Текст книги "Таро на троих (СИ)"

Автор книги: Анна Есина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Глава 16

Я проснулась не от солнечного луча, пробравшегося сквозь занавески, и не от тихого бурления городской суеты за окном – меня разбудил аромат. Сначала едва уловимый, он постепенно заполнил комнату, обволакивая теплом и нежностью: запах свежеиспечённых блинчиков, пропитанных сливочным маслом, сладковатый шлейф ванильного сахара и густой, насыщенный дух горячего какао с лёгкой ноткой корицы. Я приоткрыла глаза, увидела Тёму – он стоял у кровати с подносом в руках, улыбаясь так, что, казалось, вывихнет челюсть. На подносе дымились блинчики, сложенные горкой и украшенные свежими ягодами, рядом притаилась маленькая ваза с букетом из наспех сделанных цветов из салфеток, а чашка какао источала пар. Он поставил поднос мне на колени со словами:

– Ты безбожно храпишь, пришлось сбежать от тебя на кухню.

Швырнула в него искусно сделанной розочкой.

– Хамло какое, я вообще сплю, как мышка.

Обменялись влажными поцелуями, от которых всё под одеялом пробудилось к жизни и потребовало повторения ночных фокусов. Трюки от иллюзиониста, слыхали про такое? А я прочувствовала каждый на себе.

С трудом оторвалась от его порочного рта. Тут же пихнула в себя блинчик, жадно заела горстью ягод и запила обжигающе горячим какао.

– Хоспади, ты и готовишь обалденно вкусно, – простонала в полную силу и целиком зажевала ещё один блин. – Признавайся давай, ты не человек, а долбанный искусственный интеллект из будущего.

– Почти угадала, – он присел рядом, обмакнул аппетитный кругляш в какао и с наслаждением откусил кусочек. – На самом деле блинчики – это единственное, что я умею готовить.

– И это уже больше того, чем одарена я.

– По-моему, у тебя масса других талантов. Хочешь, разрекламирую тебя по телику? Твой племянник вчера пояснил, что это самый удачный пиар-ход.

– И на что пойдёт акцент?

– М-м, я мог бы описать, какая ты гибкая и как очаровательно морщишь носик, когда кончаешь, а ещё описать в деталях, какой юркий у тебя язычок и как глубоко ты можешь взять член.

Не переставая молоть пошлости, он забрался рукой под одеяло, нащупал то самое местечко, которое острее всего реагировало на его слова, и скользнул внутрь двумя пальцами.

– Об этом не стоит распространяться, я думаю, – поддержала пустой разговор, живо переставила поднос на пол и за плечи притянула Тёму к себе, ногами спихивая с себя одеяло. – Готова заплатить тебе за молчание.

– Это в какой же валюте?

Он забрался на меня сверху, не переставая пальцами доводить до исступления.

– Войди и узнаешь.

– На всю длину?

– Да, боже. И не вздумай щадить.

– Как скажешь. Так тебе нравится?

– Очуметь. Ты читаешь мысли.

– Нет, просто хочу того же. Открой рот пошире. Хочу трахать его пальцами.

И всё то же самое, что почти уничтожило мои понятия о стыде ночью, повторилось при свете дня. Я уползала от этого ненасытного сексоголика в ванную, пробовала запираться в рабочем кабинете, но мы неизбежно оказывались тесно соединены. Он брал меня во всех мыслимых позах, а в немыслимых ещё и заставлял кончать.

Я смеялась и плакала, раздражалась и покатывалась со смеху, любовалась им, как шедевральным произведением искусства, и тайком щипала себя за запястье. Я умру, если всё случившееся окажется лишь сном.

К шести вечера лимит моего тела оказался исчерпан. Я упала лицом в Тёмкину грудь и простонала:

– Пристрели меня, друже, но я больше не могу.

– Слабачка, – мягко пожурил он и шлёпнул по попе. – Мы даже не распечатали все твои прелести.

– Фу, пошляк.

