Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Глава 9
Из хутора уходили утром.
Приказ пришёл ночью: всем на Калач, на переправу, на тот берег. Немцы шли с севера и с юга, по обеим сторонам излучины, и где они сойдутся, никто не говорил, но все знали. У Калача. Больше негде.
Рота выезжала из садов колонной. Захар первым.
Дед Кондрат стоял у калитки. Прямой, с палкой, в шароварах с выгоревшими лампасами. Не махал. Смотрел. Колька остановил Захара у его калитки. Лукич вылез из кабины, подошёл.
Колька не слышал, что они говорили. Видел только, как Лукич снял пилотку. Как дед Кондрат кивнул. Как Лукич поклонился. Не по-военному, а как кланяются в деревне. В пояс.
Лукич вернулся в кабину красный.
– Чего он? – спросил Колька.
– Ничего, – сказал Лукич. – Сказал: приходите. Я сказал: придём. Он сказал: я знаю. – Лукич помолчал. – Он знает, говорит. По-людски.
У колодца стояла Любаша с вёдрами. Рядом бабка Матрёна. Большая, в чёрном.
Васька на Фрице притормозил у колодца. Высунулся из кабины по пояс. Помахал.
Любаша подняла руку. Бабка Матрёна подняла коромысло.
Подержала. Опустила.
Васька засмеялся, газанул и проехал. Колька видел в зеркале, как бабка стоит у колодца с коромыслом и смотрит колонне вслед. Как смотрели казачки в степи. На уходящих.
Ты уйдёшь, а ей тут жить.
Дорога на Калач была одна.
Шла вдоль Дона, по высокому берегу, потом спускалась к реке. Вёрст сорок. По ней шла вся излучина. Всё, что ещё могло идти. Машины, пушки, подводы, пехота, кухни, госпитали на колёсах, стада, беженцы. В три ряда, в четыре, по обочинам и по степи рядом с обочинами. Шли медленно. Вставали. Шли опять.
Днём прилетали.
Колька научился различать по звуку. Мессеры звенят. Юнкерсы-лаптёжники воют. Лаптёжники заходили на дорогу по одному, с горки, ставили самолёт почти на нос и падали вниз с воем, с сиреной, и сирена эта была страшнее бомбы. Бомба падала, рвалась, и всё. А сирена выла долго.
После каждого налёта дорогу расчищали. Сталкивали с дороги горящее, мёртвое, перевёрнутое. И шли дальше.
Колька вёл Захара и думал про Митяя. Митяй Валю назвал лаптёжником. Тогда, на Соловьёвой. «Сам ты лаптёжник, дядя!» Митяй хохотал. Колька думал: как она теперь их слышит? Этих. Каждый день.
Он вёл и думал, что через сорок вёрст она.
У Калача. На большой переправе.
Если ещё там.
К переправе подошли на вторые сутки, к полудню.
Колька её сначала услышал. Потом увидел дым. Потом увидел Дон.
Дон здесь был широкий, спокойный, зелёный. На том берегу, низком, луговом, стоял городок. Калач. Белые дома, церковь, элеватор, железнодорожный мост, взорванный, с упавшим в воду пролётом. Через Дон шёл наплавной мост. Понтонный, длинный, на лодках, узкий, в одну машину. И паромы. Два. Рядом с мостом.
А на этом берегу была пробка.
Колька знал пробки. Соловьёва. Можайск. Гжатск. Эта была больше. Она начиналась у самого моста, на спуске, и шла вверх по склону, по дороге, по степи, по балкам. Машины стояли в пять рядов. Между машинами подводы. Между подводами пушки. Люди сидели на подножках, на крыльях, под машинами, в тени. Ждали. Кто сколько. Кто с утра. Кто со вчера.
Сто машин. Двести. Колька не считал.
Рота встала в хвост.
– Это сколько ж стоять, – сказал Лукич.
– До ночи, – сказал Кравчук. – Если не до утра.
– До утра немец придёт.
– Може, и придёт.
Колька вылез из кабины. Встал на подножку. Посмотрел вниз, на спуск к мосту.
Там, у въезда на мост, на бугорке, стояла регулировщица. Маленькая. В гимнастёрке. В юбке. В пилотке. С флажками.
Колька узнал её сразу. Ещё до того, как увидел лицо. До того, как увидел флажок. По тому, как она стоит. Ноги расставлены, плечи назад, голова вперёд, как будто она одна держит на себе весь этот берег.
