Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
Глава 13
«Эмку» Колька услышал раньше, чем увидел.
Она шла по лесной дороге со стороны Ахтубы, днём, когда по дорогам никто не ездил, и шла неправильно. Газовала на песке, буксовала, выла. Так ездят те, кто песка не видел. Колька вылез из-под Захара, вытер руки и пошёл посмотреть, кто там такой смелый.
«Эмка» стояла на повороте у трёх дубов. Сидела в песке по ступицы. Задние колёса крутились, песок летел струями. Из-под капота шёл пар.
Шофёр за рулём жал на газ. За шофёром, на заднем сиденье, кто-то сидел. Несколько человек. В кузове на крыше лежали чемоданы, привязанные верёвкой, и что-то большое в чехле.
– Стой! – крикнул Колька. – Газ брось! Закопаешь!
Шофёр бросил газ. Мотор заглох. Пар повалил сильнее.
Дверца открылась. Задняя. Из неё вылез человек.
Невысокий. В гимнастёрке, в юбке, в сапогах. На голове танкошлем. Чёрный, кожаный, ребристый, потёртый, со свисающими ремешками.
Колька остановился.
Человек снял шлем. Светлые волосы, короткие, по-мальчишески. Лицо не красивое, живое. Глаза весёлые и усталые.
– Узнаёте? – спросила Нина Ланская и подняла шлем. – Ношу.
«Эмку» вытащили Захаром. Колька спустил ей давление в задних колёсах, накинул трос Митяя, и Захар выдернул её из песка, как морковку из грядки. Шофёр «эмки», пожилой, сердитый, смотрел, как Колька спускает воздух, и порывался что-то сказать, но Нина сказала ему: «Петрович, не надо», и он не стал.
Бригада вылезала из «эмки», пока Колька возился.
Первым вылез толстый человек в сером костюме. В шляпе. Посреди поймы, в десяти верстах от горящего города, в шляпе. Он огляделся вокруг с ужасом и сказал громко, раскатисто:
– Зайцев! Аполлинарий Зайцев! Московская эстрада! – И тут же, тихо, Лукичу, который как раз подошёл: – Голубчик, а тут не стреляют?
Лукич посмотрел на него. Узнал. Колька видел, как Лукич узнал.
– Тут, голубчик, – сказал Лукич, – как и в прошлый раз. Как повезёт.
Зайцев побледнел и узнал Лукича тоже.
Вторым вылез баянист. Сухой, пожилой, в очках. С баяном в чехле, который он держал перед собой обеими руками. Колька узнал и его. Фёдор Кузьмич. Баянист ни с кем не поздоровался. Он поставил баян на пень, расстегнул чехол, отвернул край. Посмотрел на мехи. Потом поднял глаза и нашёл Кольку.
И показал пальцем на мехи.
Там, на углу, на третьей складке, была заплата. Чёрная. Резиновая. Из камеры. Колька клеил её год назад, под Ельней, на поляне, ночью, при коптилке.
Заплата держала.
– Как на карбюраторе, – сказал Фёдор Кузьмич. Это было первое, что Колька от него слышал за всё время. Он помолчал. Потом добавил: – Ни разу не травила. Год.
И застегнул чехол.
Третьим из «эмки» вылез фокусник. Молодой, тощий, чернявый. Он увидел Равиля, который стоял у мотоциклов, и пошёл к нему, улыбаясь, протягивая руку. Равиль спрятал руки за спину.
– Нет, – сказал Равиль. – Не надо. Я помню. Опять яйцо.
Фокусник пожал плечами. Повернулся. И из-за уха у Равиля, у самого виска, вынул яйцо.
Рота заржала.
У «эмки» кипело.
Шофёр Петрович стоял у капота и смотрел на пар с таким лицом, с каким Лукич смотрел на ЗИС-5В. Пожилой, лысый, с вислыми щеками, в кожанке, которая ему была мала. Возил артистов с весны. До войны возил какого-то начальника в Москве и, видно, до сих пор не мог простить войне, что она отняла у него асфальт.
– Песок, – сказал он Кольке. Обвиняюще. Как будто Колька этот песок насыпал. – Весь день песок. С утра. От Ахтубы. Она у меня на песке горит. Не тянет.
Колька открыл капот. Пар ударил в лицо, он отвернулся, подождал. Посмотрел.
Радиатор спереди, соты, был забит. Не грязью. Пухом. Тополиным, ивовым, белым, вперемешку с пылью и мошкой. Плотно, как войлоком. Воздух через такое не идёт.
– Вот, – сказал Колька. – Не песок. Пух.
– Какой пух? – сказал Петрович. – Осень.
– А с весны, – сказал Колька. – Вы его с весны собираете.