– Эй, я искренне признался, что имею на тебя долгосрочные планы.

– Ага, ещё вчера, когда балаболил, мол, без женитьбы ни-ни.

– Тогда бартер: ты мне свою попку, – он извернулся ужом и цапнул меня за ягодицу. Ой, даже не отреагировала, пускай хоть сожрёт целиком, я в ауте. – А с меня кольца на все десять пальцев.

– С бриллиантами?

– Да хоть с двумя.

– Оу, кто-то забыл упомянуть бабку-миллионершу, которая оставила в наследство неподъёмный сундук с деньгами?

– Это ты о моём пижоне-братце?

– А он что, баснословно богат?

– Самую малость. Так что, есть у тебя смазка?

– Иди ты в ж... В смысле, отвянь!

– Классическое динамо. И какой смысл мне на тебе жениться?

Вот же балабол, ё-моё. Вовек не переслушаешь. С нежностью поцеловала диковинную татуировку на груди: сплетение лепестков, стебли какие-то замысловатые, нераспустившиеся бутоны. Они так оживляли его тело. Показывали всю внутреннюю суть: затаённые мечты и нерастраченная сила, извилистый жизненный путь и стойкость. А ещё я уловила намёк на тонкую, чувственную натуру, способную к глубокой эмпатии и преображению. Это не просто декоративный узор, а визуальная метафора: в нём читается стремление к расцвету, несмотря на препятствия, бережное хранение сокровенного и вера в то, что даже нераспустившиеся почки однажды станут цветами. Такой рисунок на теле выдаёт человека, который осознаёт свою многогранность и не боится показывать уязвимость как часть внутренней красоты, которая дополняет визуальное совершенство.

Мамочки, этак я по уши влюблюсь в циркача. Во перспектива-то! Подставная гадалка и иллюзионист, да мы просто созданы друг для друга.

– О чём задумалась? – проворковал мне на ушко Тёма.

– Поесть бы чего.

– Давай закажем что-нибудь. Или айда к брательнику? У него сегодня день рождения. Побликуем пару часиков среди сливок общества, набьём пузо деликатесами.

– Ты серьёзно что ли?

– А почему нет? Мне на этой зевотной тусовке всё равно надлежит появиться, родной брат, как-никак. Первый солидный юбилей.

– Сколько ему?

– Тридцатник жахнул, но на деле он раз эдак в десять старше. Душный, что мой дед по материнской линии. Брюзга в самом скверном понимании этого слова.

– И зачем тебе я на празднике жизни?

– Как зачем? Представить скучной компашке свою девушку, побесить родственничка – оторвёмся по полной, обещаю, что будет весело.

Он приподнял моё лицо за подбородок, мягко поцеловал, потом игриво лизнул нос и губы.

– Ну же, Стась, составь мне компанию. Не хочу отлипать от тебя даже на секундочку. А на обратном пути заскочим в аптеку за лубрикантом, – он хитро подмигнул.

– Вот ты заноза, а?! Все мысли об одном месте, – хлопнула его ладошкой по груди.

– Знала бы ты, как аппетитно выглядит это место. Я готов кончить от одной мысли, что доберусь до тебя. Чувствуешь? Уже хочу тебя, а мы только на стадии разговоров.

– Извращуга.

– Сползай ниже, порадуешь меня своими губками.

– И не подумаю, – показала ему язык.

– И им тоже, сладкая. Давай-давай, – он пихнул меня в макушку и всё-таки добился своего.

Когда такси остановилось у кованых ворот, я невольно задержала дыхание. Дом именинника по имени Светозар возвышался в глубине старинного сада, словно сошедший со страниц исторического романа. Двухэтажный особняк из тёмного кедра с резными наличниками и стрельчатыми окнами выглядел одновременно сурово и изысканно. Крыльцо поддерживали массивные колонны, а над входной дверью красовался каменный герб – стилизованный меч в обрамлении дубовых листьев.