Она держала флажок. Жёлтый.
На уровне плеча. Ровно. Как положено.
По уставу.
Первым побежал Васька.
Колька не успел ничего. Только спрыгнул с подножки. А Васька уже выскочил из Фрица, двумя машинами позади, и побежал вниз по спуску, между машин, мимо подвод, мимо пехоты, громыхая сапогами. Впереди мелькала его спина. Сутулая. Решительная.
Колька пошёл за ним.
Васька добежал до бугорка. Встал перед ней. Запыхавшийся, красный.
– Валентина, – сказал он. Громко. На весь спуск. – Это я дурак!
Валя посмотрела на него. Потом махнула флажком: красный, стой. Подвода с ранеными встала. Жёлтый, проезжай. Пошла машина с той стороны, с моста.
– Знаю, Ермолаев, – сказала Валя. – Отойди. Задавят.
– Я серьёзно! Это я дурак! Это ж Шурка! Он ей ничего! Он от неё бегал! Это я про рубаху…
– Ермолаев, – сказала Валя. – Отойди с дороги.
Васька отошёл. На шаг. Обернулся. Увидел Кольку.
– Вот, – сказал Васька. – Я сказал. Теперь ты.
И ушёл наверх, к Фрицу. Не оглядываясь.
У бугорка, на ящике, сидела Клава. Огромная, румяная, с косой. С котелком. Клава увидела Кольку.
– Ух, – сказала Клава.
Валя не обернулась.
Колька встал рядом с бугорком. Сбоку. Чтобы не мешать. Стоял и смотрел, как она работает. Красный. Жёлтый. Подвода. Машина. Пушка. Ровно, резко, без единой лишней секунды. Пыль на сапогах. Пыль на пилотке. Нос облез ещё больше. Губы потрескались.
– Валя, – сказал Колька.
– Работаю, – сказала Валя.
Колька подождал. Колонна с той стороны прошла. Валя опустила флажки. Повернула голову.
Посмотрела наверх, на спуск. На Захара, который стоял в хвосте, на склоне, серый, пятнистый, с брусом за кабиной. Колька знал, что она видит. На дверце было «ЗАХ». Три буквы. Бледные.
– Стёрлось, – сказала она.
– Стёрлось.
Валя опять подняла флажки. Пропустила грузовик.
Колька полез в нагрудный карман. Достал треугольник. Тетрадный лист в клеточку. На лицевой стороне от цветка остались только два зелёных листика.
Он показал ей.
Валя посмотрела на треугольник. Потом на Кольку.
– Не читал, – сказал Колька.
Валя смотрела.
– Почему?
Колька подумал. Он думал об этом с июня. Каждую ночь, когда доставал треугольник и клал обратно.
– Не мне писали, – сказал он.
– А кому?
– Тому Кольке. Который до войны был.
Валя нахмурилась. Опустила флажок. Колька видел, как она пытается понять. Как не понимает. Как всё равно что-то понимает, не то, что он сказал, а что-то своё.
– Ты контуженный, Бирюков? – спросила она.
– Контуженный.
– Оно и видно.
Но губы у неё дрогнули. Один раз. Как тогда, на мосту у Песчанки, когда она писала «ЗАХАР». Дрогнули и не сжались.
Она сунула руку в карман гимнастёрки. Колька видел. Там, где мел. Подержала руку в кармане.
– Смена в восемь, – сказала она. – Вечером. Если будет вечер.
– Будет.
– Ты-то откуда знаешь?
– Я много чего знаю, – сказал Колька.
Валя посмотрела на него. Долго. И подняла флажок.
Чуть-чуть. На ладонь выше.
– Иди, – сказала она. – Не мешай. До восьми.
Колька пошёл.
На полпути наверх он обернулся. Она стояла на бугорке и разводила колонну. Он не видел отсюда, как она держит флажок. Видел только, что держит.
Клава с котелком смотрела ему вслед и улыбалась во всё лицо.
Лаптёжники пришли в четыре.
Колька услышал их первым. Как всегда. Он сидел на подножке Захара и выскребал щепкой воздухоочиститель. Звук пришёл с запада, из степи, низкий, гудящий, много моторов. Колька поднял голову.
Они шли над Доном. Цепочкой. Девять. Высоко. Чёрные, угловатые, с ногами, которые не убираются.
– Лаптёжники! – заорал кто-то на спуске. – Воздух!
