Текст книги "Школьный клуб «Лостширские ведьмы» (СИ)"

Автор книги: Анна Кейв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Анна Кейв (Neklit)
Школьный клуб "Лостширские ведьмы"

Глава 1. Идеальная Жизнь Элизабет Стэдлер

«Ведьма»– гласил комментарий от неизвестного профиля под свежей фотографией Элизабет Стэдлер, которая предпочитала, чтобы ее звали коротко и со вкусом – Лиз.

Поправив склизский патч под глазом, который так и норовил сползти в точности улитка, чей муцин помогал предотвратить появление мелких морщин, снять отек и убрать темные круги, Лиз хотела удалить комментарий, но передумала. Она ненавидела хейт также, как углеводы, но что-то заставило ее ответить:«У всех есть свои недостатки. А у меня их нет».

Этот ответ отлично дополняла подпись к фото«Идеальная жизнь Элизабет Стэдлер».

Она заскринила свой ответ, чтобы с гордостью переслать его Ксавьеру Данмору. Тот незамедлительно прочитал сообщение и поставил реакцию – большой палец вверх. Лиз закатила глаза со смесью недовольства и раздражения – по утрам Ксавьер был до ужаса неразговорчивым. Из него нельзя было вытянуть ни слова, которое ей – Лиз – сейчас было так необходимо. Нечасто она удостаивала анонимов чести, чтобы указать им на свое место. В честь такого события она ждала от Ксавьера чуть больше, чем эмодзи. Хватило бы лаконичного:«Остроумно».

Лиз самодовольно улыбнулась, проводя расческой по всей длине светлых волос, распределяя масло камелии, которое увлажняло и придавало блеск ее золотистым локонам. Натуральный блонд, унаследованный от матери, был главной гордостью Лиз.

Когда они встретятся с Ксавьером в старшей школе Лостшира, он не сможет ограничиться эмодзи. Если только не догадается отвертеться, подняв свой собственный большой палец. Это бы омрачило утро Лиз, но не сильно. По понедельникам, средам и пятницам, когда она проводила заседания школьного клуба «Лаборатория стиля», ей было сложно испортить настроение.

Спустя сорок минут, которые ушли на подбор блузки к клетчатой юбке-тенниске, Лиз спустилась в столовую, застав папу – Теодора Стэдлера – за поеданием сэндвичей. Она поморщилась, ощутив стойкий запах жареных яиц и бекона. Несмотря на то, что папа был шеф-поваром единственного ресторана в Лостшире, дома он предпочитал готовить без изысков.

– Доброе утро, – промямлила Лиз, скривившись, когда желток, лопнув, оставил ярко-желтый след на папиных залихватских усах.

Папа промокнул их салфеткой и отложил сэндвич на тарелку:

– Доброе утро, милая. Что ты будешь? – поинтересовался он и на всякий случай уточнил: – Или ты не ешь? Я никак не могу запомнить расписание твоего интервального голодания. Ты уверена, что тебе это надо?

Лиз опустила красноречивый взгляд на стеклянную столешницу, через которую проглядывался округлый папин живот.

– К сожалению, у меня и твои гены тоже. Ограничусь батончиком и молоком.

Если бы Лиз могла выбирать ДНК, она бы попросила ученых поменять генетический код, чтобы тот соответствовал маминому. Молекула в молекулу. Ее мама – Маделен Бэйли – была воплощением идеала. Лиз была уверена – встань они рядом, сошли бы за сестер, но никак не за мать и дочь.

Но они не могли встать рядом.

Лиз узнала подробности о семейной трагедии, когда ей было шесть. Школьная учительница постоянно укоряла Лиз за то, какие у нее были неаккуратные хвостики или когда она приходила в школу с кривой челкой. Она всегда стыдила ее:

– Элизабет, посмотри на себя! У тебя такие красивые волосы, а ты постоянно ходишь лохматая! Неужели твоя мама не видит, какой неопрятной отправляет тебя в школу?