Хозяин сам открыл дверь. Я-то приготовилась увидеть степенного английского дворецкого или, на худой конец, лакея в ливрее, а вместо этого нос к носу столкнулась с самим властителем поместья.

В строгом сюртуке угольного цвета, с безупречно зачёсанными назад светло-русыми волосами, он напоминал аристократа позапрошлого столетия. Его движения были неторопливы, почти ритуальны – так жрец совершает обряд приветствия.

Внешняя схожесть с братом была налицо. Те же идеальные черты, выверенные пропорции, та же разящая наповал красота падшего ангела. Разнились лишь рост и комплекция. Блондин казался куда мощнее и возвышался надо мной на целую голову.

– Добро пожаловать, – произнёс он с едва уловимым поклоном, и в голосе звучала та особая старомодная вежливость, которая нынче встречается лишь в старинных книгах.

Меня повело. Колени подогнулись, и что-то склизкое колыхнулось в животе. Голову даю на отсечение, что уже слышала этот голос раньше. И льдисто-голубые глаза, что смотрели на меня с интересом, тоже мерещились где-то. Я будто видела в них прежде своё отражение.

– Здраве буде, боярин! – выскочил из-за моей спины Тёма и навалился на брата с медвежьими объятьями. – С именинами тебя! Знакомься, это моя девушка – Стася. Стась, это мой брательник, Светозар. Можешь звать его Светиком, он не осерчает! А кто это у нас в гостях?

Шумно распевая не то победоносный марш, не то патриотический гимн, Тёма умчался вглубь дома, оставив меня на попечение родственника.

Переступив порог, я оказалась в просторном холле, где время словно остановилось лет сто назад. Пол выложен крупной метлахской плиткой с геометрическим узором, а под потолком, украшенным лепниной, висела кованая люстра с восемью рожками, каждый из которых был увенчан имитацией свечи.

Вдоль стен тянулись витрины из тёмного дуба, за стеклом которых покоились мечи, кинжалы и шпаги разных эпох. Некоторые клинки отливали синевой дамасской стали, другие были украшены золотой насечкой. На специальных кронштейнах висели латные перчатки и наручи, а в углу примостился полный рыцарский доспех, отполированный до зеркального блеска.

– Это моя коллекция, – пояснил Светозар (Зар... мне почему-то отчаянно хотелось звать его именно так, словно мы были знакомы с незапамятных времён), заметив мой восхищённый взгляд. – Каждый предмет прошёл через мои руки. Я не просто реставрирую – я возвращаю им душу.

– Так вот чем вы занимаетесь! Восстанавливаете оружие?

– Я потомственный реставратор, – чинно заговорил он и между тем неотступно следовал за мной по пятам. – Мой дед работал с музеями Европы, отец восстанавливал доспехи для королевских коллекций. Я учился в Венеции – там до сих пор есть мастера, которые куют сталь по средневековым технологиям. Сейчас сотрудничаю с частными коллекционерами: привожу в порядок раритеты, иногда читаю лекции о холодном оружии. Живу скромно – весь заработок уходит на материалы: дамасскую сталь, кожу для перетяжек, старинные заклёпки.

Насчёт скромности он слукавил, конечно. Окружающий меня интерьер можно было описать любыми словами, но только не равнять с умеренностью в денежных тратах.

– А семья у вас есть? Супруга, дети? – Я мысленно попыталась вписать свою сестру и её пострелят в эти хоромы, нашпигованные саблями и томагавками, и улыбнулась плачевному результату.

– Семья? – переспросил Зар так, словно впервые в жизни примерил на себя этот статус. – У нас в роду все одиночки – говорят, что эта работа требует полной отдачи. Мой брат – исключение из правил, которое лишь подтверждает нашу обособленность от остального мира.

О как завернул! Даже не нашлась с ответом.

