444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Вершинин » Водитель полуторки 2 (СИ) » Текст книги (страница 9)
Водитель полуторки 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"


Автор книги: Андрей Вершинин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

На левом берегу Дона рота два дня стояла в вербах и считала, что у неё осталось.

Считал Лукич. Ходил между машинами, загребая правой, трогал крылья, заглядывал в кузова. Губами шевелил. Пятнадцать машин. Шесть мотоциклов. Кухня. Три диска. Бочка деда Кондрата. Повар цел. Люди все, кроме тех, кого нет.

На второй день вечером он подошёл к Захару, где Колька лежал под мостом, и протянул ремень.

Солдатский. Кожаный, потёртый, с латунной пряжкой со звездой.

– Откуда? – спросил Колька из-под машины.

– Оттуда, – сказал Лукич.

Колька вылез. Взял ремень. Застегнул. Ремень был длинноват, Лукич это видел и молча проколол шилом новую дырку.

– Тот, свой, ты на хорошее дело отдал, – сказал Лукич. – Этот на плохое не отдавай.

На третий день роту погнали на восток. Через междуречье, к Волге.

Между Доном и Волгой было вёрст шестьдесят. Шестьдесят вёрст голой степи. Ровной. Выжженной. Без деревьев, без хуторов, почти без балок. Ветер нёс по ней пыль, и пыль шла по горизонту рыжими столбами. Кое-где торчали вышки, деревянные, триангуляционные. Кое-где разъезды на железной дороге, с одной водокачкой и одним домиком. И окопы. Свежие. Длинные. Рвы через всю степь, с севера на юг, жёлтые, глиняные, а у рвов бабы с лопатами. Городские. В платках, в ситцевых платьях, в туфлях. Копали.

Колька ехал мимо них и смотрел, как они разгибаются и смотрят на колонну.

– Это зачем, Батя? – спросил Кравчук.

– Рубеж, – сказал Колька.

– А чего бабы?

– А кто ещё.

Кравчук посмотрел на баб.

– У нас под Херсоном тоже бабы копали, – сказал он. – В сорок первом. Не пригодилось.

Колька промолчал.

Он думал не про ров. Про то, что за рвом. За рвом был город. Колька ни разу его не назвал. Ни вслух, ни про себя. На Волге встанем, говорил он, и это была Волга. Просто Волга. Река.

А теперь он видел на указателе у разъезда, белом, с чёрными буквами, имя. И стрелку. И вёрсты.

Тридцать две.

Санотдел армии стоял в балке, у разъезда, в палатках.

Бельский поехал туда сам. С утра сказал:

– Бирюков, мне в санотдел. По делу. Поедете со мной на Захаре.

– По какому делу?

– По делу, – сказал Бельский и полез в кабину.

Дела в санотделе у Бельского не было. Колька это понял по тому, как он вылез из кабины, постоял у палаток, огляделся и сказал:

– Ну, Бирюков. Ищите.

Колька искал.

В санотделе ему дали посмотреть ведомость. Толстую, засаленную, с фамилиями столбиком. Колька посмотрел, не нашёл Лаптевой, отдал. Ему сказали: это только те, кто через нас. А через нас не все. Есть медсанбаты дивизий. Есть полевые госпитали. Есть эвакопункты у переправ. Езжайте.

Они поехали.

Три дня, между рейсами, Колька и Бельский ездили по междуречью. Медсанбаты стояли в балках, в палатках, в землянках, в брошенных хуторах. Везде было одно и то же. Запах. Стоны. Носилки на земле, рядами, под брезентом от солнца. Санитарки с серыми лицами. Хирурги в клеёнчатых фартуках, бурых до колен.

– Лаптева, – говорил Колька. – Валентина. Регулировщица. Ранена у Калача, девятого. Бедро. Правое. Закрутка палкой.

Его не слушали. Смотрели сквозь него. Отвечали: не знаем. Отвечали: тут таких сто. Отвечали: уйди, не мешай.

В одном медсанбате хирург, пожилой, с мешками под глазами, выслушал до конца.

– Закрутка палкой, – сказал он. – Знаешь, сколько я за неделю закруток снял? С палками, со штыками, с шомполами. С ложками. – Он посмотрел на Кольку. – Ты закручивал?

– Я.

– Ну и молодец. Если не раскрутилась по дороге, может, живая. Больше ничего не скажу. Я их по палкам не помню. Я их по ногам помню. Ног много.

И ушёл в палатку.

На третий день, у переправы на Волге, на эвакопункте, Колька спросил санитарку. Немолодую, толстую, с руками, красными от карболки. Она мыла клеёнку в тазу.

Санитарка подумала.

– Регулировщица, – сказала она. – Маленькая? Чернявая?