И она не видела. Потому что Маделен Бэйли так и не вышла замуж за Теодора Стэдлера. Промучавшись в маленьком городишке три года, она решила возобновить карьеру модели, и уехала в Лондон воплощать мечты. Папа, однако, долго не говорил об этом Лиз, каждый раз выдумывая причины, по которым маме пришлось уехать.

Он был убит горем. Лиз помнила это очень хорошо, потому что уход мамы стал самым ярким событием ее детства. Он удрученно повторял, что мама скоро вернется, но она не возвращалась. Даже когда Лиз поняла, что мама не вернется, он все равно повторял и повторял это, словно обнадеживал самого себя, что Маделен скоро появится и возьмет заботы о Лиз на себя.

Папа мог приготовить тридцать блюд из индейки, но что делать с маленьким ребенком он понятия не имел. В особенности он не справлялся с волосами. Каждый раз, когда папа садил впереди себя маленькую Лиз и брал в одну руку расческу, а во вторую – нежные золотистые локоны, он со страдальческим видом издавал тяжелый вздох, будто ему предстояло разгадать шифр древнего манускрипта. Он начинал с самых лучших намерений: хотел сделать аккуратные хвостики по бокам или заплести косичку. Но каждый раз все заканчивалось одинаково – спутанные пряди, расстроенные нервы и недовольный комментарий из зеркала:

– Ну папа, я же не могу так идти в школу! – жалобно говорила Лиз, глядя на свое отражение. Ее глаза к тому моменту были красные и опухшие из-за слез – папа сильно дергал ее за волосы.

– Лиззи, я стараюсь, честное слово, – оправдывался Теодор, растерянно крутя в руках заколки для волос. – Но у твоих волос свой характер, а у меня – две левые руки.

– Ты не стараешься! – обвиняла его Лиз.

– Дочка, посмотри на мои волосы, – он проводил свободной рукой по коротким темным волосам, которые, стоило им отрасти на лишний сантиметр, торчали в стороны как у пугала и не поддавались никакой расческе. – Легче было научиться шинковать овощи с повязкой на глазах, чем заплетать косички.

Иногда, чтобы не доводить дело до слез, папа пытался превратить неудачу в шутку.

– Знаешь, – говорил он, сооружая кривой хвостик где-то сбоку от макушки. – Так гораздо моднее. Парижские стилисты назвали бы этот стиль «утренний вихрь».

Лиз закатывала глаза и, скривившись, терпела. У нее просто не было выбора. А иногда, особо обижаясь, шла в школу с распущенными волосами, которые весь день путались и превращались в колтуны. Учительница ворчала, а папа по вечерам сидел рядом с ней, терпеливо распутывая пряди, поглаживая ее по голове и извиняясь.

Он искренне старался. Хотя хвостики и косички у него не получались, он компенсировал это другими вещами. Повара ресторана лично собирали для Лиз школьные ланчи. А истории про кухню, которые он рассказывал перед сном, наполняли ее фантазии ароматами пряностей и были лучше любых сказок.

Но когда папа в очередной раз пообещал Лиз, что ее мама вернется, она покачала головой с не по годам осмысленным взглядом:

– Не вернется. У всех в школе есть мамы, кроме Ксавьера. У него нет мамы, потому что она умерла. Моя мама тоже умерла? Поэтому она не возвращается?

И тогда папа не выдержал и рассказал шестилетней Лиз всю правду. Правду о том, что мама бросила их ради дефиле и съемок.

Спустя неделю после этого разговора мама впервые прислала для Лиз открытку – из Санта-Моники. Вторая была из Прованса. Мама присылала открытки из разных уголков мира, куда ее заносила бурная карьера модели. Лиз бережно хранила каждую из них в жестяной коробке из-под овсяного печенья с шоколадной крошкой. На открытках всегда был короткий текст, чуть больше, чем «люблю» и «скучаю». Мама писала о том, как хорошо идет съемка, как красиво море или какой вкусный круассан она ела в маленьком кафе. Но никогда не упоминала, что собирается вернуться.