Из холла мы попали в комнату, напоминающую рабочий кабинет. Особое внимание в ней привлекал рабочий стол у окна – массивный, из мореного дуба, с инкрустацией в виде геральдических лилий. На нём в идеальном порядке располагались инструменты: миниатюрные молоточки, лупы в латунных оправах, баночки с полировочной пастой. Рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплёте – судя по всему, средневековый трактат по оружейному делу.

– Вы, должно быть, удивляетесь, почему я выбрал именно это место для жизни, – словно прочитав мои мысли, произнёс Зар, подводя меня к окну. – Иркутск – город с богатой военной историей. Здесь пересекались торговые пути, здесь ковались судьбы. Этот дом... он словно хранитель памяти.

За окном раскинулся сад: дорожки, вымощенные булыжником, заснеженные кусты в форме звериных фигур, старинный фонтан с каменным грифоном. В сумерках всё это приобретало почти мистический оттенок, будто мы перенеслись в иное время.

Залюбовалась видом и не расслышала мягкой поступи шагов. Я как раз вглядывалась вдаль, чтобы рассмотреть законсервированный на период холодов фонтан, а когда сфокусировалась на своём отражении в оконном стекле, заметила позади хозяина дома. Он стоял почти вплотную, непозволительно близко. Голова склонена над моей, руки едва ли не касаются моих локтей... Да что происходит? Он меня обнюхивает что ли?

Резко развернулась на пятках, вскинула голову и пошатнулась. Он смотрел очень внимательно. Дышал часто и отрывисто, как человек, давший своему телу нешуточную нагрузку. Широкие крылья прямого носа раздувались, между приоткрытыми губами то и дело проскальзывал розовый кончик языка. Жемчужины зубов сковывали внимание. Задумалась, а каково ощутить их касание на своей шее? Или запястье?

– Нас ждут гости, Станислава, – вежливо напомнил он, и гипнотический морок схлынул.

Ужин сервировали в столовой – помещении с высоким потолком и стенами, обшитыми дубовыми панелями. Стол был накрыт белоснежной скатертью, на которой поблёскивали серебряные приборы и хрустальные бокалы. В центре возвышалась композиция из сухих трав и кованых элементов, напоминающих фрагменты доспехов.

Зар сам разливал вино – выдержанное, из личных запасов. Его манеры за столом были безупречны: ни одного лишнего движения, ни одного резкого жеста. Он говорил мало, но каждое его слово звучало весомо, будто чеканилось из металла.

Меня представили гостям как девушку Тёмы и усадили рядом, а он уже шёпотом познакомил с присутствующими. Во главе стола, естественно, сидел Зар, далее расположились мы с Тёмой, а напротив, по левую руку от именинника, находилась колоритная парочка: светловолосый и голубоглазый парень лет тридцати с пирсингом на лице и руками, цветными от татуировок, и розовощекая шатенка, пухленькая, что пирожок, и невероятно привлекательная. Тёма назвал их Сёмой и Гелей.

Рядом с ними хохотала ещё более яркая блондинка с лицом топ-модели, единственная из всех, кто принарядился в блистающее всеми огнями вечернее платье. Её звали Кира, а за плечо её обнимал статный русоволосый (попахивает снобизмом и предрассудками, их всех подбирали по цвету волос, что ли?) мужчина лет сорока. Пшеничные патлы у него были собраны в хвост, а белоснежный воротничок и строгий костюм как бы кричали о внушительных связях в бизнес кругах. Его величали Игнат. На прочих Тёма махнул рукой и буркнул:

– А это так, массовка. Я сам их вижу второй раз в жизни.

– Знаете, – вдруг произнёс Зар, поднимая бокал, – каждое оружие имеет свою историю. Как и каждый человек. Иногда нужно лишь внимательно присмотреться, чтобы увидеть за внешней оболочкой истинную суть.

В этот момент я особенно остро ощутила, насколько этот дом – не просто жилище, а настоящее святилище. Здесь каждая деталь была продумана, каждый предмет имел значение. Даже воздух, казалось, пропитан духом веков – не затхлым, а благородным, как аромат старого пергамента или полированного дерева. И почувствовала себя неловко.

