, чтобы скорректировать фигуру и сделать ее более цилиндрической.

– Слишком туго, мне нечем дышать, – вырвалось у Хадзуки, когда перед глазами замелькали черные точки.

– Потерпите, Мисава-сан, – повторила девушка, оборачивая ее еще одним полотенце. – Чтоб кимоно хорошо сидело и было симметричным, нужно сгладить все изгибы, вы же знаете.

– Раньше я обходилась меньшим количеством полотенец, – пробормотала Хадзуки, глядя на себя в зеркало. Она становилась похожа на бесформенного духа.

Она резонно заметила:

– Раньше вы не надевали сиро-маку. – Она осмотрела Хадзуки со всех сторон и удовлетворенно кивнула.

Хадзуки перевела взгляд с лаконичного сиро-маку с неизменным демоническим лицом, вышитым белыми нитками на спине, на яркое иротичикакэ [色打掛 – цветное кимоно, которое надевают на праздничную часть свадьбы]. Красное, цвета счастья, расшитое серебряными карпами и журавлями с подрезанными крыльями и окольцованными лапами. Изломанные птицы словно символизировали, что крупицы свободы Хадзуки больше не принадлежат ей. Они парили среди волн и лотосов, заключенные на ткани, как Хадзуки в «Нараку Индастриз». Она должна будет облачиться в него перед хироэн [披露宴 – свадебный банкет после официальной церемонии, на котором молодожены представляют себя как супруги перед обществом].

– Красиво, правда? – снова подала голос девушка, перевязывая нижнее кимоно коси-химо [腰紐 – «пояс на талию», которым фиксируют кимоно]. – Эти журавли – как пожелание долголетия. А карпы – символ силы духа. Вам очень пойдет оно, когда будете переодеваться после шиндзэн-сики [神前式 – свадебная церемония, буквально означающая «обряд перед богами»].

Хадзуки едва заметно кивнула, хотя внутри все протестовало. Ее дух не нуждался в символах – он просился наружу, за пределы корпорации, за пределы шелковых слоев свадебного наряда. После того, что сказала ей обаасан, шаткая решимость Хадзуки выйти замуж против воли окончательно разрушилась. Что принесет ей этот брак? Что задумал Цукамото?

Закончив с сиро-маку, девушка усадила ее за столик перед зеркалом и занялась волосами. Короткие, чуть ниже подбородка, темные жесткие волосы не поддавались укладке. Кое-как зачесав их, девушка скрыла прическу под цунокакуси [角隠し – головной убор японской невесты, который надевается поверх прически и символически «скрывает рога», то есть эмоции, гордость и ревность].

– Улыбнитесь, Мисава-сан, – попросила девушка дрогнувшим голосом, в котором слышалась мольба, – ваш образ должен быть идеален. Сегодня на вас смотрит не только жених.

«…но еще и Цукамото», – мысленно продолжила за нее Хадзуки. Она попыталась расслабить плечи и улыбнуться, выдавить из себя счастье и предвкушение шиндзэн-сики. Подрагивающие уголки губ можно было списать на мандраж, а покрасневшие глаза на слезы счастья. Но Хадзуки все равно постаралась сморгнуть грусть и отчаяние, чтобы девушку, которая была такой же заложницей обстоятельств, не постигло наказание.

– Его зовут Сота Фудзи, – шепнула девушка, делая вид, что поправляет цунокакуси. Она послала Хадзуки обнадеживающие улыбку и, склонив голову, сделала три шага назад: – Вы готовы, Мисава-сан. Вас отвезут в синтоистский храм в Долине Якудза. После шиндзэн-сики я помогу вам переодеться для хироэн.

– Мы сразу вернемся в «Нараку Индастриз»? – пытаясь скрыть разочарование, уточнила Хадзуки. Перед ней только-только забрезжила возможность вырваться за пределы корпорации – хотя бы в пресловутую Долину Якудза, – как на шее снова сомкнулись руки оябуна.

– Нет, иротичикакэ и все необходимое отвезут в Долину Якудза, я буду ждать вас в рёкане. Не переживайте, из храма вас сразу проводят ко мне. – В ее невинных словах были заложены ответы на неозвученные вопросы.

Хадзуки молча кивнула. Имя, названное девушкой, громко звенело в ушах. Сота Фудзи.