Петрович нагнулся. Посмотрел. Покраснел.
– Я ж его мыл, – сказал он. – В Саратове. В мае.
– С мая много пуха.
Стёпка стоял рядом. Он всегда стоял рядом, когда Колька лез в мотор. Смотрел. Колька протянул ему руку, не оборачиваясь.
– Щётку. Под сиденьем. И ведро.
Стёпка принёс. Он знал, где под сиденьем щётка, где ведро, где ветошь. Колька ему ни разу не показывал. Стёпка сам смотрел.
Колька выбивал пух щёткой изнутри, из-за вентилятора, наружу, чтобы не вбить глубже. Пух летел, как снег. Стёпка лил воду из ведра. Тоже изнутри. Тонкой струйкой, как Колька показал, один раз, рукой.
Петрович стоял и смотрел. Сначала сердито. Потом с интересом. Потом присел на корточки и тоже стал смотреть, что Колька делает за вентилятором.
– Изнутри, – сказал он. – А я снаружи всегда.
– Снаружи вбиваете.
– Вбиваю, – согласился Петрович. Помолчал. – Тридцать лет за рулём. Царя возил. Нет, вру, не царя. Губернатора. А такого не знал.
– Теперь знаете.
Петрович посмотрел на Стёпку. На гимнастёрку до колен. На ключ, который торчал у Стёпки из кармана.
– Это сын, что ли? – спросил он.
Колька не успел ответить.
– Нет, – сказал Стёпка. – Я сам по себе.
– Сам по себе, – повторил Петрович. – Ну-ну. А щётку держишь, как сын.
Стёпка покраснел. И ничего не сказал.
Радиатор после пуха стал светлый, видно насквозь. Колька долил воды. «Эмка» постояла, остыла, завелась. Стрелка легла на место.
Петрович ходил вокруг неё и молчал. Потом подошёл к Кольке.
– Ты это, – сказал он. – Колёса-то мне зачем спустил?
– Чтобы по песку.
– А на твёрдом?
– На твёрдом подкачаете.
– А насос?
– У Лукича.
Петрович подумал. Посмотрел на свои колёса, которые стояли плоские, как лепёшки. Посмотрел на Кольку.
– Тридцать лет, – сказал он. – Тридцать лет за рулём.
И пошёл к Лукичу за насосом. Но насос не взял. Колёса оставил как есть.
Нина ходила вокруг Захара.
Колька шёл за ней. Нина смотрела на серую краску. На пятна. На проступающий крест. На брус за кабиной, наполовину чёрный, наполовину светлый. Потрогала брус рукой.
– Это от неё? – спросила она. – От Дуськи?
– От неё.
– А она где?
Колька подумал, что все спрашивают. Гришка. Валя. Сенька. Теперь Нина. Как будто Дуська была не машина, а человек, которого все знали.
– Сгорела. В январе. Под Можайском. Патроны везла.
Нина остановилась.
– Довезла? – спросила она.
– Довезла.
Нина кивнула. Положила ладонь на брус. Постояла так. Потом убрала руку.
– Мне про неё писали, – сказала она. – Про Дуську. После газеты. Мне, знаете, сколько писем пришло после той газеты? Мешок. Почтальон носил, ругался. Солдаты. Пишут: видели вас в газете, в шлеме, на машине. А одни написали: передайте шофёру, что мы его машину на Минском шоссе видели, она нас из-под Вязьмы вывезла, раненых. Я хотела передать. Не знала куда.
– Это не Дуська, – сказал Колька. – Под Вязьмой Дуська была в другом месте.
– Значит, другая, – сказала Нина. – Значит, такая же. Я им ответила, что передам. Вот. Передаю.
Она посмотрела на дверцу Захара. На серую чистую дверцу.
– А тут почему не написано? Там было «Дуська». Мелом. Я помню, на фотографии.
– Смыло.
– Кто писал?
Колька не ответил.
Нина посмотрела на него. Внимательно. Сбоку. Как тогда, под Ельней, когда сказала, что глаза у него старые.
– Ладно, – сказала она. – Потом.
Концерт был вечером. Для артиллеристов.
На левом берегу, в лесу, по всей пойме, стояли пушки. Много. Колька возил им снаряды каждую ночь. Тяжёлые гаубицы в капонирах под дубами, лёгкие пушки у проток, миномёты в ериках. Они били через Волгу, в город, туда, где немцы. Днём и ночью. Земля в лесу дрожала, не переставая, и листья на дубах дрожали.
Сцену сделали из двух машин. Захар и Хата Кравчука. Поставили задними бортами друг к другу, на поляне, откинули борта, положили доски. Кравчук ходил вокруг Хаты и стучал по ней. Ему нравилось, что его Хата будет сценой.