Странные гости, чудаковатый хозяин, присмиревший и явно заскучавший Тёмка. Все эти приборы с позолотой и деликатесные блюда. Попахивало откровенным фарсом, или мне так казалось.

Разговоры велись в основном о возвышенном: музыке, литературе, искусстве. Не понимала большей части, поэтому помалкивала.

Первым претенциозно заговорил бизнесмен Игнат, и понеслась эстетика по рельсам напускного пафоса. Он неспешно, с лёгкой полуулыбкой заметил:

– Знаете, перечитывал недавно «Войну и мир» и вновь поразился, как Толстой выстраивает параллели между движением армий и внутренними перипетиями героев. Это ведь не просто исторический роман – это своего рода космогония (во ты гонишь, мужик!) человеческой души. Не находите, что в каждом крупном произведении скрыта своя метафизика?

Зар, слегка склонив голову в мою сторону, откликнулся:

– Безусловно. И именно в этом – сила настоящей литературы. Она не рассказывает, а показывает законы бытия через частные судьбы. Я, признаться, люблю перечитывать не только романы, но и эпистолярное наследие: письма Чехова, дневники Толстого… (блин, чувак, открой для себя мир социальных сетей, к чему упиваться письмами покойников?) В них – дыхание времени, которое не уловить в учебниках.

Я, конечно, глумилась. Мне тоже не чужды возвышенные эмоции и восторг от великих произведений, но не с такими же постными лицами рассуждать о чёртовом дыхании времени!

Другая гостья, блондинка с тонким профилем и сдержанными жестами, – Кира, вроде, – добавила:

– А мне кажется, что великая литература всегда немного реставратор. Она восстанавливает утраченные смыслы, как ты, Зар, восстанавливаешь доспехи. Только её материал – слова, а не сталь.

Переключились на музыку, и стало совсем уныло.

– Я на днях слушала Третью симфонию Брамса, – возглас от пухляшки напротив, что водила пальцами по краю бокала. Гелей её звали. – Там есть момент, где скрипки ведут тему, а виолончели отвечают. Это как диалог двух эпох: одна устремлена ввысь, другая держит землю. Словно архитектура готического собора, переведённая в звук.

Игнат кивнул:

– Да, Брамс – это музыка созревших чувств (мои застряли в младенчестве, видать). Не юношеский порыв, а мудрость, которая знает цену тишине. В этом его сходство с поздним Ренессансом: внешняя сдержанность и внутренняя полнота.

Зар, чуть приподняв бровь, вставил:

– А вы не замечали, что некоторые музыкальные формы напоминают структуру доспеха? Например, фуга – это как латные пластины: каждая тема движется самостоятельно, но вместе они создают непробиваемую целостность.

И всё-то у них о сабельках да броне. Тьфу, пропащее поколение эстетов.

Гости улыбнулись, оценив неожиданную метафору. Тёма хихикнул и сдавил мою руку под столом.

Когда вечер подошёл к концу, Зар проводил нас обоих до дверей. На прощание он протянул мне небольшую коробочку.

– Это вам. Маленький сувенир из моей коллекции.

Внутри оказался миниатюрный клинок – не оружие, а скорее ювелирное изделие, с гравировкой в виде переплетающихся листьев.

– Он не острый, – улыбнулся Зар. – Но напоминает: красота может быть и без угрозы. Как этот дом. Как история. Как люди, если присмотреться.

Уже в такси, глядя на удаляющийся силуэт особняка, я поняла: этот вечер произвёл на меня странное впечатление. Я будто перенеслась в другую эпоху и познакомилась с людьми из прошлого столетия.

– Странный у тебя брат, – припечатала с уверенностью и устроила бурлящую мыслями голову у Тёмы на плече.

– Старомодный выпендрёжник. Любит пускать пыль в глаза.

Именно! «Как люди, если присмотреться», – вспомнились его последние слова, и в них засквозила какая-то потаённая суть.