Она поднялась – невеста в саване, вышитом символами долголетия и силы, но в каждом стежке она видела не благословение, а напоминание о клетке. Даже ткань знала: ее шаги по гладким плитам храма не приведут к началу новой жизни, а загонят вглубь системы, откуда не убежать.

Они вышли в коридор, освещенный лампами дневного света, которые гудели, как в операционной. Где-то за стеной тихо щелкали сервоприводы. Работа в лабораториях не прекращалась даже в такой день.

Девушка впереди, провожавшая ее, старалась не оборачиваться, но ее спина была заметно напряжена. Обе знали, что каждый их шаг фиксируют камеры.

Хадзуки впервые последние два года спустилась на первый этаж корпорации и оказалась так близко к выходу. Она и не мечтала когда-нибудь выйти из этих дверей – в три метра высотой, глубокого черного цвета с выжженым алеющим демоном, заключенным в прицельный круг. Символ, герб, геральдический знак, сигил.

Из динамика раздался голос:

– Мисава-сан, проследуйте в транспорт, ожидающий вас при выходе.

Хадзуки неуверенно вдохнула, как будто не могла решиться – всплыть из-под воды или дать себе утонуть. Сжав кулаки под складками шелка, она шагнула вперед.

***

Хадзуки позволили выйти из бронированного автомобиля лишь у подножия синтоистского храма. В Долине Якудза он разительно отличался от того, что она когда-то видела в Эйфукучо. Тот был таким же технологичным, как купольная столица, с неоновыми прожилками, по которым, как утверждал синто-синкан [神道神官 – жрец синтоистского храма, священнослужитель, проводящий ритуалы, молитвы и обряды перед лицом ками], струилась божественная энергия.

Здесь же храм словно растворялся в природе, скрытый среди деревьев, кустарников и мшистых валунов. Он следовал древним традициям, чуждым облику Новой Японии. Хадзуки удивленно обвела взглядом буйную зелень, несвойственную урбанизированной стране. Поддержание этой природной гармонии, несомненно, требовало немалых усилий, уловок, новейших разработок и, что важнее, нейрокоинов.

Ее подвели к тории [鳥居 – ворота к богам, отделяют мир людей от мира ками] и, не произнося ни слова, провели внутрь. Все вокруг было подчинено духу чистоты, уважению и покою. От тории к главному зданию тянулась гравийная сандо [参道 – священная тропа], освещенная тонкими фонарными столбами.

Взгляд Хадзуки метался, ища Сота или Цукамото, но храмовая территория была пуста. Ее взгляд притянуло синбоку [神木 – священное дерево], в котором, по слухами, могли обитать ками [神 – духи, божества или священные силы, которые обитают в природе, предметах, явлениях и даже людях]. Мысленно она обратилась к ним, хоть и не верила в их существование. Будь они на самом деле, не допустили бы того, чтобы Цукамото вообще появился на свет.

Перед шиндзэн-сики она прошла в темидзая [手水舎 – павильон омовения]. Под маленьким навесом с бамбуковыми ковшами она прошла ритуальное очищение – умыла руки и рот. Лишь после этого ей позволили зайти в хайден [拝殿 – зал поклонения].

Все места в хайдене были пусты. Ни гостей, ни родственников. Хадзуки с сожаление прикусила щеку, приказывая себе не расплакаться – она так ждала встречи с матерью и братьями! Но вместо них у алтаря ее ждал Сота в хакама [袴 – широкие штаны или юбка, которую носят поверх кимоно] и черном монтсуки [紋付き – формальное кимоно с родовыми гербами] с ненавистной ей символикой «Нараку Индастриз». Его лицо ничего не выражало, только в глазах закралось потепление при виде Хадзуки.

Она остановилась рядом с ним и перевела взгляд на синто-синкана, которым оказался сам Цукамото. Он стоял, как и подобает служителю ками, в белоснежном хакама и со сложенными у груди руками. Хадзуки замерла, не сразу поверив своим глазам.

– В день, когда духи смотрят в сердце, ложь становится бессмысленной, – Цукамото с властной торжественностью начал зачитывать норито [典詞 – священные тексты или ритуальные молитвы в синтоизме, обращенные к ками].