– Дерев’яна, – говорил он всем. – Як у клубі. У нас у селі клуб був такий.
Пришли артиллеристы. Сто человек. Двести. С ближних батарей, кого отпустили. Чёрные от пороха, оглохшие, в расстёгнутых гимнастёрках. Сели на землю вокруг поляны, под деревьями. Пришла рота. Пришли сапёры с переправы. Пришли санитарки из медсанбата, который стоял в двух верстах.
Стёпка сидел в первом ряду, на земле. Рядом с ним Васька. Стёпка не видел никогда концерта. Ни разу. Колька это понял по тому, как он сидел. Ровно. Не шевелясь. Ключ на коленях.
Зайцев вышел на доски в своём костюме и в шляпе. Снял шляпу. Поклонился. И заговорил.
Колька помнил, как он это делал. Под Ельней. Толстый трус, который весь день сидел в канаве, выходил на сцену и становился другим. Голос. Руки. Глаза. Он шутил про немцев, про Гитлера, про старшину, который всё считает. Лукич сидел в стороне и делал вид, что не слышит. Артиллеристы хохотали.
Потом пел. Тенором. Арию. Колька не знал какую. Старую, из оперетты. Голос у Зайцева был уже не тот, что тогда. Хрипел на верхах. Но артиллеристы слушали. Тихо. Кто-то в заднем ряду плакал, не скрываясь.
Где-то за деревьями, вёрстах в трёх, ударила гаубица. Потом вторая. Зайцев не остановился.
Фокусник вынимал яйца у артиллеристов из ушей и из карманов. Карты из воздуха. Платки из пустой ладони. Вынул у Лукича из нагрудного кармана гимнастёрки мыло. Кусок. Лукич схватился за карман.
– Это ж на учёте! – сказал он.
Поляна легла от хохота.
Потом вышла Нина.
Без шлема. В гимнастёрке, в юбке, в сапогах. Встала на доски, посередине, между Захаром и Хатой. Фёдор Кузьмич сел сбоку на ящик, растянул мехи. Заплата блеснула в свете коптилок.
Нина пела.
Колька стоял у кабины Захара, сбоку, в темноте. Он не слушал слова. Не мог. Слова он знал, эти песни все знали. «Синий платочек». «Катюша». Что-то ещё. Он слушал голос. Голос был негромкий, низкий, тёплый, и он шёл над поляной, над головами, под дубы, туда, где гремело. И гремело как будто тише.
Нет. Не тише. Громче. Нина пела, а за лесом били пушки. Через Волгу. И она пела поверх.
Колька посмотрел на Стёпку.
Стёпка сидел, как сидел. Ровно. Смотрел на Нину. По лицу у него текло. Он не вытирал. Не замечал, может. Сидел и смотрел, и текло, и ключ лежал на коленях.
Васька рядом сидел и не смотрел на Стёпку. Нарочно. Просто сидел рядом, близко, плечом к плечу. Как Нина тогда на подножке.
Колька отвернулся.
Нина пела долго. Артиллеристы не отпускали. Кричали, хлопали, свистели. Потом за ними пришёл посыльный, и половина ушла, на батареи, бегом, потому что там начиналось. Оставшиеся слушали. Потом и они ушли.
Последнюю песню Нина пела почти пустой поляне. Роте. Сапёрам. Санитаркам.
Потом Фёдор Кузьмич сдвинул мехи. И стало слышно, как гремит за лесом.
Нина нашла его у Захара.
Колька сидел на подножке. Как тогда. Нина села рядом. Как тогда. Прямо в юбке, на подножку, на пыль.
Посидели.
– Ну, – сказала Нина. – Кто писал?
Колька помолчал. Потом сказал:
– Регулировщица.
Нина кивнула. Ждала.
– Валя, – сказал Колька. – Лаптева. Она ещё там была. Под Ельней. Только не в газете. Она до газеты была. С июля. С Соловьёвой переправы.
– Та, из-за которой вы тогда на меня так смотрели? – спросила Нина. – Как будто я виновата, что меня сфотографировали.
– Я так смотрел?
– Смотрели, – сказала Нина. – Я тогда не поняла. Подумала: женатый. Потом поняла, что не женатый. А что тогда – не поняла.
– Она в газете видела, – сказал Колька. – Вас. В шлеме. На Дуське. Потом, в октябре, под Вязьмой, сказала мне: «Артистке своей привет».
Нина засмеялась. Тихо.
– Передали?
– Вот, передаю.
– Спасибо, – сказала Нина. – Значит, злая.
– Злая.
– Это хорошо, – сказала Нина. – Злые долго живут.
Колька молчал.
Нина посмотрела на него. Поняла. Колька это почувствовал, плечом, раньше, чем увидел: она перестала улыбаться.