Он дважды просил присмотреться. К нему?

Глава 17

Я зажгла свечи – семь тонких восковых столбиков, выстроенных полукругом на чёрной бархатной скатерти. Пламя дрогнуло, вытянулось вверх, будто прислушиваясь. В воздухе запахло ладаном и чем-то ещё – терпким, подземным.

Моя клиентка, Варвара Ильинична, устроилась напротив, и каждое её движение выдавало крайнее волнение. Она то нервно поправляла воротничок блузки с выцветшей вышивкой, то теребила массивный перстень на правой руке, то вдруг замирала, вцепившись в край стола, словно тот был единственным якорем в этой зыбкой реальности.

Ей было лет шестьдесят пять – не столько возраст, сколько прожитые тревоги состарили её лицо. Морщины вокруг глаз казались глубже обычного, а взгляд – беспокойный, бегающий – никак не мог остановиться на одном предмете. Седые волосы, собранные в небрежный пучок, то и дело выбивались, и она машинально заправляла их за ухо дрожащей рукой.

Я медленно провела рукой над огнём, стараясь уловить ритм пламени, настроиться на тихий шёпот потустороннего. Очень боялась испортить всё неуместным хихиканьем – такое в процессе работы накатывало всё чаще, а первопричина всех бед – Тёма – рассиживал в данный момент на кухне, ждал возможности содрать с меня балахон и...

О, давайте-ка вернёмся к работе, многоуважаемая Азиза!

– Ну что?.. Что вы видите? – голос почтенной леди срывался на шепот.

– Духи приходят… Не все сразу. Кто-то из ваших близких хочет говорить, – произнесла я, не поднимая глаз.

Варвара Ильинична резко подалась вперёд, едва не опрокинув кресло.

– Мама?! – её голос сорвался на хриплый шёпот. – Это мама? Скажите, что она простила меня!

Я нахмурилась. Пламя вдруг вспыхнуло ярче, словно обиженное на поспешность.

– Не торопитесь. Духи не любят суеты.

Она сглотнула, сжала кулаки, потом вдруг выпалила, не глядя на меня:

– Я всего лишь не отдала ей тот браслет перед похоронами. Он лежал в шкатулке – старинный, достался ещё от бабушки. Мама так его любила… Я думала: потом, позже верну. А теперь она мне снится каждую ночь. Смотрит и молчит. Я знаю, она злится. Я чувствую это, понимаете? Каждую ночь – один и тот же взгляд. Молчаливый. Тяжёлый.

Голос дрогнул, и она торопливо достала из кармана носовой платок, промокнула уголки глаз.

– Я даже не могу сходить на могилу и положить туда браслет. Его уже нет. Я… я отдала его племяннице. Сказала, что это её наследство, что мама так хотела. Но это неправда. Мама хотела, чтобы он остался у неё. А я… я просто не смогла пересилить себя. Он такой красивый, такой… родной.

Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом пламени.

– Вы думаете, она не простит? – наконец прошептала она. – Вы видите что-нибудь? Спросите у неё, молю!

Я снова посмотрела на свечи. Огонь уже не просто горел – он танцевал, извивался, будто пытался что-то сказать. И в этом танце было что-то не то. Что-то тревожное.

Сконцентрируйся, наконец! – жёстко велела себе.

– Я вижу… – начала осторожно, – вижу, что она хочет, чтобы вы перестали мучить себя. Это не злоба. Это печаль. Она скорбит не о браслете. Она скорбит о том, что вы не смогли поделиться с ней своей болью.

Варвара Ильинична всхлипнула, прижала платок к губам.

– Но как я могу перестать? Каждый раз, закрывая глаза, я вижу её взгляд. Он преследует меня. Я не сплю нормально уже месяцы. Я даже к врачу ходила – таблетки, настойки, успокаивающие травы… Ничего не помогает. Только это. – Она обвела рукой стол, свечи, мой наряд. – Только надежда, что она скажет мне: «Всё в порядке».