И весь берег побежал.
Колька не побежал. Он смотрел на мост. На бугорок у моста. Там, у бугорка, маленькая фигурка с флажками подняла оба флажка над головой. Скрестила. Махнула. Все с дороги. Все в стороны.
Первый лаптёжник перевернулся через крыло и пошёл вниз.
Сирена.
Колька помнил её из кино. Из той жизни. Там она была звук. Здесь она была как будто сам воздух закричал. Тонко. Выше. Выше. Колька почувствовал, как у него стягивает затылок.
Бомба упала в воду. Рядом с мостом. Взлетел столб, зелёный, белый, и мост на понтонах закачался, как бельевая верёвка. Второй лаптёжник. Бомба на спуск. В машины. Взрыв. Огонь. Третий. Четвёртый.
Колька бежал.
Он не помнил, когда побежал. Он уже бежал вниз, по спуску, между машин, через дым, мимо горящей полуторки, мимо лошади, которая билась в оглоблях. Бежал к бугорку.
Пятый лаптёжник ударил в мост.
Середина моста подпрыгнула. Понтоны разошлись. Настил встал дыбом, и в воду посыпались доски, люди, грузовик, который как раз шёл по мосту. Грузовик повис на краю понтона, кабиной вниз, и медленно пополз в реку.
Шестой ударил в спуск. Рядом с бугорком.
Колька упал. Его бросило на землю, на него посыпалось сверху, земля, щепки, что-то тёплое. Он лежал и ничего не слышал. Совсем. Потом слух вернулся. Звенело. Кричали.
Он встал.
Бугорка не было. Была воронка рядом с ним. Дымилась.
Клава стояла на коленях в пыли, на краю воронки. Над кем-то.
Валя лежала на боку.
Колька упал рядом на колени. Клава подняла на него лицо. Лицо было белое, в пыли, рот открыт.
– Ногу, – сказала Клава. – Ногу ей. Там…
Колька увидел.
Юбка была разорвана. Правое бедро. Высоко. Кровь шла толчками. Не текла. Била. Тёмная, яркая, частая, в такт. Под Валей на пыли уже было пятно, большое.
Артерия.
Он это знал. Не отсюда. Оттуда. Из другой войны. Из гор. Из того, чему учили и чему научился сам, когда учить было уже некому. Бедро. Высоко. Толчками. Минуты. Не десятки минут. Минуты.
– Ремень, – сказал он. – Клава. Держи её.
Он рвал с себя ремень. Пряжка не шла. Он рвал. Пошла. Он подсунул ремень под ногу, выше раны, высоко, у самого паха. Затянул. Сильно. Валя вскрикнула. Первый раз. Колька затянул ещё. Кровь шла. Меньше. Шла.
Мало. Ремнём не дотянуть.
Нужна закрутка. Палка.
Он хлопнул себя по карману. Галифе. Правый. Там было. Он знал, что там. С января.
Колышек.
Ольховый. Гладкий, отполированный пальцами. Из Дуськиной бочки, тот, который Лукич вынул и отдал ему в январе, у оврага под Дятловом. Колька носил его полгода. Не знал зачем.
Он сунул колышек под ремень. Повернул. Раз. Ещё раз. Ремень врезался в ногу. Валя закричала. Клава держала её за плечи и плакала, громко, по-бабьи.
Колька повернул ещё.
Кровь остановилась.
Он держал колышек. Смотрел на рану. Не било. Сочилось, но не било. Он держал и не отпускал, и чувствовал, как трясутся руки, и держал.
– Клава, – сказал он. – Бинт. Есть бинт?
У Клавы был бинт. В кармане. Индивидуальный пакет. Клава разорвала его зубами. Колька примотал колышек к ноге, чтобы не раскрутился. Туго. Поверх перевязал рану. Бинт сразу стал красный.
– Время, – сказал он Клаве. – Сколько сейчас? Время запомни. Скажешь врачу. Когда затянули. Больше двух часов нельзя. Скажешь.
– Я не знаю, сколько время, – сказала Клава. – У меня нет часов.
– Тогда скажи: после налёта. Сразу после. Поняла?
– Поняла.
Колька сел на пятки. Посмотрел на Валю.
Валя была в сознании. Белая. Совсем. Губы серые. Глаза открыты. Она смотрела на него.
– Бирюков, – сказала она. Шёпотом. – Руки покажи.