Она редко звонила и еще реже присылала фото с модных показов. Когда ее карьера модели завершилась, Лиз лелеяла надежду, что мама найдет время, чтобы приехать в Лостшир. Хотя бы ненадолго. Но мама начала строить новую карьеру – модельного кастинг-директора. У нее снова начались поездки, из которых она присылала открытки и небольшие подарки.

Лиз не знала, где живет мама, не знала ее номера телефона (она постоянно их меняла) и адреса электронной почты. Она не могла с ней связаться – только ждать, когда мама снова о ней вспомнит. И порой злиться на то, что мама этого не делала.

Став старше, Лиз поняла, что мама не была злодейкой, как иногда ей хотелось думать в детстве. Маделен просто выбрала жизнь, которая ей подходила, даже если она не включала семейный очаг.

Спустя еще пару лет, Лиз осознала другую вещь – им с папой и вдвоем хорошо жилось. Она больше не цеплялась за призрачный образ матери и не ждала, что они когда-нибудь встретятся.

Лиз любила папу. Даже с плохим набором генов.

– Ты уверена, что не хочешь нормально позавтракать? – голос папы вывел ее из мыслей. Он уже доедал второй сэндвич и выглядел довольным.

Лиз пожала плечами:

– Если только ты не можешь приготовить что-то, что не будет пахнуть, – она поморщилась, снова улавливая запах бекона.

Папа усмехнулся:

– Еда без запаха – это скучно. Мне грустно смотреть, как ты давишься этим прессованным овсом.

– Это злаковый батончик, – напомнила ему Лиз и скользнула равнодушным взглядом по открытке с изображением пирамид. Папа положил ее на середину стола, прижав один уголок салфетницей. Он всегда клал новые открытки на видное место, чтобы они случайно попадались на глаза Лиз. Раньше она приходила от них в восторг, словно Санта пробрался в дом и оставил подарок задолго до Рождества. Вот только она уже не маленькая девочка, которая гордилась и хвасталась тем, что ее мама – звезда модельного бизнеса.

Теодор перехватил взгляд Лиз. Его губы дрогнули в легкой улыбке.

– Мама сейчас организовывает съемку в древнеегипетском стиле. Я ей рассказывал о неделе Клеопатры в твоем школьном клубе, она вдохновилась этой идей.

Лиз пожала плечами, не притронувшись к открытке:

– Понятно.

– Она обещала прислать тебе масляные духи с базара в Шарм-эль-Шейхе. Говорит, что…

Лиз перебила, отрезав:

– …что они оставляют масляные следы на одежде. Если ты хочешь тратить на мой гардеробеще большеденег, то я приму подарок.

Стушевавшись, он пробурчал:

– Обойдемся без духов… Я передам маме, чтобы присмотрела другой подарок.

– Не нужно, – фыркнула она.

Папа взволнованно свел брови к переносице:

– Ты больше не складываешь мамины открытки в коробку?

– Они мне не нужны, – повела плечом Лиз, наливая в стакан молоко. – Как и ее подарки. Это тоже можешь передать. И больше не подсовывай мне ее открытки в комнату. Мне уже надоело просить горничную вернуть их тебе. Подсунешь еще одну, и я пожертвую всю коробку в школьный клуб по скрапбукингу.

– Раньше ты была рада новостям от мамы.

Лиз закатила глаза:

– Раньше я была ребенком. Сейчас мама уже неактуальна.

Он понимающе опустил взгляд на тарелку:

– Ты злишься на нее?

Этот разговор начал порядком раздражать Лиз.

– Как можно злиться на того, кого нет в твоей жизни? Я не злюсь и не обижаюсь. Мне все равно на нее. У меня нет мамы. А у тебя жены. Пап, давай закроем эту тему. Если начинать день с негативных эмоций, то это может привести к раннему появлению морщин. Мы и без этой женщины прекрасно живем. Посмотри! – она развела руки, не отрывая локтей от столешницы.