Хадзуки слегка склонила голову и опустила взгляд, пропустив всю речь Цукамото. Можно ли было назвать это настоящей свадьбой, если их благословлял не синто-синкан, а оябун? Хадзуки сомневалась в этом.

Она очнулась только в тот момент, когда Цукамото объявил о ритуале Сан-Сан-Кудо [三三九度 – свадебный ритуал в синтоистской церемонии, в котором жених и невеста обмениваются тремя чашами сакэ]. Вслед за Сота она послушно сделала по три глотка из сакадзуки [盃 – плоские церемониальные чаши] – маленькой, средней и большой. Сан-Сан-Кудо символизировал духовное единение двух людей и их семей через сакральный акт совместного питья, но для Хадзуки каждый глоток вставал комом в горле.

Цукамото, опустив свиток с норито, шагнул ближе. В его взгляде сквозила уверенность того, кто давно играет роль бога среди смертных.

– С сегодняшнего дня, – произнес он, – вы – едины. Не по плоти, но по долгу. Не по любви, но по воле «Нараку Индастриз».

Хадзуки прошиб холодный пот. Все, что должно было быть ее, – ее выбор, ее чувства, даже ее боль – принадлежало корпорации.

– А теперь, – продолжил Цукамото, – вы принесете клятву.

Он вытянул из складок хакама тонкий клинок в обрядовом ножнах – тамахаганэ [玉鋼 – сталь для изготовления ритуального оружия в Японии], украшенный эмблемой «Нараку Индастриз». Он положил клинок на алтарь между ними.

– Кровь – наша подпись, – сказал он. – Обменяйтесь ею. Пусть ками станут свидетелями.

Хазуки задрожала. Она была уверена, что свадьба пройдет согласно традициям Старой Японии, но кровавые клятвы – не то, чего она ожидала. Впрочем, еще когда она увидела у алтаря Цукамото, стоило ожидать подвоха.

Сота без слов закатал рукав и провел острием по коже. Капля алой крови скатилась по лезвию. Хадзуки боязливо покосилась на нож, но рука сама потянулась к нему. Она сделала надрез, и кровь, брызнув, окропила сиро-маку.

Цукамото взял клинок, окрашенный багрянцем, и поднял над головой:

– Да будет скреплен союз Сота Мисава и Хадзуки Мисава!

Хадзуки вскинула удивленный взгляд. Разве она не должна была взять фамилию мужа? Цукамото возомнил себя божеством, решив, что может менять традиции прямо в стенах синтоистского храма.

К Хадзуки подошли двое – те же, что сопровождали ее от автомобиля до храма. Они вывели ее из хайдена и молча направились к тории. Хадзуки вспомнила, что должна зайти в рёкан переодеться и затем отправиться на хироэн. Неужели и на нем они будут только втроем?

Девушка, чье имя ей было не позволено узнать, помогла сменить сиро-маку на иротичикакэ. Оно было тяжелым, с волокущимся позади подолом, будто олицетворяющим груз, который Хадзуки отныне была обязана нести.

Когда двери распахнулись, и ее вновь повели через храмовую тропу, солнце уже клонилось к закату. Хироэн должен был проходить в павильоне, утопающем в тени сакур и криптомерий. Столы были накрыты, но гостей по-прежнему не было. Только Сота и Цукамото ждали ее – один, все также облаченный в монтсуки, другой – с нескрываемым удовлетворения в глазах, наблюдающей, как Хадзуки медленно ступает по татами.

– Садись, Мисава-тян, – велел Цукамото, указывая на место рядом с Сотой. Смерив их довольными взглядами, он провозгласил: – Сегодня вы начнете новую страницу. Страницу, написанную нашими условиями.

Он лично разлил сакэ, и Хадзуки, не дожидаясь тоста, выпила свою чашу до дна. Горло обожгло, но она не вздрогнула. Алкоголь уже разлился по ее венам, расслабив и сделав смелее.

– Цукамото-сама, мы не должны дождаться гостей? – спросила она.

– Они прибудут позже, когда вас отвезут в «Нараку Индастриз», – почти ласково ответил Цукамото.

– Я не смогу разделить этот день со своими родными? – с обвинительными нотками уточнила она, заранее зная ответ.

Цукамото притворно удивился:

– Родными? Мисава-тян, разве по правую руку от тебя сидит не твой родной человек?

– Я говорила о маме и братьях.