Колька посмотрел на свои руки. Они были красные. По локоть. Её кровью.
Он показал.
Валя смотрела на его руки. Долго.
– Это не твоя, – сказала она.
– Не моя.
– Ну и хорошо, – сказала Валя и закрыла глаза.
Лодку нашёл Бельский.
Колька не видел, откуда он взялся. Только что не было, и вот он уже бежит вниз по спуску, длинный, в очках, без пилотки, а за ним двое сапёров. У берега, ниже моста, сапёры грузили раненых в лодку. Большую, деревянную, с вёслами. На тот берег. Моста больше не было.
– Сюда, – сказал Бельский. – Бирюков. Сюда её.
Колька поднял Валю. Она была лёгкая. Совсем лёгкая. Он не думал, что она такая лёгкая. Клава поддерживала ногу. Бельский шёл рядом, держал Валину голову.
У лодки сапёр, пожилой, в мокрой гимнастёрке, посмотрел на ногу. На закрутку.
– Кто делал? – спросил он.
– Я.
– Правильно делал, – сказал сапёр. – Клади.
Колька положил её в лодку. На дно. На шинели, которые там лежали, мокрые, в крови. Рядом с другими.
Он выпрямился.
Бельский смотрел на него.
– Бирюков, – сказал Бельский. Тихо. – Лодка.
Колька понял.
Бельский ему давал. Без слов. Как давал тогда, под Рязанью. Лодка, на тот берег, с ней. Там госпиталь, там санбат, там её понесут и будут резать, и он будет рядом. И Бельский ничего не увидит. Бельский всегда ничего не видел.
Колька посмотрел наверх. На спуск.
На спуске горели машины. Три. Пять. Мост лежал в воде. Пробка стояла. Сто машин, двести. И среди них, на склоне, серый, пятнистый, стоял Захар. И за ним рота. Шестнадцать машин. Людей шестьдесят. И Лукич, который сейчас, наверно, ходит между машинами, загребая правой, и считает. И Васька. И Петька. И Равиль.
И немцы с севера и с юга.
Моста нет. Паромы забиты на двое суток. Брод надо искать.
Кроме него некому.
– Машины, Семён Аркадьевич, – сказал Колька.
Бельский смотрел на него.
– Брод искать, – сказал Колька. – Кроме меня некому.
Бельский смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул. Один раз. И отвернулся.
Колька наклонился над лодкой.
Валя открыла глаза. Посмотрела на него. Поняла. Сразу. Как всегда понимала. Раньше, чем он скажет.
– Иди уже, Бирюков, – сказала она. Шёпотом. – Не мешай.
И улыбнулась. Чуть-чуть. Серыми губами.
Потом подняла руку. С трудом. Дотронулась до кармана гимнастёрки. Там, где мел.
– Тут, – сказала она. – Не потеряю.
Сапёры оттолкнули лодку.
Лодка шла через Дон.
Колька стоял на берегу, по щиколотку в воде, и смотрел. Сапёры гребли. Тяжело, вразнобой. Лодка была перегружена, сидела низко, вода подходила к самым бортам. Лодка шла наискось, против течения, к тому берегу, к Калачу, к белым домам.
Над рекой ещё висел дым от налёта. Лодка вошла в дым.
Колька смотрел.
Лодка вышла из дыма. Маленькая. Дальше. Ещё дальше. Он уже не видел, кто в ней. Видел только вёсла. Как они поднимаются и опускаются. Блестят.
Потом не видел вёсел.
Потом лодку.
Он стоял.
Сзади, наверху, на спуске, кто-то орал. Сигналили машины. Ржали лошади. Пробка ожила. Без моста, без регулировщицы, пробка начинала ползти сама, во все стороны, к паромам, к берегу, и сцеплялась, и вставала намертво.
Колька обернулся.
На спуске, у воронки, где был бугорок, в пыли лежал флажок. Жёлтый. Палка сломана пополам. Ткань в пыли и в чём-то тёмном.
Клава подняла его.
Посмотрела на него. Вытерла о юбку. Медленно. Старательно. С двух сторон. Потом сунула котелок в руки кому-то, какому-то пехотинцу, который стоял рядом и не понял, что ему дали.
Подняла красный. Подняла жёлтый.
И вышла на дорогу. Огромная. Румяная. С косой. В пыли. Посреди пробки.
Подняла жёлтый над головой.