Папа еще раз промокнул усы и растерянно осмотрелся, прислушиваясь к тишине их двухэтажного дома, расположенного в новой части Лостшира. Дома здесь были современными и невыразительными, с однотипными фасадами из белого кирпича и серой черепицы. Вся улица напоминала идеально выстроенную декорацию для фильма о пригородной идиллии. Узкие тротуары, выложенные гладкой брусчаткой, тянулись вдоль аккуратно подстриженных газонов, где иногда виднелись пестрые клумбы. Каждый дом имел одинаковую серую дверь с миниатюрной табличкой для фамилии.

На углу улицы стоял одинокий ларек с журналами и кофе на вынос, куда каждое утро приходили жители за своим латте и свежей прессой. По субботам возле него собиралась небольшая очередь – местные любили покупать лостширскую газету, чтобы узнать, кто из соседей попал в раздел «Новости общества».

Над крышей дома Стэдлеров возвышались три монументальных тополя – остаток старого городского леса, который некогда покрывал эту часть Лостшира. Когда ветер шевелил их листья, казалось, что сами деревья шептали о том, как изменилась эта улица за последние годы. Ее облик стал строже, аккуратнее, но и менее душевным. Лиз не особенно задумывалась о таких вещах, хотя иногда, наблюдая за деревьями из окна своей комнаты, чувствовала необъяснимую тоску. Она списывала это на недостаток света – тополя мешали солнечным лучам проникать в ее уютную спальню на втором этаже.

Соседи редко заходили друг к другу – здесь царила атмосфера молчаливого согласия, где дружелюбные кивки заменяли долгие разговоры. Единственным исключением была миссис Портер из дома напротив, которая часто хлопала своими черными ставнями и качала головой при виде подростков, гоняющих на велосипедах по улице, бормоча им в след все, что она о них думала. Чаще всего это были проклятия и ругательства.

В остальном жизнь в новой части Лостшира текла неспешно и размеренно, идеально подходя отцу Лиз, но не для нее самой.

Лиз любила быть в центре внимания.

– А где мисс Паломо? – вздернул брови папа. – Я не видел ее уже пару дней… Или больше?

– Больше, – подтвердила Лиз, допив молоко. – Ты разве не заметил, что полотенца в ванной не меняли больше недели?

– Не заметил, – признался папа. – Так что случилось с нашей домработницей?

– Горничной, – поправила его Лиз. Ей нравилось называть помощников по дому, которых нанимал папа, на аристократичный манер.

– Лиззи? – поторопил ее с ответом папа.

Она фыркнула:

– Я ее уволила. Она не умела гладить одежду, не оставляя стрелок.

Папа устало потер переносицу и выдохнул:

– Это уже пятая за полгода…

– Я не виновата, что никто из них не хотел работать! – заявила Лиз, перебросив за спину волосы, которые спускались ниже талии.

– Значит, сегодня я снова подам заявку в агентство по подбору домашнего персонала. Надеюсь, меня еще не добавили в черный список.

– Заодно оставь заявку на экономку.

– А чем тебя не устраивает миссис Ваттано? – изумился он.

Лиз нахмурилась:

– Например, тем, что она вчера собрала вещи и уволилась без предупреждения. Она даже не дала нам неделю на то, чтобы подыскать новую сотрудницу! И ты ее внукам, папа, еще дарил подарки на Рождество… Какое невежество!

Папа нервно дернул себя за ус. Он делал так довольно часто, и Лиз всегда удивлялась, как он еще не ощипал себя.

– И почему же миссис Ваттано уволилась?

– Потому что она не в состоянии справиться с простейшими задачами, – скривилась Лиз и взяла в руки опустевший стакан. – Я ее столько месяцев просила покупать соевое молоко без сои, и она каждый раз осмеливалась меня ослушаться. И так во всем!