Колька перестал дышать.

– Она.

– Была, – сказала санитарка. – Позавчера. Нет, третьего дня. Злая была. Ругалась. Лежит белая, как простыня, а ругается. Что флажок потеряла. Флажок, говорит, где мой. Я ей говорю: дура, ногу чуть не потеряла, а она про флажок.

– Где она?

– Отправили. – Санитарка показала мокрой рукой на реку. – На пароход. Вверх, на Саратов. Или в Камышин. Туда всех.

– На какой пароход?

– А я знаю? – сказала санитарка. – Их тут три за день уходит. Белые. С крестами. Им бы ещё кресты эти не рисовать, – добавила она, – а то он по крестам и бьёт.

Колька стоял.

– Нога? – спросил он. – Нога у неё…

– Была нога, – сказала санитарка. – Когда отправляли, была. Дальше не знаю, милок. Дальше доктора.

Она опять наклонилась над тазом.

Колька пошёл к Захару. Бельский сидел в кабине. Посмотрел на Кольку.

– Ну?

– Была, – сказал Колька. – Ругалась. Флажок искала.

Бельский кивнул. Подумал.

– Это хорошо, – сказал он. – Что ругалась.

– Хорошо.

– Отправили?

– На пароходе. Вверх. Куда – не знают.

Бельский помолчал. Потёр бровь со шрамом.

– Значит, искать больше негде, Бирюков, – сказал он. – Здесь. Дальше надо писать. Но писать некуда, пока не знаем куда.

– Знаю.

– Я напишу в санотдел фронта, – сказал Бельский. – Запрос. Это я умею. Бумаги, – он поморщился, – это я умею.

– Спасибо, Семён Аркадьевич.

– Не за что, – сказал Бельский. – У меня в санотделе было дело. Я его сделал.

Волгу Колька увидел с горы.

Дорога из степи шла к городу, а потом вдруг, как на Дону, кончилась обрывом, и внизу была она.

Широкая. Шире Дона в три раза. Не синяя, не зелёная, а какая-то светлая, серебряная, с солнцем по всей воде. На той стороне, далеко, низкий берег, лес, острова, протоки, всё зелёное, всё в дымке. По реке шли пароходы. Белые. Колёсные. Шли баржи, гружёные, низко сидящие в воде. Шли буксиры. Катера. Лодки.

Колька остановил Захара.

Сзади встала рота.

Он смотрел и думал, что был здесь. Давно. В той жизни. Лет пятнадцать назад, на ралли, на этапе. Город, который тогда звали по-другому. Они стояли на сервисе у реки, ночью, и чинили «КамАЗ», и с горы на них смотрела огромная бетонная женщина с мечом. Белая. С подсветкой. Её было видно отовсюду. Механики говорили: Мать. Говорили просто так, как говорят про гору или про реку.

Колька посмотрел на север. Вдоль берега. Где она должна была стоять.

Там была высота. Пологая. Рыжая от выгоревшей травы. На макушке два круглых бака. Водонапорные. Серые. С лесенками. Под высотой бараки, огороды, белые домики. Корова паслась на склоне. Мальчишки запускали змея.

Больше ничего.

Колька смотрел на высоту. На баки. На корову.

Под Бородином в октябре он видел памятники. Той войне. Старой. Гранит, орлы, кресты. А этой войне памятника там не было. Этой войне ещё никто ничего не поставил.

Здесь тоже не поставили.

Пока.

– Батя, – сказал сзади Равиль. – Батя, это она?

Колька обернулся. Равиль стоял у мотоцикла. Смотрел на реку. Лицо у него было странное. Колька такого не видел ни разу. Ни в Ельне, ни под Москвой, ни в степи.

– Она, – сказал Колька.

– Волга, – сказал Равиль. – Это Волга.

– Волга.

Равиль постоял. Потом оставил мотоцикл у Захара и пошёл вниз. По тропинке, по обрыву, к воде. Быстро. Почти бегом.

Колька пошёл за ним.

Внизу был песок. Белый. Мокрый у воды. Равиль дошёл до воды и встал. В сапогах. Вода подошла к носкам сапог, отошла, подошла опять.

Равиль нагнулся. Зачерпнул ладонью. Поднёс к лицу. Понюхал. Потом попробовал.

– Батя, – сказал он, не оборачиваясь. – Это моя вода.

– Твоя.

– Она из Казани пришла. – Равиль смотрел на воду в ладони. – Она мимо нашего дома шла. Мимо Кремля. Мимо пристани, где я мальчишкой рыбу ловил. Месяц шла. Сюда. – Он опустил ладонь в воду и вылил. – Она там была, когда мама на базар ходила. Она маму видела.

Колька молчал.