– Николай, – сказала она. – Где она?
– Не знаю.
Он сказал это и услышал, как это звучит. Вслух. Первый раз. Он думал это каждую ночь, с девятого августа. Думал, когда возил. Когда спал под Захаром. Когда смотрел на дверцу. Но не говорил. Ни Лукичу, ни Равилю, ни Бельскому. Даже себе не говорил словами. Думал без слов.
А сейчас сказал. Словами. Артистке, которую видел второй раз в жизни.
– Ранили её, – сказал Колька. – У Калача. В августе. В ногу. Высоко. Артерия. Я жгут… Её на лодке увезли. На тот берег. Потом на пароход. Вверх по Волге. Санитарка говорила, ругалась. Флажок, говорит, где мой. Нога была, когда отправляли. А дальше… – Он помолчал. – Дальше не знаю. Жива или нет. Не знаю. Два месяца не знаю.
Нина сидела рядом. Не двигалась.
– А вы… – начал Колька. – Я не знаю, зачем я вам…
– Затем, – сказала Нина, – что я могу.
Колька повернулся к ней.
Нина уже не смотрела на него. Она достала из кармана гимнастёрки книжечку. Маленькую, в клеёнчатом переплёте, растрёпанную. Песенник. Колька видел, что там на страницах ноты, слова, какие-то цифры. Нина открыла его на последней странице, чистой. Достала карандаш.
– Лаптева, – сказала она. – Валентина. Отчество?
– Не знаю.
– Год?
– Не знаю. Лет двадцать. Из Смоленска.
– Часть?
– Дорожно-эксплуатационный батальон. Номер не знаю. Регулировщица.
– Где ранена?
– Калач. Переправа. Девятое августа. Правое бедро.
– Куда отправили?
– Эвакопункт у Волги. Пароход. Вверх. Саратов или Камышин.
Нина писала. Быстро, мелко, ровно. Колька смотрел, как бежит карандаш.
– У меня в санитарном управлении фронта знакомая, – сказала Нина, не поднимая головы. – Военврач. Мы с ней в Москве в одном доме жили. На Сретенке. Она через меня билеты в Большой доставала, а я через неё лекарства папе. – Нина подчеркнула фамилию. Дважды. – У них списки. Все эвакуированные через госпитали фронта. Все. Они там всех пишут. Если она прошла через госпиталь, там она есть.
– А если не прошла?
Нина подняла голову.
– Тогда и узнаем, что не прошла, – сказала она. – Это тоже знать надо.
Колька смотрел на неё.
– Мы через неделю уезжаем отсюда, – сказала Нина. – В тыл, в Саратов. Там концерты в госпиталях. Там как раз. – Она закрыла книжечку. – Я найду, Николай. Найду и напишу. Полевая почта у вас какая?
Колька сказал.
Нина записала на обложке. Изнутри. Спрятала книжечку в карман. Застегнула пуговицу.
– Вот, – сказала она. – Теперь не думайте. Теперь я думаю.
Колька не знал, что сказать.
Нина встала. Отряхнула юбку. Посмотрела на него сверху.
– Только знаете что, – сказала она. – Если я её найду и она мне скажет, что ей про меня неприятно, я ей скажу, что вы на меня смотрели, как на табуретку. Можно?
– Можно.
– Это правда, – сказала Нина. – Как на табуретку. Даже обидно было. – Она улыбнулась. – А теперь понятно.
Шлем лежал на сиденье «эмки».
Нина взяла его, когда бригада садилась уезжать. Ночью. Тихо. Шофёр Петрович колёса так и не подкачал. Сказал, что до твёрдого ещё доехать надо.
Нина подержала шлем в руках. Посмотрела на Кольку.
– Чей он? – спросила она. – Я всем говорю: шофёра. Подарок шофёра. Но вы ж не танкист.
– Майора Рудакова. Танкиста. Павла Сергеевича. – Колька подумал. – Мы его везли. От Кардымова до Днепра. С перебитыми ногами. Он мне отдал, когда в медсанбат сдавали.
– Он живой?
– Не знаю. Ноги ему могли… – Колька не договорил. – Не знаю.
Нина посмотрела на шлем.
– Тоже не знаете, – сказала она.
– Тоже.
– Вы, Николай, много чего не знаете, – сказала Нина, – для человека, который всё время знает. – Она надела шлем. Застегнула ремешок под подбородком. – Ладно. Если Рудакова встречу, верну. Если вы его раньше встретите, скажите: у артистки. В целости.
– Скажу.
Она полезла в «эмку». Высунулась.
– Николай. А мальчишка ваш? С ключом. Он чей?
– Наш, – сказал Колька.