– Соевое молоко без сои? – папа выразительно выгнул бровь и кашлянул, будто поперхнулся. – Милая, с таким подходом нам придется разделить между собой домашние обязанности.

Лиз, растопырив музыкальные пальцы, продемонстрировала тыльные стороны своих рук:

– Не с этим маникюром! Я не хочу, чтобы в мои семнадцать у меня была красная сухая кожа, как у посудомойки. – Она вскочила из-за стола и подхватила сумку: – Мне пора. Внесешь пожертвование моему клубу?

– Опять?! – вырвалось у Теодора.

– Последний раз я просила об этом две недели назад. Сейчас мы поднимаем серьезные темы на заседаниях, твоя спонсорская помощь нужна как никогда.

Он страдальчески поморщился:

– А твой клуб не хочет разобрать на повестке дня вопрос экономии?

– Папа! – капризно вскрикнула Лиз, перейдя на ультразвук. – Я основатель и Президент «Лаборатории стиля», я не могу подвести всех этих несчастных девушек, они просто не смогут без моего руководства! Кто научит их сочетать балетную пачку с милитари или, упаси боже, скажет, что нельзя выходить из дома в уггах? Это же не просто клуб, это миссия, папа! Мы спасаем мир от безвкусицы. И если ты не хочешь внести свою лепту в эту благородную борьбу, я подумаю, как компенсировать твое отсутствие поддержки… может быть, заменю семейные ужины на вечера в «Тыквенном фонаре». Там как раз тестируют здоровое меню. В твоем ресторане оно бы тоже не помешало. Ты портишь статистику, увеличивая процент людей с ожирением.

Папа глубоко вдохнул, чтобы собраться с мыслями и подобрать ответ, но Лиз уже выскользнула из столовой, оставив за собой легкий шлейф масла камелии и сарказма.

Он прошел следом за ней, попутно доставая бумажник. Вытащив несколько купюр, он протянул их Лиз в надежде, что эта сумма ее устроит.

Лиз довольно улыбнулась и убрала купюры в замшевый кошелечек.

– Я знала, что ты сделаешь правильный выбор! «Лаборатория стиля» обязательно повесит на стену рамочку с благодарственным письмом.

– Там их, должно быть, уже перевалило за сотню, – пробормотал Теодор.

Не слушая его, Лиз встала на цыпочки и, как всегда перед уходом, чмокнула папу в щеку, чувствуя соленый привкус кожи и колючую щетину, а затем выскочила за дверь.

На улице было по-утреннему прохладно. Лиз втянула голову в плечи, прокручивая в голове слова, которые скажет на заседании клуба. Это был ее способ уверенности – продумывать, что сказать. На углу улицы рядом с ларьком ветер взметнул ее волосы, и какой-то парень из школы задержал на ней взгляд, ожидая свой кофе. Не в первый раз Лиз почувствовала в себе что-то особенное. Ведьма не ведьма, но она точно не была обычной девчонкой.

Она пересекла перекресток и смерила снисходительным взглядом старшеклассников, набившихся в поддержанную «Hyundai i10» с грязью на бампере и посигналивших ей в след. Они считали, что если приезжать в школу на машине, то это автоматически сделает их популярными. В особенности Лиз смешили парни, которые крутили на пальце брелок старого отцовского автомобиля и ожидали вокруг себя очередь из девушек. Нет, иногда, конечно, такое случалось, если машина была не слишком старая, а парень – привлекательным. Но Лиз следила за тем, чтобы в эту очередь не затесался никто из ее клуба, чтобы не подорвать свой авторитет.

– Запасть на парня, которому папочка отдал свою старую машину – моветон и дурновкусие, – наставляла она членов клуба. – Мы должны дать клятву, что не станем так низко пасть и марать свое достоинство грязью из-под колес какого-нибудь Пежо. Что мы говорим пижонам на Пежо? Не в этой жизни!