Равиль сел на песок. Стянул сапоги. Портянки. Гимнастёрку. Встал. Пошёл в воду. По колено. По пояс. Нырнул.

Колька сел на песок рядом с его сапогами.

Равиль плавал долго. Далеко. Колька видел его чёрную голову на серебряной воде, всё дальше, потом обратно. Потом он лёг на спину и лежал на воде, раскинув руки, и течение несло его вниз, медленно, вдоль берега, а он не шевелился.

Потом вышел. Мокрый, тёмный, блестящий. Сел рядом. Не одевался.

– Генка плавать не умел, – сказал Равиль. – Я хотел научить. На Волге. После войны. Я ему говорил: приедешь в Казань, я тебя научу. На Волге. Он смеялся. Говорил: я лучше на мотоцикле по воде.

Колька молчал.

– Вот, – сказал Равиль. – Я сказал.

Он стал одеваться. Медленно. Застегнул гимнастёрку. Натянул сапоги.

– Батя, – сказал Равиль. – Ты говорил: на Волге встанем.

– Говорил.

– Здесь?

Колька посмотрел на реку. Потом наверх, на город. На трубы заводов на севере. На баки на высоте.

– Здесь, – сказал он.

Равиль кивнул. Встал.

– Хорошо, – сказал он. – Здесь хорошо стоять. Здесь вода своя.

И пошёл наверх.

Город был живой.

Колька возил по нему четыре дня. Со станции на склады, со складов на западные окраины, к рвам, к батареям. Город был длинный. Очень длинный, вдоль реки, вёрст на сорок, а в глубину узкий. Заводы на севере. Пристани посередине. Вокзал. Площадь. Дома в четыре этажа, в пять, белые, с балконами. Деревянные домики по оврагам. Сады.

По улицам ходили трамваи. Звенели. На трамваях висели мальчишки. В скверах сидели старики. На набережной продавали квас из бочки, жёлтой, на колёсах, и к бочке стояла очередь. Женщины с авоськами. Дети. Много детей. В трусах, загорелые, они прыгали с пристаней в Волгу и визжали.

Колька видел это из кабины и не мог смотреть.

Он не знал, что будет. Не знал когда. Не знал как. Знал только, что город назовут. Что его имя будут знать все. Через восемьдесят лет, на той стороне жизни, имя этого города будет словом, которое означает одно. Не трамваи. Не квас.

А эти, в трусах, на пристани, ещё не знали.

– Ты чего, Коль? – спросил Васька. Он ехал с ним до склада, его Фриц стоял на ремонте. – Ты чего такой?

– Ничего.

– Нет, ты чего? На ребят смотришь, как на покойников.

Колька отвернулся к дороге.

– Пыль, – сказал он. – В глаз попало.

У Захара треснул лист рессоры.

Задней, левой, коренной. Колька услышал это ещё в излучине, когда тащили пушку Гуляева. Щелчок. Глухой. Потом на кочках стало постукивать, и Захар начал садиться на левый бок. Немного. На палец.

Запасных рессор в роте не было. Лукич сказал: найду. Лукич сказал, в городе автобаза. Трестовская. Там всё.

Автобаза стояла у оврага, на окраине, за заводом. Ворота, забор, гаражи из кирпича, двор, засыпанный шлаком. Во дворе полуторки, грузовики, автобус без колёс. Людей мало. Мужиков нет.

У ворот их встретила женщина.

Лет сорока. В мужском комбинезоне, засаленном до блеска. Руки чёрные. Волосы под косынкой. Лицо широкое, строгое, с тяжёлым подбородком.

– Чего надо? – спросила она.

– Рессору, – сказал Колька. – Лист коренной. На ЗИС.

Женщина посмотрела на Захара. На серую краску. На крест.

– Это чей?

– Наш. Отбили. Под Москвой.

Женщина обошла Захара. Нагнулась. Посмотрела под левый задний. Постучала кулаком по рессоре. Послушала.

– Коренной, – сказала она. – Точно. Треснул у хомута. – Она выпрямилась. – Пошли.

В гараже, на стеллаже, лежали рессоры. Ровно. Листами. Перевязанные проволокой. Женщина нашла нужный, вытащила, бросила Кольке. Колька поймал. Тяжёлый.

– Сам поставишь? – спросила она.

– Сам.

– Ставь тут. У меня яма есть.

Колька загнал Захара на яму. Женщина спустилась в яму с ним. Без разговоров. Колька не просил. Она просто спустилась, взяла ключ и стала откручивать стремянки с другой стороны. Быстро. Правильно. Как человек, который делал это тысячу раз.

– Вы кто тут? – спросил Колька.

– Механик, – сказала женщина. – Была диспетчер. Механика в армию забрали, я механик.