Оябун рассмеялся и, оставив ее вопрос без ответа, весело обратился к Сота:

– Видишь, Мисава-кун, какая тебе досталась своенравная непокорная жена? Ей не угодишь ни шиндзэн-сики, что я организовал для вас, ни нарядом, который она так легко запачкала кровью. – Он перевел хищный взгляд на Хадзуки: – Не переживай, Мисава-тян, я не злюсь за испорченную вещь. Кровь должна обагрить белый наряд невесты, не так ли?

Хадзуки хотелось закричать, стереть с губ вкус сакэ и крови, которая сочилась из прикушенной щеки. Но все, что она могла – сидеть за пустым свадебным столом, с мужчиной, что писал и переписывал ее судьбу.

Из-за тонкой стены послышался звон колокольчиков. Это храмовый ветер тронул обереги от злых духов, что прозвучали как насмешка над положением Хадзуки.

– Вы оба – необычные дети Мертвых зон, – вкрадчиво начал Цукамото. Хадзуки напряглась, вслушиваясь в его слова. – Мисава-тян на редкость удачливая девушка, которой удалось выиграть в «лотерею». Мисава-кун на редкость удачливый парень, которому удалось сбежать из Мертвых зон и остаться живым. Понимаете, что вас объединяет? Удача. А кроме нее – необычные дары.

Удача – не совсем то, что Хадзуки бы выбрала для описания своей жизни. Цукамото взял ее за руку:

– Мисава-тян, ты обладаешь даром «шестого чувства» и недавно вновь доказала, что я не зря наградил тебя статусом «оракула». Благодаря тебе нам удалось предотвратить проблему в секторе 7G.

Она промолчала.

– А Мисава-кун… – Цукамото вновь перевел взгляд на Сота. – Ты невероятно нечувствителен к ментальному воздействию. Сколько раз мы пытались внедриться в твой разум? Сколько раз твои сны пытались интерпретировать? Все впустую. Ты не поддаешься внушению, не поддаешься симпатии, гипнозу, даже астральному сканированию. Ты – черная дыра, в которой тонут чужие намерения.

Сота чуть склонил голову, будто стыдясь своего дара.

Цукамото расплылся в довольной ухмылке, будто ребенок, получивший в подарок именно то, о чем так долго мечтал.

– А вот вторичный дар проявляется реже. Мы не смогли пока дать этому дару полную характеристику, но у нас все впереди. Мисава-тян, хочешь услышать занятную историю о своем муже? У нас был сенсор с даром «эмпатической вуали», он хотел внушить Мисава-куну образ умершего брата. Через семь минут его собственное сознание дезинтегрировалось в воспоминаниях, которых он не проживал.

Хадзуки почувствовала, как волосы на шее встают дыбом.

– То есть… он может возвращать любое ментальное воздействие обратно?

Сота впервые заговорил. Его голос был хриплым и надрывным, словно он сорвал его в бесконечным криках боли или бессилия:

– Не совсем. Когда кто-то пытается оказать на меня ментальное воздействие, я могу сбить его с толку, изменив его воспоминания и повести по ложному пути.

Хадзуки в удивлении посмотрела на него. Как с такими способностями он попался в руки «Нараку Индастриз»? Какие опыты они проводили над ним, пока не поняли, что все их попытки тщетны?

Совно прочитав ее мысли, он добавил:

– Я не до конца понимаю этот дар и не могу управлять им.

– Понимаете теперь, – вмешался Цукамото, – почему вы вдвоем – идеальная пара? Дети, рожденные от вас, станут идеальным оружием. Дар «оракула», усиленный абсолютной защитой; непроницаемость, дополненная интуицией; ментальное изменение памяти. Если ребенок ваши дары… – он развел руки. – Это будет рождение нового уровня.

– Это звучит как разведение породистых животных, – процедила Хадзуки.

– Так и есть, – без тени смущения ответил Цукамото.

Он поднял чашу сакэ.

– За будущее, Мисава-тян. За то, что твоя кровь сольется с нужной линией.

В этот момент ветер снова задрожал в оберегах, и Хадзуки показалось, что тени криптомерий на миг ожили – будто ками отвернулись от тех, чей союз им предстояло благословить. Союз, который породит оружие, не мог быть священным.

Отныне на их с Сота стороне только демоны.