В «Лаборатории стиля» существовал целый свод правил. Каждая участница клуба должна была строго соблюдать его, иначе рисковала быть исключенной из списка «стильных». Лиз напоминала об этом каждую неделю, держа в руках изящный блокнот со стеклянной закладкой в форме листка. На первой странице красовалась надпись: «Лаборатория стиля: руководство к совершенству». Этот блокнот был одновременно уставом, дневником и, по мнению Лиз, священной книгой клуба.

В «Лаборатории стиля» собрались самые разные девушки, каждая со своим уникальным шармом, но без твердого руководства Лиз они, как она считала, блуждали бы в модных дебрях. Среди них была Саванна Флинн – дочь владельца местного автосалона, обожающая меховые аксессуары, несмотря на все упреки Лиз, что меха – это пережиток прошлого.

– Мы не дикари, Саванна, – упрекала ее Лиз, подавая пример эко-стиля с сумкой из переработанной кожи.

Была и Дженна Дормер, одержимая винтажной модой. Она постоянно приносила на встречи свои находки из местного секонд-хенда, утверждая, что каждая вещь имеет душу. Лиз относилась к этому снисходительно:

– Главное, чтобы эта душа не пахла нафталином, Дженна.

Но особенно отличалась Клэр Фитцжеральд, которая недавно (по меркам Лостшира) переехала из Манчестера и обладала смелым чувством стиля, которое иногда даже превосходило идеи Лиз. Клэр была красива и любила привлекать к себе внимание, ради этого она даже прошла прослушивание и получила главную роль в школьном спектакле. Несмотря на это, Лиз держала Клэр близко, ведь конкуренция всегда держит в тонусе.

– Пусть лучше Клэр станет моей правой рукой, нежели создаст свой клуб, – пояснила она Ксавьеру, когда тот задался вопросом, для чего принимать в «Лабораторию стиля» новенькую, которая раздражала Лиз одним своим присутствием. И в особенности сумкой-тоут из последней коллекции «Miu Miu».

Лиз пережила алгебру, испанский и историю, не забыв сделать комплимент миссис Эпплби, а точнее ее платку, на котором была изображена карта Европы в Средние века. Лесть легко срывалась с ее губ с коралловым блеском, помогая заработать дополнительные баллы по истории. К сожалению для Лиз, этот подход работал только в отношении миссис Эпплби, других учителей сложно было подкупить лживыми любезностями.

Ровно в половине первого, минута в минуту, Лиз вошла в бывший кабинет игры на духовых инструментах. Заседания клуба «Флейты и тромбона» просуществовали всего два месяца, пока вконец не достали директора – мистера Мензиса, – чей кабинет располагался прямо напротив.

За этот кабинет с ярусными деревянными полками, на которых стояли футляры для инструментов, разгорелась нешуточная борьба между несколькими школьными клубами. В итоге Лиз смогла заручиться поддержкой директора, пообещав, что «Лаборатория стиля» будет не просто клубом, но и гордостью школы. Ее уверенность и дар убеждения подкрепил отец, выступавший меценатом старшей школы Лостшира.

Однако, из-за острой нехватки кабинетов, мистер Мензис подселил к «Лаборатории стиля» еще один клуб, который Лиз ненавидела всей душой.

«Лаборатория стиля» занимала кабинет в понедельник, среду и пятницу, а «Лостширские ведьмы» пользовались им во вторник и четверг. Это вызвало немало неудобств для Лиз, ведь «ведьмы» оставляли после себя беспорядок, который, по мнению Лиз, противоречил любым нормам эстетики.

Кабинет был просторным, с высокими потолками и большими окнами, которые выходили на школьный дворик. Пол, застеленный темным паркетом, иногда скрипел, но на это можно было закрыть глаза. На одной из стен висела доска, украшенная нотами из фольги – остатками прошлого клуба. Лиз решила оставить ее и превратила в «Доску вдохновения», где размещались цитаты дизайнеров, вырезки из модных журналов и эскизы членов клуба.