– А где научились?

– На нём и научилась. – Она кивнула на ЗИС. – Муж показывал. Он тут механиком был. Я смотрела.

– Где он сейчас?

– Где все.

Они меняли лист час. Колька держал, она крутила. Она держала, он крутил. Лукич сидел наверху, на краю ямы, и молчал, и смотрел, и Колька понимал по его лицу, что Лукич влюбился. Немножко. По-хозяйски. Как в бочку деда Кондрата.

Потом вылезли. Женщина вытерла руки ветошью.

Лукич достал из вещмешка мыло. Два куска.

Женщина посмотрела на мыло.

– Убери, – сказала она.

– Это за рессору.

– Убери. Это ж для армии. – Она посмотрела на Лукича. – Ты что, меня покупаешь?

Лукич убрал мыло. Покраснел.

Женщина посмотрела на Кольку. Долго. Потом спросила, тихо, так, чтобы Лукич не слышал:

– Немец придёт?

Колька стоял с ветошью в руках.

Он мог сказать: не придёт. Все говорили. Он мог сказать: не знаю. Это была правда. Наполовину.

Он посмотрел на неё. На её чёрные руки. На яму. На полуторки во дворе.

– Придёт, – сказал он.

Женщина не изменилась в лице.

– Но не возьмёт, – сказал Колька.

Женщина смотрела на него.

– Это ты как знаешь?

– Знаю, – сказал Колька.

Она постояла. Потом кивнула. Один раз. Как кивают, когда услышали то, что и так знали.

– Ну, – сказала она. – Езжай, солдат. Рессора хорошая. Довезёт.

У ворот Лукич обернулся. Посмотрел на автобазу, на женщину в комбинезоне, которая уже шла к автобусу без колёс.

– Как звать-то её? – спросил он.

– Не спросил, – сказал Колька.

– И я не спросил, – сказал Лукич. – Эх.

Почта догнала роту девятнадцатого.

Почтальон приехал на велосипеде. Худой, в обмотках, с сумкой через плечо. Сумка была толстая. Почта шла за ротой с Оскола, с июня, по всем хуторам, по всем переправам, и вот догнала.

Лукичу было письмо от Агафьи Семёновны. Третье. Лукич ушёл с ним за кухню и читал долго, один, и рота не подходила. Потом вышел. Лицо у него было ровное.

– Тулуп висит, – сказал он, проходя мимо Захара. – В сундуке. С полынью. Пишет, моль была, она её выгнала.

– Ответишь?

– Отвечу, – сказал Лукич. – Получено. Подпись. Число.

И пошёл к кухне. И Колька видел, что за кухней он остановился и снова достал письмо.

Ваське было от тётки Поли. Васька прочитал его вслух, всей роте, стоя на подножке Фрица. Тётка Поля писала, что корова отелилась, что телёнок рыжий и что она назвала его Васькой, чтобы был кто-то с этим именем в доме. Рота хохотала. Васька краснел и читал дальше.

Кольке было от матери.

Конверт. Не треугольник. Адрес написан Танькиной рукой, крупно, с завитушками, с ошибкой в номере полевой почты, исправленной кем-то на почте синим карандашом.

Колька отошёл к Волге, на обрыв. Сел. Распечатал.

«Здравствуй, сынок Коля. Пишет тебе твоя мама Марья Фёдоровна, а пишет Таня, потому что я не умею, ты знаешь. У нас всё хорошо. Сено убрали. Мельницу Кузьмич в мае пустил, а в июне она опять встала, потому что воды мало. Таня учится на твоей гармошке и уже играет „Светит месяц“, только медленно. Говорит, приедешь, будет быстро. Тётка Поля тебе кланяется и Васе. Шура Кожина спрашивала, дошло ли её письмо. Я сказала, дойдёт, а если не дошло, то она ещё напишет. Сынок, ты береги себя и не лезь куда не надо. Я за тебя молюсь каждый вечер. Ворот не выпарывай. Твоя мама».

И ниже, другой рукой, Танькиной, но быстрой, неаккуратной, без завитушек:

«Коля, мама не велит писать, а я напишу. Мама плачет по ночам, когда думает, что я сплю. А днём не плачет. Ты пиши чаще. Таня».

Колька сидел на обрыве и смотрел на Волгу.

Он потрогал ворот гимнастёрки. Там, под швом, прощупывался маленький плотный квадрат.

Не выпарывал.

Он сложил письмо. Положил в нагрудный карман. Рядом с треугольником Шурки, сухим, бледным, с расплывшимися буквами. Рядом с сухарём.

Карман был полный.

– Шура Кожина спрашивала, – сказал Васька. Он подошёл сзади, Колька не слышал. Сел рядом. – Мамка пишет. Шурка твою мамку спрашивала.