– Он на концерте плакал. Я со сцены видела. Он не замечал. – Нина помолчала. – Вы его берегите. Он смотрит на вас, как вы на неё, наверно. Как на последнее.
«Эмка» тронулась.
Колька стоял у Захара. «Эмка» уходила по лесной дороге без фар, медленно, по песку, и шофёр Петрович на этот раз не газовал.
Фёдор Кузьмич, уже из «эмки», из окна, поднял руку. Молча. Колька поднял в ответ.
Потом «эмка» пропала за дубами.
Стёпка не спал.
Колька нашёл его у Хаты, на сцене, на досках. Доски ещё не убрали. Стёпка сидел на краю, свесив ноги, и смотрел туда, где за деревьями мигало. На город.
Колька сел рядом.
– Сегодня видно, – сказал Стёпка. – Завод видно. Вон. Где мигает. Там Тракторный.
Колька посмотрел. Там, на севере, далеко, за Волгой, за деревьями, мигало. Вспышки, одна за другой. Как зарница.
– Там бой, – сказал Стёпка.
– Бой.
– Папка там.
Колька не ответил. Не знал, что ответить.
Стёпка помолчал.
– Она хорошо пела, – сказал он. – Нина. Я не плакал.
– Знаю.
– Я не плакал, – повторил Стёпка. – Это само.
– Само, – сказал Колька.
Стёпка вытер лицо рукавом. Лукичовой гимнастёрки.
– Мамка пела, – сказал он. – Когда бельё вешала. Всегда пела. «Катюшу» пела. Я поэтому.
Колька сидел рядом. Молчал. Потом положил руку ему на плечо. Не обнимал. Просто положил.
Стёпка не убрал.
Так они сидели на сцене из двух грузовиков, на пустой поляне, пока не пришёл Лукич и не сказал, что доски надо снимать, что Хате ехать, что Захару ехать, что рейс через час.
– А ты, Степан, спать, – сказал Лукич. – Не на учёте, а спать надо.
Стёпка пошёл спать.
Лукич остался. Посмотрел на Кольку.
– Ну? – спросил Лукич. – Чего артистка?
– Обещала Валю найти, – сказал Колька. – Через санупр.
Лукич подумал.
– Найдёт, – сказал он. – Эта найдёт. Я по глазам видел.
– По каким глазам?
– По таким, – сказал Лукич. – Как у председательши на бахче. Когда сказала «берите». Баба, если глаза такие, найдёт. – Он помолчал. – Ты знаешь, Батя, я тебе скажу. Я сегодня мыло потерял. Из кармана. Фокусник взял. И не вернул.
– Вернул.
– Вернул, – признал Лукич. – Но как он его взял, я не видел. Вот это страшно.
Он пошёл снимать доски. Колька пошёл помогать.
Доски снимали в темноте. За лесом гремело. На севере, за Волгой, над Тракторным, мигало.
Колька работал и думал, что впервые за два месяца он не думает про Валю. Думает кто-то другой. Нина. В клеёнчатой книжечке, на последней странице, мелким ровным почерком, дважды подчёркнуто.
Ему стало легче. Немного. На одну заплату.
Как на карбюраторе.
Глава 14
Четырнадцатого октября на севере загудело так, что на левом берегу с дубов посыпались жёлуди.
Колька проснулся под Захаром от этого звука. Не взрывы. Не выстрелы. Сплошное. Как будто кто-то взял весь север, за Волгой, где заводы, и стал бить по нему одним огромным молотом. Без пауз. Без передышки. Земля под спиной не вздрагивала. Она гудела. Ровно. Как струна.
Он вылез.
Над Волгой, на севере, стоял дым. Не столбами, как раньше. Стеной. От воды до неба. Чёрной, с рыжим внизу. Сквозь неё не было видно ничего. Ни труб, ни корпусов. Одна стена.
Над стеной висели самолёты. Колька не стал считать.
Стёпка стоял у Захара. Уже одетый. Уже с ключом. Смотрел на север.
– Тракторный, – сказал Стёпка.
– Тракторный.
Стёпка смотрел. Лицо у него было такое, как в августе, на ступеньках. Серое. Сухое.
Колька подошёл. Встал рядом. Ничего не сказал. Он не знал, что сказать мальчишке, у которого за этой стеной завод, улица, сад, яблоня, кирпич на холмике и надпись углём на столбе ворот. И отец. Может.
– Стоит, – сказал Стёпка. – Он ещё стоит. Если бьют, значит, стоит.
– Стоит, – сказал Колька.
Вечером Бельский вернулся от коменданта переправы.
– Патроны, – сказал он. – Мины. Гранаты. На северную переправу. Всё, что есть на складах. Всю ночь. Там, – он показал рукой на стену дыма, – у них кончается. Им надо сегодня. Не завтра. Сегодня.