Выше, чем положено. Намного выше.
Машины встали. Сначала одна. Потом другая. Потом пошли. По одной. Как зубья у гребёнки.
Колька смотрел на Клаву.
Потом повернулся и пошёл наверх. К Захару.
Брод нашёлся в трёх верстах ниже Калача.
Колька шёл по берегу вниз по течению час. Один. Смотрел на реку. Дон здесь был широкий, медленный, и посередине у него лежал остров. Длинный, песчаный, с тальником, с вербами. Река обходила его с двух сторон. Слева, у того берега, основное русло. Глубокое, тёмное, гладкое. Справа, у этого берега, протока.
Колька смотрел на протоку.
Река, она не врёт. Где глубоко, там гладко. Где мелко, там морщится.
Протока морщилась.
Не вся. Полоса. Наискось, от вербы на этом берегу к песчаной косе на острове. Рябь. Светлее. Вода на ней шла иначе, чем рядом, мелко дрожала.
А на острове, на той его стороне, у основного русла, стоял паром.
Его было видно сквозь тальник. Сапёрный паром, на понтонах, с катером. И очереди у него не было. Совсем. Потому что к острову не было дороги. Никто не знал, что на острове паром. Сапёры, видно, перегоняли его с того берега на остров, чтобы не разбомбили у Калача. Прятали.
Колька разулся. Разделся до исподнего. Взял в вербах палку, длинную. И пошёл в воду.
По колено. Выше. Песок под ногами, твёрдый. Ещё выше. По пояс. Течение тянуло, сильно, Колька шёл наискось, против течения, щупая палкой. По грудь. На середине протоки вода дошла ему до груди и стояла. Шагов пятнадцать. Потом стала уходить. По пояс. По колено. Песчаная коса острова.
Он вышел на остров. Сапёры у парома смотрели на него, как на водяного.
– Ты откуда? – спросил сержант-сапёр.
– Из воды, – сказал Колька. – Паром ходит?
– Ходит.
– Сколько машин берёт?
– Две. А тебе что?
– Мне шестнадцать, – сказал Колька. – Через час будут.
Он повернулся и пошёл обратно в воду.
Захару по грудь человеку – это по фары. Выше. Это вода в кабине. Это вода в карбюраторе, в воздухоочистителе, в трамблёре.
Шноркель лежал в кузове. Дуськин. Труба, которую Колька сделал ещё в июле сорок первого, для первого брода. Митяй звал её самоваром. Для полуторки. Не для Захара. У Захара карбюратор был другой. Выше. И воздухоочиститель другой.
Колька стоял над капотом и думал.
– Шланг нужен, – сказал он. – Резиновый. Гофрированный. Метр.
– Где я тебе шланг возьму? – сказал Лукич.
– Противогаз, – сказал Колька.
Лукич посмотрел на него. На свою сумку с противогазом, которая висела у него на боку.
– Противогаз на учёте, – сказал Лукич.
– Знаю.
Лукич постоял. Потом снял сумку. Достал противогаз. Посмотрел на маску, на шланг. Отрезал шланг ножом. У самой маски.
– Пусть будет пропало, – сказал он.
Колька собирал шноркель полчаса. Шланг от противогаза на патрубок воздухоочистителя. Дуськину трубу на шланг. Трубу вверх, вдоль стойки кабины, выше крыши, и привязать проволокой. Ремень вентилятора снял. Иначе вентилятор будет бить по воде и разбрызгивать её на свечи. Трамблёр замотал тряпкой в солидоле. Сапуны заткнул. Выхлопную трубу нарастил куском жести, вверх, тоже проволокой.
Рота стояла вокруг и смотрела.
– Батя, – сказал Петька. – А нам? У нас трубы нет.
– У вас нет, – сказал Колька. – Поэтому слушайте.
Он собрал шофёров.
– Брод вот. – Он показал на протоку. – От вербы на ту косу. Наискось. Вешки поставлю. На середине глубоко. Вам по капот. Пятнадцать шагов глубоко. Потом мельче. Идти на первой. Газ ровно. Не дёргать. Не останавливаться. Что бы ни было. Если остановишься, он воды хлебнёт, и всё. Пока едешь, волна перед бампером, под капотом ямка, мотор дышит. Остановился, волна догнала. Всё. Понятно?
Кивали.
– Дистанция двадцать шагов. Не догонять. Если передний встал, объезжай. Не стой за ним. Ремни вентилятора все снять. Трамблёры в тряпку.