– И моя пишет.

– Ну вот, – сказал Васька. Подумал. – Ты прочитай его, Коль. Шуркино. Неудобно же. Человек спрашивает.

– Не моё.

– Твоё, – сказал Васька. – Тебе ж писала.

– Тому мне.

Васька посмотрел на него. Долго.

– Ты опять как контуженный, – сказал он. – Ну, как хочешь.

Он помолчал. Потом засмеялся.

– Телёнок, – сказал Васька. – Рыжий. Васька. Ты представь, Коль. Приеду, а там Васька. Мамка его, небось, кормит лучше, чем меня.

Двадцать второго вечером рота стояла на западной окраине, у балки, в садах.

Колька лежал под Захаром. Проверял новую рессору. Стремянки держали. Захар стоял ровно. Не садился.

Бельский пришёл от штабной полуторки, когда стемнело.

– Немцы перешли Дон, – сказал он.

Колька вылез.

– Где?

– Севернее Калача. На плацдарм. Говорят, много. Говорят, наводят мосты.

Лукич сидел на подножке. Курил. Не спросил ничего.

Равиль у мотоциклов перестал чистить карбюратор.

– Сколько до Дона отсюда? – спросил Васька.

– Шестьдесят вёрст, – сказал Бельский.

– Шестьдесят, – повторил Васька. – Это немного.

– Немного, – сказал Бельский.

Он постоял. Посмотрел на восток, туда, где за садами, за крышами, внизу, лежала Волга. Её не было видно. Только тёмное. Затемнение. Ни одного огня в городе. Город лёг спать.

– Бирюков, – сказал Бельский. Тихо. – Вы говорили: на Волге встанем.

– Говорил.

– Мы на Волге.

– На Волге.

Бельский кивнул. Как будто записал. И ушёл.

Колька сел на подножку рядом с Лукичом.

Тихо было. Где-то в садах трещал кузнечик. Где-то в городе, далеко, лаяла собака. Пахло яблоками и бензином. На западе, на горизонте, за степью, мигало. Беззвучно. Как зарница.

– Лукич, – сказал Колька.

– Ну.

– Ничего.

Лукич покосился на него. Затянулся.

– Знаешь чего? – спросил он.

Колька подумал.

Он знал город. Знал, что его назовут. Знал, что тут встанем. Знал, что здесь будет такое, что потом, после войны, баки на высоте снесут и поставят на их место бетонную мать с мечом. Не знал, когда начнётся. Не знал, кто доживёт.

– Нет, – сказал он. – Ничего не знаю.

– Ну и хорошо, – сказал Лукич. – Спи тогда.

Колька не спал.

Он сидел на подножке, пока не посветлело на востоке, над Волгой. Небо там стало серым, потом розовым. В садах проснулись птицы. В городе зазвенел первый трамвай.

Было двадцать третье августа. Воскресенье.

Глава 11

С утра было воскресенье.

Колька это понял по городу. Трамваи ходили реже. На улицах было больше людей, и люди шли не на работу, а так. С сумками на рынок. С детьми на набережную. В белых рубашках, в светлых платьях. Из открытого окна на втором этаже играл патефон. Колька проезжал мимо и слышал: «Утомлённое солнце». Как в той жизни, в фильме.

Роте дали наряд на север. На станцию у Тракторного завода. Оттуда снаряды на батареи за посёлком, на северную окраину.

Колька ехал через весь город. Час. Город был длинный, как кишка, вдоль реки, и дорога шла через него, через заводы, через посёлки, мимо оврагов, мимо бараков, мимо садов. Заводы работали и в воскресенье. Трубы дымили. Из-за заборов шёл гул, ровный, железный.

Тракторный был огромный.

Колька видел заводы. В той жизни, в своей, видел мёртвые: пустые цеха, выбитые стёкла, деревья на крышах. Этот был живой. Корпуса из стекла и бетона, длинные, на версту. Трубы. Подъездные пути. Ворота. У ворот стояли танки.

Тридцатьчетвёрки. Новые. Некрашеные. Серые, голого металла, с рыжими пятнами сварки на броне. Возле них ходили люди в спецовках. Не танкисты. Рабочие. Кто-то сидел на башне и ел хлеб.

– Это ж прямо с конвейера, – сказал Кравчук. – Голые. Як новорождённые.

– С конвейера, – сказал Колька.

Танки на станции грузили на платформы. Отправляли на фронт. Фронт был где-то там, на западе, за Доном, за шестьдесят вёрст.

Так все думали.

В четыре часа Колька стоял на бугре за посёлком и смотрел, как разгружают Захара.