– Причал? – спросил Колька.
– Причал разбит с утра. Грузчиков нет. Половину накрыло днём, остальные… – Бельский потёр бровь. – Будем грузить сами. Баржу. Её подведут к причалу в темноте.
– Сколько баржа берёт?
– Сколько успеем.
Рота пошла на север затемно.
Двенадцать машин. С ящиками по борта. Захар первым. Без фар, по песку, по гатям, по старому руслу, вдоль Волги. Колька знал эту дорогу. Ездил по ней месяц. Каждую ночь. Сегодня она была другая. Сегодня она была светлая. Над Волгой, над правым берегом, висели ракеты. Немецкие, белые. Висели всю ночь, одна за другой, и под ними лес на левом берегу был светлый, как днём, только тени чёрные и прыгают.
Стёпку Колька оставил в лесу. Сказал: с кухней. Стёпка не спорил. Только посмотрел.
Васька ехал за Захаром. На Фрице третьем. Колька видел в зеркале его кабину, его силуэт за рулём. Васька что-то пел. Колька не слышал что, но видел, как он качает головой в такт.
Причал был не причал.
Был берег. Песчаный, пологий. Были сваи от бывших мостков, торчащие из воды, обгорелые. Была воронка на воронке. Была земля, перерытая так, что Захар шёл по ней, как по волнам. И была баржа.
Деревянная. Чёрная. Длинная, сажен двадцать. С низкими бортами. Её подтащил к берегу катер, маленький, бронированный, с пулемётом на рубке. Баржа стояла носом в песок. С неё на берег были перекинуты две доски. Сходни.
У сходней стоял старшина с катера. Маленький, кривоногий, в бушлате, в бескозырке. Мокрый по пояс. Охрипший.
– Шофёры? – заорал он. – Шофёры! Сколько вас?
– Двенадцать машин, – сказал Колька.
– Сгружай прямо в баржу! Сам! Машины задом к сходням! Ящики на руки! Бегом! Он сюда бьёт каждые двадцать минут! По часам! Успеем между – живые!
Грузили бегом.
Машины задом к сходням, одна за другой. Ящики с плеча на плечо. Колька таскал. Васька таскал. Петька, Кравчук, Сидоренко, Равиль со своими мотоциклистами, Лукич. Бельский тоже. Ящик на плечо. По доске, по сходням, вниз, в баржу. Там ставить. Ровно. Плотно. Рядами. Обратно. Следующий.
Ящики были тяжёлые. Патронные, цинки в деревянной обшивке. Мины, в ящиках, по три. Гранаты. Колька таскал и считал про себя. Сто. Двести.
Через двадцать минут начали бить.
С правого берега, из-за дыма. Снаряды рвались на воде, на песке, сзади, в лесу. Один разорвался у самой воды, у сходней, и на баржу плеснуло песком, водой, щепками. Все попадали. Встали. Таскали дальше.
– Быстрей! – орал старшина. – Быстрей, родные!
Васька пробежал мимо Кольки с ящиком на плече. Остановился на сходнях. Обернулся.
– Коль! – крикнул он. – Как в Пустошке! Как картошку в погреб! Помнишь?
– Не помню!
– Контуженный! – заорал Васька весело и побежал вниз, в баржу.
Баржу загрузили к полуночи.
Под самые борта. Ящики стояли рядами, плотно, от носа до кормы, и баржа осела в воду так, что борта были на ладонь выше воды. Катер подошёл к корме, кинул трос. Матросы на барже закрепили.
Старшина стоял на берегу у сходней и смотрел на баржу. Потом на шофёров.
– Ребята, – сказал он. Голос у него сорвался совсем. Он откашлялся. – Ребята. На том берегу некому. Понимаете? Некому. Там пехота на причале держит. Им не до ящиков. Если баржа придёт, а разгружать некому, она будет стоять. Под берегом. Под огнём. До рассвета. А на рассвете её… – Он не договорил. – Мне нужно пять человек. Туда. Разгрузить. И обратно с катером.
Тишина.
Шофёры стояли у машин. Мокрые, чёрные, в поту.
– Я, – сказал Сидоренко.
– Я, – сказал Петька.
Колька шагнул вперёд.
– Нет, – сказал Бельский. Сразу. Негромко. – Бирюков, нет. Вы машины назад поведёте. Без вас они в лесу встанут.
– Я, – сказал Васька.
Колька повернулся к нему.
– Вась.
– Чего?
– Не надо.
– Чего не надо? – Васька смотрел на него и улыбался. – Я быстро. Туда и назад. Разгрузим и назад. На катере. Это ж катер, Коль. Я на катере ни разу не был. Интересно.
– Вась.