– А если встанешь? – спросил Сидоренко. Он сидел в кабине ЗИСа с ящиками, который ему выделил Лукич. Не свой ЗИС. Чужой. Брошенный на спуске, без хозяина.
– Тогда вылезай и иди. Машину потом.
– Машину жалко.
– Себя жальче, – сказал Колька. – Ты ж несгораемый. А непотопляемый ты или нет, мы не проверяли.
Рота засмеялась. Сидоренко тоже.
Захар вошёл в воду первым.
Колька вёл. Кравчук сидел справа. Лукич в кузове, на ящиках, держался за кабину. Петька с вешками ушёл вперёд раньше, по горло в воде, и вешки стояли, ивовые прутья, торчали из протоки, наискось, от вербы к косе.
Первая. Газ ровно.
Вода ударила в бампер. Встала бугром. Пошла по крыльям, по капоту, по фарам. Захар осел. Колька чувствовал, как его тянет течением вбок, всего, тяжёлого, вниз по реке. Держал. Левее. Против течения. Вешка. Вешка.
Шноркель над крышей свистел. Тянул воздух. Мотор рычал, глухо, из-под воды, ровно.
Вода плеснула в кабину. На ноги. На педали. На сиденье. Кравчук поджал ноги, ругнулся по-украински.
Середина.
Вода шла по капоту. По лобовому стеклу снизу. Река была прямо перед ним, на уровне глаз, и вешки, и коса острова впереди, светлая. Захар шёл. Тяжело. Медленно. Как бык через реку. Шесть цилиндров. Ни один не сбился.
– Иди, Захар, – сказал Колька. – Иди, родной. Иди.
Захар шёл.
Вода стала уходить. С капота. С фар. С бампера. Колька почувствовал, как колёса взялись за песок. Твёрже. Твёрже. Захар выполз на косу, весь в воде, как большая серая собака, и с него текло, с крыльев, с подножек, из кабины, из-под дверей.
Колька остановил. Обернулся.
Лукич в кузове сидел на ящиках. Мокрый по пояс. Держал свой вещмешок над головой. Сухой.
– Диски сухие, – сказал Лукич. – Это я так. Для учёта.
Рота шла за ним.
Бородин. Петькин Фриц. Васькин Фриц. ЗИСы. Колька стоял на косе, по колено в воде, и смотрел на каждого. Махал рукой. Правее. Левее. Газ. Ровно.
Шли. Тяжело, медленно, с волной перед бампером. С паром из-под капота, когда холодная вода доставала горячий мотор. Шли.
Восьмым шёл ЗИС Агеева.
Агеев был тихий, рыжеусый, из-под Калуги, с полуторки пересел на ЗИС ещё весной. Колька видел, как он входит в воду. Хорошо. Ровно. Как он доходит до середины.
Перед ним, двадцатью шагами раньше, Фриц первый вдруг вильнул. Вбок. Течением. Шофёр выправил. Затормозил. На полсекунды.
Агеев, сзади, увидел, как передний тормозит. И тоже затормозил.
Колька увидел, как волна перед бампером ЗИСа подходит под капот. Догоняет. Накрывает.
ЗИС чихнул. Дёрнулся. Встал.
– Агеев! – заорал Колька. – Вылезай!
Фриц первый, впереди, после торможения, тоже сбился с вешек. Колька видел, как его заносит течением вниз. Правыми колёсами с отмели. В глубину. Фриц накренился. Пошёл боком. Мотор захлебнулся. Фриц сел на дно, накренившись, кабиной по окна в воде.
Шофёр Фрица вылез через окно на крышу кабины. Сел на крышу. Агеев вылез из ЗИСа и стоял на подножке. По пояс в воде.
Сзади шли остальные.
– Объезжай! – кричал Колька. – Не стой! Объезжай левее!
Объезжали. Один за другим. Мимо ЗИСа Агеева, мимо Фрица первого, левее, по краю мели. Последним шёл Сидоренко. Объехал. Вылез на косу. Встал. Выскочил из кабины.
– Не потонул! – заорал он. – Батя! Не потонул!
Агеева и шофёра Фрица вытащили на верёвке. Равиль кинул. Равиль с Петькой перевезли мотоциклы в кузовах, и Равиль первым делом, на косе, полез в воду с верёвкой.
ЗИС Агеева и Фриц первый остались в протоке.