Батарея зенитная. Девчонки. Колька сначала не поверил: в касках, в гимнастёрках, с косами под касками, у длинных зенитных пушек, задранных в небо. Командовала лейтенант, тоже девчонка, лет двадцати, тонкая, с биноклем. Ящики со снарядами девчонки таскали вдвоём, за ручки, и ругались, как шофёры. Без мата, но так, что Лукич крякал.

– Валю бы сюда, – сказал Васька. – Она б им показала.

– Она б не пошла, – сказал Колька. – Она с флажками.

Васька замолчал.

Колька посмотрел на север. За батареей, за балкой, вёрстах в трёх, была Волга. Широкая, серебряная, с островами. По ней шёл пароход. Белый. Колёсный. Вверх. Из трубы дым.

А севернее, на самом берегу, у деревни, вдруг вспыхнуло.

Колька смотрел. Не понял сначала. Вспыхнуло ещё. Пыль. Дым. И звук пришёл. Удары. Сухие, тяжёлые, частые. Пушки. Танковые. Колька знал этот звук с Оскола. Не спутаешь.

Пароход на Волге вдруг дёрнулся. Над ним встал столб воды. Второй. Пароход повернул к другому берегу, тяжело, кренясь, и из него повалил чёрный дым.

– Это что? – сказал Васька. – Коль. Это что там?

Лейтенант с биноклем стояла рядом. Опустила бинокль. Лицо у неё побелело.

– Танки, – сказала она. – Немецкие. На Волге.

Она сказала это тихо. Как будто не поверила сама.

Колька тоже не поверил. Шестьдесят вёрст. Вчера вечером было шестьдесят вёрст. Вчера вечером немцы только перешли Дон.

А сейчас они стояли на Волге.

Лейтенант закричала. Девчонки кинулись к пушкам.

И тут загудело небо.

Колька поднял голову. С запада, из-за степи, шли самолёты. Не девять. Не двадцать. Колька начал считать и бросил. Они шли волнами, рядами, как на параде, тяжёлые, двухмоторные, и за ними ещё, и ещё, и над ними мелкие, быстрые, как мошкара. Гул стоял такой, что дрожала земля. Сильнее, чем в июне от танков. Сильнее, чем от всего.

Они шли не на батарею. Не на завод. Они шли на город.

На юг. Вдоль реки. Туда, где трамваи и квас.

– По машинам! – заорал Колька. – Вась! Лукич! По машинам!

Девчонки у пушек не стреляли по самолётам. Лейтенант кричала, махала рукой. Стволы пушек, длинные, задранные в небо, опускались. Медленно. Вниз. Горизонтально. На север. На танки.

Зенитки били по танкам.

Колька видел это, разворачивая Захара. Девчонки в касках стоят у пушек, стволы горизонтально, и бьют. По земле. Прямой наводкой. А с севера идут танки. Их было видно. Серые. С крестами.

– Им же конец, – сказал Кравчук. – Батя, им же конец. Они ж зенитчицы.

– Знаю.

– Батя!

– Знаю! – заорал Колька. – Держись!

Он гнал Захара вниз, к посёлку, к заводу. За ним Васькин Фриц. За ним ещё два ЗИСа. Сзади, на бугре, били зенитки. Сухо, часто. Он не обернулся.

Город горел.

Колька въехал в него через полчаса и не узнал.

Горело всё. Дома. Целые кварталы. Деревянные домики по оврагам горели, как спички, разом, по всему склону. Каменные горели изнутри, из окон шёл огонь, и стены стояли, а внутри всё рушилось. Дым шёл в небо чёрный, жирный, и солнце в нём стало красным, тусклым, как фонарь. Самолёты шли волна за волной. Бомбы падали и падали. Земля вздрагивала, не переставая.

На берегу горели нефтебаки.

С горы их было видно. Огромные, круглые, серебряные, они стояли рядами у самой воды, и теперь из них били столбы огня. Вверх, на сто сажен. Чёрный дым над ними закрывал полнеба. А нефть, горящая, текла из пробитых баков по откосу вниз. В Волгу.

И Волга горела.

Колька остановил Захара. Не мог не остановить.

По воде, от берега, плыл огонь. Широкой полосой. Жёлтый, рыжий, с чёрным дымом. Нефть горела на воде, и течение несло её вниз, вдоль города, и река была в огне. Огонь на воде. Колька видел это раз в жизни, в той, в кино, и думал, что так не бывает.

Бывает.

– Батя, – сказал Кравчук. Шёпотом. – Это ж вода. Это ж вода горит.

Колька тронул Захара.

Бельский нашёл роту у оврага, на северной окраине. Он приехал на мотоцикле Равиля, в коляске, чёрный от копоти, без фуражки, с разбитыми очками. Одно стекло треснуло.