– Ну чего ты, – сказал Васька. – Ты ж не командир. Ты мне не прикажешь.
Колька стоял. Он не был командир. Это была правда. Он был рядовой шофёр. Как Васька.
Петька стоял рядом. Двое из мотовзвода. Сидоренко. Васька. Пятеро.
Бельский посмотрел на пятерых. Потом на Кольку. Колька видел, как он считает. Губами, без звука. Как на мосту у Бережного. Как на гребне у хутора Сухого.
Бельский ничего не сказал. Кивнул старшине.
– Петька, – сказал вдруг Колька. – Ты останься.
Петька посмотрел на него.
– Почему?
– Мне на обратной дороге второй нужен. Головным. Ты дорогу знаешь. Мотовзвод без тебя не дойдёт. Равиль один.
Это было почти правдой. Петька постоял. Посмотрел на Равиля. Равиль кивнул.
Петька отступил.
Вместо Петьки шагнул матрос с катера. Пятеро.
Васька подошёл к Кольке у сходней. Уже идти.
– Коль, – сказал он.
– Ну.
– Зуб-то помнишь?
Колька посмотрел на него. На дырку во рту, сбоку, слева. На мокрое, весёлое, грязное лицо.
– Помню. Должен.
– Вот, – сказал Васька. – Вернусь, отдашь.
– Чем я тебе отдам? Я ж не доктор.
Васька подумал.
– Арбузом, – сказал он. – У Лукича в сене последние лежат. Я видел. Он прячет. Самый большой. Вот им и отдашь. По гроб жизни, а там арбуз. И квиты.
– Квиты, – сказал Колька.
– Договорились, – сказал Васька.
Он хлопнул Кольку по плечу. И пошёл по сходням. Вниз, на баржу. Обернулся с баржи.
– Фрица моего не трогай! – крикнул он. – Я там гармошку оставил! Под сиденьем! Губную! Таньке твоей вторую везу!
– Не трону.
Васька сел на ящики. Рядом Сидоренко. Мотоциклисты. Матросы оттолкнули баржу шестами. Катер дёрнул трос. Баржа пошла.
Медленно. Тяжело. Низко. Катер тянул её от берега на глубину, на течение, наискось, к правому берегу. Туда, где дым и огонь. Ракета висела над водой, и баржа была видна вся, белая в её свете, и на ней пять человек на ящиках.
Колька стоял у воды.
Васька помахал рукой.
Её накрыло на середине.
Колька видел. Он не ушёл от воды. Бельский сказал: по машинам, Бирюков. Он не ушёл. Лукич стоял рядом. Равиль. Петька.
Баржа шла через Волгу. Медленно. Ракеты висели над ней. С правого берега по воде били. Столбы вставали вокруг. Белые. Справа. Слева. Сзади. Катер вилял. Баржа шла за ним, тяжело, послушно, как корова на верёвке.
Середина.
Столб встал прямо на барже. Не рядом. На ней. Посередине. Белый. Потом не белый. Потом рыжий. Потом всё.
Звук пришёл через секунду. Колька почувствовал его грудью. Как удар.
Баржа горела. Патроны рвались. Трассами. Во все стороны. Красными, зелёными, белыми. Как салют. Над водой летели искры, огонь, щепки. Над баржей встал гриб дыма, подсвеченный снизу. Катер дёрнулся вбок, трос лопнул или его обрубили, катер ушёл в сторону, вверх по течению.
Баржа горела на воде. Течение несло её вниз. Медленно. Патроны рвались. Потом начали рваться мины. Потом гранаты.
Потом баржа легла на бок.
Потом её не стало.
Только огонь на воде. Пятно. Течение несло его вниз, вдоль берега. Огонь становился меньше. Меньше. Погас.
Колька стоял у воды.
Сзади, на берегу, у машин, разорвался снаряд. Двадцать минут прошло. По часам. Колька не обернулся. Ещё один. Ещё. Что-то загорелось за спиной. Лукич потянул его за рукав.
– Батя. Батя, машины.
Колька обернулся.
На берегу горел Фриц третий. Васькин. Снаряд попал в кузов, в пустой. Горела кабина. Рядом горел один из новых ЗИСов, деревянный, с одной фарой. Горел, как сухая доска. Как изба.
Шофёры тащили остальные машины от воды, в лес, под деревья.
Колька смотрел на Фрица третьего.
Гармошка. Под сиденьем. Таньке вторую.
Он пошёл к Фрицу. Лукич схватил его за рукав. Колька вырвался. Равиль схватил за другую руку. Вдвоём держали.
– Батя, – сказал Равиль в ухо. – Батя. Не надо. Там бак. Там всё.
Фриц третий взорвался. Бак. Колька видел, как поднялась кабина и упала.
Он перестал вырываться.