Колька стоял на косе и смотрел на них. ЗИС стоял ровно, только кабина торчала из воды. Фриц лежал на боку, накренившись, как уставшая лошадь. Течение обтекало их, журчало. Как тогда. В июле сорок первого. Две полуторки в реке. Одна тихо, другая дымясь.
Лукич встал рядом.
Снял пилотку. Мокрую.
Подержал. Надел. Снял опять.
– Две, – сказал он.
– Две.
– Ну, – сказал Лукич. – Люди-то все.
– Люди все.
– Значит, две, – сказал Лукич и надел пилотку.
Паром ходил всю ночь.
Две машины. Через основное русло. На тот берег. Катер тарахтел, тянул. Сержант-сапёр сначала ругался, кричал, что у него приказ, что паром спрятан, что никто не должен знать. Потом приехал Бельский. Поговорил с ним. Минут пять. Колька не слышал, что он говорил. Видел только, что сержант слушает и смотрит на Бельского так, как лейтенант у Бережного смотрел.
К рассвету рота была на том берегу.
Колька переправился последним. С Захаром. Стоял на пароме у борта и смотрел назад.
Правый берег горел.
Весь. От Калача вверх, сколько видно. Там, наверху, на высоком берегу, в степи, стоял дым, и в дыму вспыхивало, и гремело. Пробка у моста ещё была там. Там ещё стояли машины. Колька смотрел и не мог отсюда разглядеть, есть ли там на дороге регулировщица.
Он думал, что есть.
Он думал, что Клава стоит.
Лукич подошёл к нему. Встал рядом у борта.
– Калач отдаём, – сказал Лукич.
Колька посмотрел на городок. Белые дома, справа, выше по реке. Церковь. Элеватор. Над городком тоже дым.
– Отдаём, – сказал Колька.
– Ничего, – сказал Лукич. Посмотрел на Калач. Долго. Как на бочку у деда Кондрата. – Отдали – заберём.
– Заберём.
– Ты знаешь? – спросил Лукич. Не «опять знаешь». Просто: знаешь.
Колька подумал.
– Знаю, – сказал он.
На левом берегу, в лесу, в вербах, рота стояла до полудня. Сушились.
Колька снял шноркель с Захара. Отвязал Дуськину трубу, шланг от противогаза. Обтёр. Положил в кузов. Надел ремень вентилятора. Размотал трамблёр. Слил воду из картера, из-под пробок. Сменил масло, всё, сколько было. Захар стоял в вербах и сох. С него ещё капало.
Потом Колька обошёл Захара. Посмотрел на дверцу.
Дверца была чистая.
Совсем. Вода протоки прошла по ней, по самые стёкла, и смыла всё. Пыль. Грязь. Мел. Ни одной буквы. Ни «З». Ни «А». Ни «Х». Только серая краска, пятнистая, и на ней, сквозь зелень, крест.
Колька стоял и смотрел.
– Подновить? – спросил Лукич. Он стоял сзади. – Мел у кого-нибудь найдём. Я найду.
– Нет.
– Почему?
– Не я писал, – сказал Колька.
Лукич посмотрел на чистую дверцу. Потом на Кольку.
– Она напишет, – сказал Колька.
Лукич ничего не сказал. Кивнул. Ушёл к кухне.
Колька сунул руку в правый карман галифе. Пусто. Колышка не было. Колышек был там, в Калаче, в госпитале, в санбате, где-то. На Валиной ноге. Под бинтом. Примотанный.
Он вытащил руку.
В нагрудном кармане лежал треугольник. Нераспечатанный. Мокрый насквозь. Цветка на нём больше не было. Листиков тоже. Только мокрая бумага в клеточку и расплывшиеся лиловые буквы.
И сухарь. Валин. Тоже мокрый.
Колька достал сухарь. Посмотрел. Положил на подножку Захара. На солнце. Сушиться.
Этот сухарь она кинула ему в кабину в октябре, под Вязьмой. «Долг». Колька его так и не съел.
Он сел рядом с ним на подножку.
Мёртвые сухари не едят, сказал когда-то Митяй.
Колька смотрел на тот берег. На дым над правым берегом. На Дон, который тёк между ним и всем, что осталось там. Широкий. Медленный. Зелёный.
Найду, подумал он. Найду, и съедим. Пополам.




