Пламя загудело. Я почувствовала жар – не тот мягкий, обволакивающий, а резкий, злой. Огонь вытянулся в длинные языки, коснулся края скатерти. Чёрный бархат задымился.

Да чтоб тебя! Какого чёрта происходит?!

– Что это? – Варвара Ильинична вскочила, опрокинув стул.

– Спокойно. Это просто… энергия, – я потянулась к графину с водой, но пламя уже перекинулось на край стола.

– Огонь! Огонь! – она завизжала, метнулась к двери, запнулась за край ковра и едва не упала.

В этот момент в комнату ворвался Тёмка.

– Что тут…?! – он замер на пороге, потом бросился к окну, рванул шторы. Попытался с их помощью сбить пламя.

– Вода! Быстрее! – крикнула я, скидывая со стола книги и незажжённые свечи.

Тёмка метнулся на кухню, вернулся с кастрюлей. Мы заливали пламя, но оно будто жило своей жизнью – перескакивало с одного края на другой, шипело, извивалось.

– Вызывай пожарных! – крикнула я, чувствуя, как пот стекает по спине под чёрной шёлковой хламидой.

Он достал телефон, прокричал адрес, потом схватил одеяло с тахты и начал сбивать огонь. Варвара Ильинична стояла в углу, прижав руки к груди, и беззвучно плакала.

– Всё будет хорошо, – бросила я ей через плечо, хотя сама уже понимала: комнату не спасти.

Запах гари заполнил всё. Дым щипал глаза, заставлял кашлять. Мы с Тёмкой отступили к двери, продолжая поливать полыхающий стол водой из всего, что было под рукой.

Огонь разгорался всё сильнее – словно живое, злобное существо, пробудившееся от долгого сна. Сначала он робко облизывал края скатерти, потом осмелел: перекинулся на стены, вцепился в мебель, будто голодный зверь в добычу. Паркет под ногами затрещал, словно кости, не выдерживающие тяжести пламени.

В считанные минуты комната превратилась в адское пекло. Воздух раскалился до такой степени, что дышать стало невозможно – каждый вдох обжигал лёгкие, а глаза слезились от едкого дыма. Я стояла, парализованная ужасом, и смотрела, как неукротимая стихия пожирает мой мир: книги, которые я собирала годами, фотографии в рамках, вышитые скатерти, доставшиеся от бабушки… Всё, что хранило память, тепло, историю.

Мысль о документах ударила, как молния. Паспорт, свидетельства, банковские бумаги – без них я стану призраком, человеком без прошлого и будущего. А ещё шкатулка с фамильными украшениями, в ней мамино кольцо, серьги прабабушки, медальон, который отец подарил матери в день их свадьбы… Я рванулась назад, к комоду, но Тёма схватил меня за руку с такой силой, что я вскрикнула.

– К чёрту всё! Бежим! – его голос звучал глухо из-за дыма, но в нём не было и тени сомнения.

Я сопротивлялась, вырывалась, кричала что-то бессвязное. Слова тонули в гуле пламени и треске горящего дерева. В голове билась одна мысль: «Если я не спасу хотя бы что-то, всё будет потеряно. Всё!»

Тёма рванул меня к двери. Последнее, что я увидела перед тем, как мы вывалились на лестничную клетку, – как огонь взметнулся к потолку, превратив мой любимый кабинет в пылающий факел. Дверь захлопнулась, отрезая нас от этого зрелища, но жар продолжал преследовать, будто сам ад дышал нам в спины.

На улице – декабрь, сибирский мороз. Воздух, ещё минуту назад удушающий от гари, теперь обжёг холодом. Я даже не вспомнила о верхней одежде – выскочила в одном балахоне и тонких носках. Ступни мгновенно заледенели, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Квартира уже целиком полыхала – я видела из окон. Стёкла лопнули от жара, из проёмов вырывались языки пламени, похожие на чудовищных огненных змей. Соседи повыскакивали кто в чём: кто в халате, кто в валенках на босу ногу, кто с котом на руках. Одни кричали, другие звонили в экстренные службы, третьи просто стояли, глядя на пожар с заворожённым видом.