Сидоренко пришёл на рассвете.
Пешком, по берегу, мокрый, в одних кальсонах и в гимнастёрке без пуговиц, босой. С разбитой головой. Его вынесло течением на песчаную косу, в версте ниже. Он лежал там до рассвета. Потом встал и пошёл.
Он сел у Захара на землю и долго ничего не говорил. Лукич налил ему из фляжки. Он выпил. Потом заговорил.
– Он на корме сидел, – сказал Сидоренко. – Васька. На ящиках. Пел. Про Оку. Я рядом. А мотоциклисты на носу. Потом… – Сидоренко замолчал. Посмотрел на свои руки. – Меня в воду кинуло. Сразу. Я не помню как. Я под водой был. Вынырнул, а она горит. И патроны. Я поплыл. Я, Батя, не знаю, куда плыл. Плыл, и всё.
– Ваську видел? – спросил Колька.
Сидоренко покачал головой.
– Ни Ваську. Ни мотоциклистов. Никого. – Он помолчал. – Я ж горел два раза. А теперь вот. Потопляемый, выходит. А не потонул.
Никто не засмеялся.
Ерофей привёз Ваську в полдень.
Плоскодонка вышла из протоки, бесшумно, как всегда. Ерофей стоял на корме с шестом. В лодке, на дне, на мокрой мешковине, лежал человек.
Колька увидел и пошёл к воде.
Лодка ткнулась носом в песок у его ног. Ерофей стоял на корме и смотрел на Кольку сверху.
– Ваш? – спросил Ерофей.
Колька посмотрел.
Васька лежал на мешковине. На спине. Мокрый. Гимнастёрка разорвана на плече. Лицо целое. Совсем целое. Только серое и спокойное. Рот приоткрыт.
Сбоку, слева, в зубах, была дырка.
– Наш, – сказал Колька.
– На косе нашёл, – сказал Ерофей. – Ниже. Река отдала.
Больше он ничего не сказал.
Колька поднял Ваську из лодки. Сам. Лукич хотел помочь, Колька не дал. Васька был тяжёлый. Мокрый. Колька нёс его по песку к Захару и думал, что Валя была лёгкая. А Васька тяжёлый. Всегда был тяжёлый. Вся Пустошка говорила: в мамку.
Ерофей постоял в лодке. Потом оттолкнулся шестом. Лодка ушла обратно в протоку. Колька не видел, когда.
Медальон у Васьки был пустой.
Колька знал, что пустой. Васька его не заполнял никогда. Ни в сорок первом, ни сейчас. Колька ему говорил: заполни. Васька смеялся. Говорил: накликаешь. Говорил: Колька заполнит, если что, он всех заполняет. Говорил: ты, Коль, у нас главный по медальонам.
Колька отвинтил крышку. Вынул листок. Мокрый. Белый. Ни одной буквы.
Достал карандаш.
Мухинский. Химический. Короткий. Совсем. Колька держал его двумя пальцами, кончиками, и карандаша почти не было видно. Огрызок. На полногтя.
Он сел на подножку Захара. Положил листок на колено.
Лукич стоял рядом. Колька посмотрел на него.
– Отчество, – сказал Колька.
– Иванович, – сказал Лукич. – Ермолаев Василий Иванович. Двадцатого года.
Колька писал. Буквы выходили лиловые. Мокрая бумага брала их жирно, расплывчато. Карандаш скрёб.
– Рязанская область, – сказал Колька. Сам. Лукичу не надо было. – Деревня Пустошка.
Писал.
– Мать, – сказал Лукич.
– Знаю, – сказал Колька. – Ермолаева Пелагея Егоровна.
Тётка Поля. Полная, в цветастом платке. Пирог за час. Из последней муки. Падает.
Колька писал.
«Ермолаева Пелагея Егоровна».
На последней букве карандаш кончился.
Колька почувствовал это пальцами. Грифель вдруг перестал быть. Хрустнул. Рассыпался в лиловую крошку. Последняя буква вышла бледная, недописанная. «Егоровн». И хвостик. Половинка «а».
Колька смотрел на листок.
Потом посмотрел на пальцы. На них остался огрызок дерева. Без грифеля. Пустой. Мухинский.
Мухин. Кузнецов Лёшка. Двое пехотинцев под Выселками. Кочетков. Кузьмин. Генка Мостовой. Другие. Колька не считал. Он перестал считать давно. Год назад.
Ермолаев.
Колька свернул листок. Вложил в медальон. Завинтил. Положил Ваське в карман. Застегнул пуговицу.
Огрызок карандаша он подержал. Посмотрел. Потом положил туда же. В Васькин карман. Рядом с медальоном.




