– Приказ, – сказал он. – Раненых и детей. К центральной переправе. Всё, что найдёте. Машины все туда. Пароходы забирают на тот берег.

– Где центральная? – спросил Васька.

– У пристани. У реки Царицы, – сказал Бельский. – Там, где горит меньше. Хайруллин будет между вами и переправой. Связным.

Равиль кивнул из-за руля.

– Бирюков, – сказал Бельский. – Вы головной.

Колька пошёл к Захару.

Он возил до ночи.

Он потом не мог вспомнить по порядку. Только куски. Как кадры. Перепутанные.

Улица. Дом без стены, как кукольный, и на третьем этаже, в комнате без стены, стоит кровать, застеленная, с подушками, и над ней фотография на гвозде.

Женщина на тротуаре. Сидит. Держит на коленях швейную машинку. Зингер. Чёрную, с золотыми буквами. Смотрит перед собой. Колька говорит ей: садитесь, тётя, в кузов. Она не слышит. Держит машинку.

Детский сад. Воспитательница, молодая, в белом халате, ведёт детей по улице. Дети держатся за верёвку. Все. Двадцать. Маленькие, лет по пять. Держатся за верёвку и идут. Не плачут. Воспитательница кричит что-то. Колька останавливает Захара. Лукич лезет из кабины, лезет в кузов. Подаёт руки. Колька поднимает детей. Одного за другим. Лёгкие. Как Валя. Дети садятся в кузове на ящики, рядами, и держатся за верёвку, которую никто не отпустил. Лукич сидит с ними. Обнимает, сколько может обнять. Поёт им что-то. Колька не слышит что.

Трамвай. Стоит посреди улицы. Пустой. Двери открыты. Провода над ним оборваны и висят до земли.

Пристань. Люди. Тысячи. На берегу, на откосе, у воды. С узлами, с детьми, с ранеными на руках, на одеялах, на дверях вместо носилок. Пароход у пристани. Белый. С колесом. Люди по сходням. Матрос кричит в рупор. Бомба в воду рядом. Столб воды. Пароход качается. Люди по сходням.

Колька подаёт детей матросу. Одного за другим. Матрос передаёт дальше. Воспитательница уходит по сходням последней, с верёвкой в руке.

Лукич стоит в кузове. Пустом. Смотрит, как они уходят.

– Двадцать один, – говорит Лукич. – Я считал. Двадцать один и она.

Колька разворачивает Захара. Обратно. В город.

Ночь не наступила.

Темно не стало. Город горел, и было светло, как днём, только свет был красный, и тени прыгали. Самолёты ушли к ночи, но город горел сам. Огонь шёл от дома к дому. Падали стены. Где-то взрывалось. Над Волгой стоял дым, и река внизу была красная от огня.

К полуночи Колька оказался у Тракторного. Снова на севере. Рота возила раненых от завода. С севера, где немцы. Завод стоял. Цеха стояли. Ворота открыты, и из ворот выходили танки. Голые, серые, некрашеные. Шли на север, на немцев. Колька видел, как они выходят. В люках головы. Не в шлемах. В кепках.

– Рабочие, – сказал кто-то у ворот. Пожилой, в спецовке, с винтовкой. – Танкистов нет. Сами сели и поехали. Кто умеет.

– А кто не умеет?

– Тоже поехал, – сказал пожилой.

Колька поставил Захара у ворот, ждать раненых. Вылез. Стоял.

За заводом был посёлок. Рабочий. Дома в два этажа, деревянные и кирпичные. Сады. Улицы по линейке. Посёлок горел не весь. Половина.

Колька пошёл туда. Сам не знал зачем. Посмотреть. Раненых обещали вынести через полчаса.

Улица. Дом. Дом рухнул. Не сгорел, рухнул. Бомба попала рядом, и дом, кирпичный, двухэтажный, сложился, как карточный. Груда. Кирпич, доски, железо крыши, шкаф, наружу торчит ножка стола.

На крыльце, на трёх ступеньках, которые остались от крыльца, сидел мальчишка.

Лет пятнадцать. Худой. Длинный. Стриженый, с оттопыренными ушами. В майке, когда-то белой, теперь серой от пыли. В штанах на одной лямке. Босиком.

Он сидел на ступеньках и держал в руках гаечный ключ.

Колька остановился.

Мальчишка поднял голову. Посмотрел на него. Лицо было серое, в пыли, в кирпичной крошке. Сухое. Глаза сухие.

– Вы кто? – спросил мальчишка.

– Шофёр.

Мальчишка кивнул. Как будто это всё объясняло.