– Нет… нет… – я начала оседать, но Тёма подхватил меня, прижал к себе. – Всё, что было… письма бабушки, фотографии… кольцо мамы… мои сбережения...

Голос сорвался, и я зарыдала – громко, не сдерживаясь. Слезы замерзали на щеках, но внутри всё горело, будто огонь уже добрался до моего сердца.

– Ты цела? – Тёма потряс меня за плечи. – Стась! Посмотри на меня! Дыши!

Я пыталась, но воздух взрывался в лёгких на манер перекачанных гелиевых шаров. Перед глазами мелькали картины: вот я раскладываю на столе фотографии, чтобы переложить их в новый альбом взамен истрепавшегося, что достался от бабушки, вот перебираю старые письма, вот надеваю мамино кольцо… А деньги, заработанные путём обмана?! Те самые, которыми я планировала погасить долги по кредитам? Всё это теперь – пепел.

– У меня ничего не осталось, – прошептала я, сжимая его руку. – Ничего.

– Ты осталась, – ответил он твёрдо. – Это главное.

Но мне казалось, что без этих вещей, без этой памяти, я – не я. Что огонь не просто сжёг стены и мебель, он выжег часть моей души.

Пожарные приехали лишь спустя пятнадцать минут. Во двор ворвались машины с мигалками, люди в форме бросились к подъезду. Я видела, как они разворачивают рукава, как вода бьёт в окна, как дым становится гуще, а пламя – ярче.

– Нельзя подходить! – кто-то оттащил меня назад. – Может обвалиться!

И правда, с грохотом рухнула балконная плита, рассыпавшись на осколки. Я вскрикнула, закрыла лицо руками.

– Всё, – сказал Тёма, закутывая меня в чью-то куртку. – Теперь только ждать.

Мы стояли в стороне, среди других жильцов, и смотрели, как наш дом умирает. В воздухе пахло гарью, морозом и отчаянием. Кто-то принёс мне плед, кто-то сунул в руки стакан с горячим чаем, но я не чувствовала тепла. Только холод, изнутри и снаружи.

– Это всё из-за меня, – вдруг прошептала. – Я должна была остановить представление. Должна была понять, что что-то идёт не так…

– Не вздумай, – Тёма сжал мои плечи. – Это случайность. Огонь ведь не разбирает, кто виноват.

Но я знала: в глубине души буду винить себя всегда. За то, что не успела. За то, что не уберегла. За глупые игры в магистра эзотерики, за любовь к лёгким деньгам.

Час тянулся, как вечность. Пожарные боролись с огнём, соседи переговаривались, кто-то вызванивал родственников, кто-то искал временное пристанище. Я сидела на скамейке, завернувшись в плед, и смотрела в снег.

Наконец, когда пламя было сбито, а дым рассеялся, ко мне подошёл один из пожарных.

– Вы хозяйка квартиры? – спросил он мягко. – Нужно составить акт. И… вам лучше не заходить внутрь. Там всё сильно повреждено.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– А вещи? – наконец выдавила я. – Хоть что-то уцелело?

Он покачал головой.

– Вряд ли. Перекрытия прогорели. Мебель, вещи… всё под угрозой обрушения.

Я снова заплакала, но теперь тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли по лицу, оставляя солёные дорожки на закопчённой коже.

– Пойдём, – Тёма поднял меня. – Сейчас не время. Нужно найти, где переночевать. Потом разберёмся.

Я оглянулась на дом. Окна зияли чёрными провалами, стены были в копоти, а на снегу лежали хлопья пепла, напоминая траурный снег.

Новый год. Канун праздника. А у меня – ни дома, ни вещей, ни памяти. Только холод, дым и пустота.

Но Тёма держал меня за руку. И это было единственное, что ещё имело смысл. Без него я бы пропала.