Однако Лиз мечтала переделать кабинет. Она представляла его в светло-розовых тонах с бархатными креслами и элегантными столами, которые заменили бы неудобные старые парты. Ближе к окну она хотела поставить зеркало в золотой раме, чтобы члены клуба могли видеть результат своих модных экспериментов. К сожалению, пока бюджет не позволял этого сделать, а мистер Мензис строго-настрого запретил любые значительные изменения.

Войдя в кабинет после «ведьм», Лиз обнаружила на столе кучу обгоревших свечей – и это несмотря на запрет директора об использовании свечей в стенах школы! – и странный, слегка сладковатый запах, который «ведьмы» объясняли ароматерапией. Лиз, брезгливо сморщившись, провела рукой по поверхности стола, на которой остался слой воска, и прошипела:

– Этот кабинет должен быть символом утонченности, а не фоном для… ведьминых обрядов.

Она тут же отправила в чат клуба сообщение:«Завтра после уроков собираемся на генеральную уборку. Я не позволю «ведьмам» разрушить эстетику нашего святилища!».

Конечно же, в уборке Лиз участвовать не собиралась. Но кто-то должен был руководить процессом. Она чувствовала себя хозяйкой положения.

Кабинет мог быть несовершенным, но для Лиз он стал настоящим убежищем – местом, где правила красота и стиль, несмотря ни на что.

Вскоре после отправки сообщения в кабинете клуба собрались его члены, рассевшись на стульях, которые Лиз забрала из школьной библиотеки. Она придирчиво осмотрела своих подопечных, как она называла про себя членов «Лаборатории стиля».

– Саванна, – прищурилась Лиз, глядя на едва различимый след от томатного соуса в уголке рта. – Ты опять ходила на ланч?

– Нет, – испуганно покачала головой она, выдавая себя тем, что тут же облизнула губы, стирая улики.

Лиз скрестила руки на груди:

– Когда ты успела? Ела прямо в коридоре по дороге на заседание? – она разочарованно цокнула. – Я же ради вас и ваших фигур провожу собрания во время обеденного перерыва! Что ж, придется снова внести в план лекцию о правильном и здоровом питании.

Она смерила Саванну красноречивым взглядом и отошла к доске.

Сегодня на повестке дня была тема «Анатомия идеального гардероба». На доске, украшенной вырезанными из журнала картинками, красовалась схема: от базовых вещей до аксессуаров.

– Начнем, дамы, – начала Лиз, хлопнув руками, чтобы привлечь внимание. – Надеюсь, вы все помните наше правило: базовый гардероб – это основа стиля. Сегодня мы составим личные капсулы для каждой из вас. Да, Дженна, даже для тебя, с твоей любовью к ретро. Это будет вызов для меня, но я люблю вызовы. И, Дженна, сожги этот жакет, вокруг него ореол моли.

Заседание началось, и кабинет наполнился тихим гулом обсуждений. Лиз обходила ряды, выслушивая вопросы и раздавая советы, отмечая про себя, что этим девушкам остро нужны ее наставления. Она считала, что давала им их с избытком, а взамен получала верность и признание.

«Лаборатория стиля» была для Лиз не просто клубом. Это была первая ступень к чему-то большему, чему-то великому. Ведь она всегда знала, что рождена для того, чтобы блистать и править.

Когда работа была завершена, Лиз вышла на школьный двор, где к ней подошла Клэр с ослепительной лицемерной улыбкой.

– Знаешь, Лиз, иногда мне кажется, что ты могла бы управлять всем Лостширом, если бы захотела, – заметила она, поправляя и без того идеально сидящий бархатный ободок.

– Только если мне предоставят полный контроль над бюджетом, – отозвалась Лиз, отвечая на откровенную лесть любезной улыбкой.

– Видела комментарий к твоей фотографии, – на распев произнесла Клэр. Лиз посетила мысль – а не ее ли правая рука скрывалась за фейковым профилем? – Тебе не кажется, что это написал кто-то из «Лостширских ведьм»?