Колька посмотрел на груду. На кирпичи. Там, у основания, где было крыльцо, кирпичи были разобраны. Яма. Неглубокая. Как будто кто-то копал руками. И у ямы, на кирпичах, лежало что-то, накрытое байковым одеялом. Синим. В клетку. Из-под одеяла торчали ноги. В домашних тапках.

Колька понял.

– Мама? – спросил он.

– Мама, – сказал мальчишка.

– Ты её откопал?

– Я и дядьки. Дядьки ушли. Им на завод. – Мальчишка посмотрел на ключ в руках. – Я ключом копал. Сначала руками. Потом нашёл ключ. Ключом легче.

Колька посмотрел на ключ. Рожковый. Большой. На семнадцать. Чужой. Это было понятно сразу: мальчишка держал его, как держат чужое, неловко, обеими руками.

– Чей ключ?

– Не знаю, – сказал мальчишка. – Тут лежал. В кирпичах.

Он посмотрел на одеяло.

– Она в погреб не пошла, – сказал он. Спокойно. Как про погоду. – Она бельё снимала. Во дворе. Говорит, сгорит бельё. Я пошёл в погреб, а она бельё. Потом бомба. Потом всё.

Колька сел на ступеньку рядом.

Мальчишка не плакал. Сидел ровно. Держал ключ.

– Как звать? – спросил Колька.

– Стёпка. Гончаров Степан.

– Отец где?

– На заводе. В сборочном. Он с утра на смене. – Стёпка посмотрел на завод. На ворота, из которых выходили танки. – Он не пришёл.

– Может, придёт.

– Может, – сказал Стёпка. – Там танки. Он, может, на танке поехал. Он умеет. Он трактора собирает.

Колька посмотрел на ворота. На танки. На людей в кепках в люках.

Он подумал, что сейчас должен сказать что-то. Взрослое. Правильное. Он не знал что. В той жизни у него не было детей. Жена ушла двадцать лет назад, детей не было. Он не знал, что говорят мальчишкам в пятнадцать лет, когда мать лежит под одеялом в клетку.

– Стёпка, – сказал он. – Поехали.

– Куда?

– С нами.

Стёпка посмотрел на него.

– А мама?

Колька посмотрел на одеяло.

– Маму похороним, – сказал он. – Сейчас. Тут. В саду. А потом поехали.

– А папка?

– Папку найдём.

– Как найдём? Вы ж уедете.

Колька подумал.

– Напиши ему, – сказал он. – Где ты.

– Чем? Бумаги нет.

Колька огляделся. У груды лежали обгорелые доски. Он поднял одну. Отломил угол. Угол был чёрный, обугленный. Уголь.

Он протянул Стёпке.

– На стене, – сказал он. – Крупно. Чтобы видно.

Стёпка взял уголь. Посмотрел на него. Встал. Подошёл к уцелевшей стене соседнего дома, к забору, к кирпичному столбу ворот, белёному. Подумал. И написал. Крупно. Кривыми буквами. С нажимом.

ПАПА Я С ШОФЁРАМИ. СТЁПА.

Отошёл. Посмотрел.

– А с какими шофёрами? – спросил он. – Он не поймёт.

Колька взял у него уголь. Дописал ниже:

ЗИС ЗАХАР.

Стёпка посмотрел.

– Захар это кто?

– Машина, – сказал Колька. – Увидишь.

Мать Стёпки похоронили в саду. Под яблоней. Колька копал сапёрной лопаткой из кабины. Стёпка копал ключом. Земля была мягкая, садовая, копать было легко. Колька завернул её в синее одеяло, как было. Опустил. Засыпали.

Стёпка постоял над холмиком. Потом нашёл в груде кирпич. Целый. Красный. Положил сверху.

– Чтобы знать, – сказал он.

Колька взял его за плечо и повёл к заводу.

У Захара стояли Лукич и Бельский. Раненых уже грузили в кузов. Лукич увидел мальчишку. Посмотрел на Кольку.

– Это кто?

– Стёпка, – сказал Колька. – С нами.

Лукич смотрел на мальчишку. На майку. На босые ноги. На ключ в руках.

– Мать? – спросил Лукич. Тихо.

– Мать.

Лукич кивнул. Снял пилотку. Подержал. Надел. Подошёл к Стёпке и, ни слова не говоря, снял с себя гимнастёрку и надел на мальчишку. Через голову. Гимнастёрка висела на Стёпке, как мешок, до колен.

– Сапоги найду, – сказал Лукич. – Ты, Степан, у меня не на учёте. Понял? Не на учёте. Тебя нет.

– Как нет?

– Так, – сказал Лукич. – Нет, и всё. Пока что.

Бельский стоял рядом. Смотрел на мальчишку через треснутое стекло очков. Колька ждал, что он скажет. Мальчишка в роте. Гражданский. Пятнадцать лет. Не положено.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю