444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Вершинин » Водитель полуторки 2 (СИ) » Текст книги (страница 14)
Водитель полуторки 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"


Автор книги: Андрей Вершинин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Не на учёте, – сказал он, когда Колька подошёл. – Брезент хороший. Двойной. А у Хаты Кравчук на вьюки весь извёл.

Колька не спорил.

Учёт пришёл ночью.

Рота стояла в хуторе, в разбитом, румынском, на ночёвку. Кухня отстала ещё днём, на переправе через Дон, в пробке. Лукич ходил по хутору и страдал. Без кухни. Без Учёта.

– Отстанет, – говорил он. – Потеряется. Его румыны съедят. Они, говорят, голодные.

– Не съедят, – сказал Стёпка. – Он плюётся.

В полночь в хутор въехала кухня. Пожилой повар-ефрейтор на облучке, в тулупе. Две лошади, румынские, которых повар где-то поймал и запряг. И за кухней, на верёвке, Учёт.

Мягко. Широко ставя ноги. В инее. Горбы белые. Ресницы белые. Морда белая.

Стёпка вскочил и побежал к нему. Учёт увидел Стёпку и опустил шею. До земли. Стёпка обнял его за шею. Учёт стоял и жевал.

– Пришёл, – сказал Лукич. Он стоял на крыльце разбитой хаты. В ушанке. Смотрел на верблюда.

– Пришёл, – сказал Колька.

– Двести вёрст пешком, – сказал Лукич. – С Волги. За кухней. И хоть бы что. – Он покачал головой. – Вот бы мне так.

Штаб корпуса стоял в соседнем хуторе. Колька поехал туда утром двадцать первого, с Бельским, за заданием.

Хутор был целый. Румыны ушли из него ночью, не стреляя. В хатах ещё стояли их котелки на столах. На стенах висели их иконы, не наши, с какими-то другими святыми. Во дворе самой большой хаты стояли радиостанции, штабные машины, танк. Бегали связисты.

Бельский ушёл в хату. Колька остался у Захара.

Он стоял и курил. Смотрел на хутор. На связистов. На танк у плетня.

Дверь хаты открылась. Из неё вышел человек.

С палкой.

Высокий. Сухой. В полушубке нараспашку. Без шапки. Волосы седые, коротко стриженые. Шёл медленно. Опирался на палку. Тяжело. Каждый шаг. Правой ногой ступал осторожно, как будто проверял землю.

Лицо было худое. Светлые глаза.

Бешеные.

Колька выронил самокрутку.

Человек с палкой шёл через двор. Смотрел перед собой. Мимо танка. Мимо радиостанций. Мимо Захара.

Остановился.

Повернул голову. Посмотрел на Захара. На серую краску. На брус за кабиной. Наполовину чёрный, наполовину светлый. На пулемёт.

Потом на Кольку.

Колька видел, как он смотрит. Как смотрит долго. Как что-то у него в лице меняется. Сначала не узнаёт. Потом узнаёт. Не лицо. Колька за год стал другим, старше, жёстче. Что-то другое узнаёт. Может, как стоит. Может, как смотрит.

Подполковник Рудаков смотрел на Кольку и молчал.

Потом сказал. Хрипло. Громко. На весь двор. Так, что связисты подняли головы:

– Бирюков!

– Я, товарищ подполковник.

Рудаков шагнул к нему. Палка стукнула о мёрзлую землю. Ещё шаг. Ещё. Подошёл вплотную. Смотрел. Глаза у него были такие же, как год назад, в кузове Дуськи, когда он играл в дурака на щелбаны и ругался на Гришку, что тот гладит, а не бьёт.

– Бирюков, – сказал Рудаков. – Шлем где?

Колька стоял.

– У артистки, товарищ подполковник, – сказал он. – В целости.

Рудаков смотрел на него.

Секунду. Две.

Потом запрокинул голову и захохотал. Так, что палка затряслась. Так, что связисты бросили провода. Так, что из хаты выглянул кто-то в генеральской папахе и посмотрел неодобрительно.

– У артистки! – выговорил Рудаков сквозь хохот. – У артистки, говорит! В целости! Мой шлем! Бирюков! Ах ты ж!..

Дальше было слово, которое Колька повторять бы не стал. Изобретательное. Длинное. Рудаков всегда ругался изобретательно.

Он отсмеялся. Вытер глаза рукавом полушубка.

Положил Кольке руку на плечо. Тяжёлую. Сжал.

– Ноги спасли, – сказал он. Уже тихо. – Обе. Обещали отнять. Хирург в Москве сказал: не дам. И не дал. Хожу, видишь. С палкой. Но хожу. – Он помолчал. – Я тебя искал. Через управление. Через бронетанковое. Как обещал. Сказали: шофёр Бирюков, автобат, Западный фронт. Потом сказали: перевели на юг. Потом сказали: не знаем.

– Мы крюком шли, товарищ подполковник.

– Крюком, – сказал Рудаков. – Я тоже крюком. Госпиталь, Москва, Урал, корпус. Вот. Танковый. Начальник штаба передового отряда. – Он посмотрел на Захара. Долго. – А это что у тебя?

– ЗИС. Захар. Трофейный. Наш, у немцев отбитый.

– Серый, – сказал Рудаков.

– Серый. Перекрасить нечем.

Рудаков обошёл Захара. Медленно. С палкой. Смотрел на краску. На пятна. На крест, проступающий сквозь зелень. Постучал палкой по крылу. Послушал.

Колька видел, как у него в лице что-то складывается. Как у Бельского на мосту у Бережного. Как деталь к детали.

– Серый, – повторил Рудаков. – Немецкий серый. С крестом. – Он повернулся к Кольке. Глаза у него стали другие. Не весёлые. Бешеные. – Бирюков. Ты мне скажи. Ты ночью ездишь?

– Езжу.

– С фарами?

– Без фар езжу.

– А с фарами?

Колька посмотрел на него.

– С фарами тоже могу, – сказал он.

Рудаков стоял, опираясь на палку. Смотрел на Захара. На серую краску.

– Сегодня ночью, – сказал он, – мне нужно взять один мост. Через Дон. Выше Калача. Целым. Немцы его держат. Охрана. Заряды под настилом. Если поймут, что мы идём, взорвут. Если не поймут… – Он помолчал. – Мы пойдём с фарами. Колонной. Как свои. Как будто немцы отходят. Как будто учебная часть. Наглостью. Понимаешь?

– Понимаю.

– Головной машиной, – сказал Рудаков, – мне нужно что-то, что издалека, в свете фар, похоже на немца. На ихнее. Серое. С крестом.

Он посмотрел на Кольку.

– Довезёшь, Колька?

Колька смотрел на Рудакова. На палку. На ноги, которые хирург в Москве не дал отнять. На глаза.

Потом посмотрел на Захара. На серую краску. Которую нечем было перекрасить. Которую он не хотел перекрашивать. Потому что Валя писала по серому.

Свои штурмовики стреляли по этой краске в июле. Мишка-часовой кричал «хенде хох». Танкист вчера поворачивал башню.

А теперь эта краска была пропуском.

– Довезу, – сказал Колька.

Рудаков кивнул. Один раз.

– Знал, – сказал он. – Знал, что довезёшь. Ты ж у меня шофёр что надо.

Он повернулся и пошёл к хате. С палкой. Медленно. На крыльце обернулся.

– А шлем, – сказал он, – пусть у артистки. Ей идёт. Я в газете видел.

Глава 18

Стёпку Колька оставил с ротой.

Стёпка не спорил. Стоял у Учёта, держал верёвку, смотрел, как сапёры лезут в кузов Захара. Двенадцать человек. С автоматами, с ножницами для проволоки, с толовыми шашками в сумках. Молодые, молчаливые, в белых халатах поверх шинелей.

– Вы вернётесь? – спросил Стёпка.

– Вернусь.

– Вы знаете?

Колька посмотрел на него.

– Нет, – сказал он. – Не знаю. Но вернусь.

Стёпка подумал.

– Это как с Валей, – сказал он. – И с папкой.

– Как с Валей.

Стёпка кивнул. Отошёл. Учёт пошёл за ним.

Лукич залез в кузов последним. С вещмешком. Колька не спрашивал. Лукич сказал сам, не дожидаясь:

– Я при имуществе. Машина ротная. Я при ней.

Сапёры подвинулись. Лукич сел у кабины, спиной к брусу, на ящик с дисками.

– Пантелей Лукич, – сказал Бельский снизу. – Это не ваше дело.

– Моё, – сказал Лукич. – У меня там кумач.

Бельский посмотрел на него. Ничего не сказал.

Рудаков сел в кабину справа.

Залез тяжело. Сначала палку. Потом левую ногу. Потом руками за стойку, подтянулся, втащил правую. Сел. Выдохнул. Лицо у него было мокрое, хотя мороз был за десять.

– Не смотри, – сказал он. – Смотри на дорогу.

Колька смотрел на дорогу.

Колонна стояла в балке. Захар головной. За Захаром пять танков. Тридцатьчетвёрки, белые, полосатые. За танками бронемашины. Грузовики с пехотой. Ещё танки. Всего, Колька посчитал, вёрст на полторы.

– Фары, – сказал Рудаков.

Колька включил фары.

Два жёлтых луча легли на снег впереди. Длинные. Яркие. Колька не ездил с фарами с прошлого лета. Захар за десять месяцев не включал их ни разу.

Свет лежал на снегу, и снег в нём блестел.

Колька почувствовал себя голым. Как будто снял гимнастёрку на морозе. Как будто вышел на середину поля и стоит, а на него все смотрят.

Сзади, один за другим, зажглись фары танков. Бронемашин. Грузовиков. В зеркале колонна светилась. Вся. Цепочка огней, вёрст на полторы, по балке, по степи.

– Не дёргайся, – сказал Рудаков. – Я вижу, как ты дёргаешься. Едем, как хозяева. Немцы с фарами ездят. Немцы ничего не боятся. Ещё неделю назад ничего не боялись. Вот и мы так.

– А если поймут?

– Поймут, – сказал Рудаков. – Обязательно поймут. Вопрос когда. Надо, чтобы поняли, когда мы уже на мосту. Вперёд.

Колька тронул Захара.

Ехали по дороге. По настоящей. С вешками. С указателями.

Немецкими.

Колька читал указатели в свете фар. Чёрные буквы на белых досках. Стрелки. Он не знал немецкого. Знал несколько слов, из той жизни, из ралли, из Германии, где были этапы. По стрелкам понимал: туда.

На развилке у хутора стоял немецкий пост.

Колька увидел его издалека. Будка. Шлагбаум, поднятый. Костёр за будкой. У костра двое. В шинелях. С винтовками.

Один встал, когда колонна подошла. Вышел на дорогу. В свет фар. Поднял руку. Лицо молодое. Заспанное. Без страха.

– Не тормози, – сказал Рудаков тихо. – Тормози, как немец. Немец тормозит лениво.

Колька сбросил газ. Лениво. Захар покатился. Медленно.

Немец посмотрел на Захара. На серую краску. На крест. Махнул рукой. Проезжай.

Колька проехал. Мимо будки. Мимо костра. В трёх шагах от немца.

Сзади шли танки. Колька смотрел в зеркало. Немец стоял у дороги. Смотрел, как идут танки. Белые, полосатые. С фарами. Он, кажется, что-то кричал второму, у костра. Показывал на танки. Второй махнул рукой.

Танки прошли.

– Трофейные, – сказал Рудаков. Он смотрел в своё зеркало. – Он думает, трофейные. Наши танки, немцами взятые. Учебная часть. Своих гонят. – Он засмеялся. Тихо. – Наглость, Бирюков. Наглость – второе счастье.

– А первое?

– Первое – шофёр, – сказал Рудаков. – Который фары не боится.

Мост показался через час.

Сначала Колька увидел реку. Чёрную полосу внизу, в свете фар. Лёд у берегов, белый. Посередине вода, тёмная, дымящаяся на морозе.

Потом мост.

Длинный. Деревянный, на сваях, на быках. С перилами. Через Дон, через пойму.

На этом конце моста стояла охрана. Блиндаж у въезда, накат из брёвен. Пулемёт на бруствере, ствол накрыт чехлом. Будка. Шлагбаум. Опущенный. Люди. Пятеро. Шестеро. В касках. Один с фонарём.

– Вот, – сказал Рудаков. Голос у него стал другой. Ровный. Как у Бельского на мосту у Бережного. – Под настилом заряды. Провод в блиндаж. Если успеют крутнуть, моста нет. И нас нет.

Колька кивнул.

– Ты встанешь у шлагбаума, – сказал Рудаков. – Как будто ждёшь, пока поднимут. Они подойдут. Пока подходят, сапёры с кузова. Через борт, с той стороны, где немцы не видят. Под мост. К проводам. А ты… – Рудаков посмотрел на него. – Ты, как только сапёры уйдут, тараном. Через шлагбаум. На мост. И не останавливайся до середины. На середине встань. Поперёк. Чтоб не взорвали, пока ты на нём стоишь. Им своих жалко не будет, но им мост жалко. Мост им нужен. Им по нему отходить.

– А потом?

– А потом танки, – сказал Рудаков. – И я.

Колька подъехал к шлагбауму.

Лениво. Как немец. Затормозил. Захар встал в трёх саженях от полосатой жерди.

Фары светили на шлагбаум, на блиндаж, на немцев. Немцы щурились. Тот, что с фонарём, пошёл к Захару. Не спеша. Фонарь в руке. Винтовка на плече.

Колька слышал, как в кузове, сзади, тихо, через левый борт, в темноту, прыгают люди. Мягко. В снег. Один. Другой. Двенадцать.

Лукич остался. Колька слышал, как он шуршит в кузове. Расстёгивает вещмешок.

Немец с фонарём подошёл. Встал у кабины. Поднял фонарь. Посветил на Кольку.

Колька смотрел на него. Тот смотрел на Кольку. На ушанку. На звёздочку на ушанке.

Немец смотрел на звёздочку.

Колька видел, как у него меняется лицо. Медленно. Как будто фотография проявляется. Сначала ничего. Потом удивление. Потом…

Начал поворачиваться к своим.

Колька дал газу.

Захар прыгнул вперёд. Как тогда, у Вали, «как кузнечик», только не от брошенного сцепления, а от всего. Немец с фонарём отлетел в сторону. Шлагбаум хрустнул о бампер, сломался, полетел через кабину. Захар влетел на мост.

Доски загремели. Мост был длинный. В свете фар весь: настил, перила, быки, чёрная вода внизу, по бокам, далеко.

Сзади ударил пулемёт. Тот, что в чехле. Уже без чехла. По кузову. По брусу. Колька слышал, как пули стучат по доскам кузова. Как Лукич что-то кричит.

Сзади ударили танки. Первый танк выкатился к блиндажу, в свете фар, и выстрелил в упор. Блиндаж подбросило. Брёвна наката взлетели вверх. Пулемёт замолчал.

Середина моста.

Колька затормозил. Резко. Не заранее. Захар пошёл юзом по обледенелым доскам, развернулся, встал. Поперёк. Колька выглянул из кабины. Задние колёса в двух вершках от перил. Внизу вода.

– Стоим, – сказал Рудаков. Он держался за стойку обеими руками. Палка лежала у него на коленях. – Стоим, Бирюков. Хорошо стоим.

С того конца моста, с той стороны Дона, бежали люди. В свете фар. Немцы. Охрана с того берега. Бежали сюда. На мост. К Захару. Стреляли на бегу.

Колька вылез на подножку. Полез на брус.

Лукич был в кузове. На коленях. С диском.

– Подаю, – сказал Лукич. Голос у него был тонкий. – Подаю, Батя.

Колька лёг на пулемёт.

Лёг на цель. Раз. Два.

ДП застучал. По мосту. По бегущим. Короткими. По три. Бегущие падали. Залегали на досках. Стреляли с досок. Пули шли по Захару, по капоту, по стеклу. Лобовое лопнуло. Колька слышал, как Рудаков в кабине ругается. Изобретательно.

Лукич подал второй диск.

Под мостом, внизу, Колька не видел, но слышал, что-то делали сапёры. Хлопали. Звенели ножницами. Кто-то кричал по-русски: «Есть! Второй есть!»

Сзади, по мосту, гремя, шли танки. Колька обернулся. Первый танк въехал на мост, медленно, огромный, белый, с фарами, и мост под ним заскрипел, застонал, но держал. Танк шёл к Захару. Остановился за ним. Выстрелил. Через Захара. Над Колькиной головой. В тот конец моста.

Колька оглох.

Тот конец моста вспыхнул.

Немцы на досках вскочили. Побежали. Обратно. На тот берег. Танк шёл. Захар стоял поперёк. Танк не мог пройти.

– Убирай! – орал танкист из люка. – Убирай свою шарманку! Дай пройти!

Колька спрыгнул с бруса. Прыгнул в кабину. Выжал сцепление. Захар развернулся, вдоль моста, к перилам, вплотную. Танк прошёл мимо. В вершке. Колька видел гусеницу у своего лица. Потом второй танк. Третий.

Колька сидел в кабине. Руки на руле. Смотрел, как танки идут через мост. На тот берег. Один за другим. С фарами.

– Всё, – сказал Рудаков рядом. Тихо. – Взяли.

Колька посмотрел на него.

Рудаков сидел, держась за стойку. Лицо у него было белое. Губы синие. На полушубке, на плече, была дырка. Маленькая. Пуля прошла через полушубок и, кажется, не задела.

– Задело? – спросил Колька.

– Полушубок, – сказал Рудаков. – Новый. Жалко.

Сзади, из кузова, поднялся Лукич. Встал на колени у кабины. Заглянул в разбитое заднее окошко.

– Батя, – сказал он. – Диск один остался.

– Один?

– Один, – сказал Лукич. – Это я так. Для учёта.

Рудаков посмотрел на Лукича. На его ушанку, съехавшую набок. На вещмешок.

И засмеялся. Опять. Как днём, во дворе штаба.

– Где ты таких берёшь, Бирюков? – спросил он. – Это ж старшина. Он же на мосту, под пулемётом, диски считает.

– Он всегда считает, – сказал Колька.

Мост держали до утра.

Немцы приходили дважды. С того берега, из темноты. С пехотой. С броневиком. Танки отбивали. Захар стоял у перил, на мосту, и Колька лежал на брусе с последним диском и бил, когда надо было бить. Не много.

На рассвете подошли свои. Главные силы. Колонна танков, бесконечная, по дороге. С фарами уже никто не ехал. Светло.

Колька съехал с моста на тот берег. Встал в стороне. Вылез. Обошёл Захара.

Лобового стекла не было. Капот пробит. В двух местах. Радиатор цел. Колька проверил, приложил ладонь. Тёплый. Не течёт. Брус за кабиной иссечён. Новые щербины, светлые, на старой, чёрной половине. В кузове дырки. Сколько, Колька не считал.

Он подошёл к дверце. К водительской. К серой.

На ней, ниже окна, была дырка. Круглая. Аккуратная. От пули. Ровно там, где проступал крест.

Колька потрогал дырку пальцем.

– Прямо в крест, – сказал Лукич. Он подошёл сзади. – Это немец своему кресту дырку сделал. Вот что значит, Батя. Не признал.

Калач взяли двадцать третьего.

Колька въехал в него к полудню. За танками. Через тот мост, через пойму, по дороге вдоль Дона.

Калача не было.

Были трубы. Были стены, без крыш. Был элеватор, огромный, серый, с дырами. Была церковь без купола. Был снег, серый от пепла. Всё было, как в Можайске в январе. Как в Ельне в сентябре. Как будто Колька год объезжал одни и те же города и все они были одинаково мёртвые.

На главной улице, у разбитого дома, стоял немецкий указатель. Белый, с чёрными буквами. На указателе кто-то из наших, уже, мелом написал крупно: «КАЛАЧ НАШ».

Колька остановил Захара у указателя. Посмотрел на мел.

Не она. Почерк другой. Буквы ровные, мужские.

Он поехал дальше.

К реке. К тому месту.

Дорога вела вниз, к Дону. К переправе. Колька знал её. Он проходил по ней в августе. В другую сторону. Только тогда с той стороны, с правого берега, через мост, сюда, на этот. А сейчас он стоял на этом берегу и смотрел на тот.

На тот берег. Где спуск. Где был бугорок. Где стояла маленькая фигурка с флажками и держала жёлтый по уставу.

Моста не было. Того, наплавного. Торчали из воды обломки понтонов, вмёрзшие в лёд у берега. Был виден спуск на той стороне. Белый. Пустой. Снег. Ни машин, ни людей, ни подвод. Тишина.

Где-то там была воронка. Под снегом.

Колька стоял у воды. У льда. Смотрел.

Лукич подошёл и встал рядом. Тоже смотрел. Он помнил. Он был тогда на спуске, у машин.

– Отдали, – сказал Лукич. – В августе отдали.

– Отдали.

– А теперь забрали.

– Забрали.

Лукич постоял. Посмотрел на тот берег. На Калач за спиной. На небо, серое, низкое, снежное.

– До последней пуговицы, – сказал Лукич.

Колька посмотрел на него.

Лукич полез в карман гимнастёрки. Достал что-то. Маленькое. Показал Кольке на ладони.

Пуговица. Медная. Со звездой. Помятая.

– С Можайска ношу, – сказал Лукич. – В январе подобрал. Помнишь? На дороге. Я тогда сказал: до последней пуговицы. Всё заберём. – Он подержал пуговицу на ладони. – Вот. Калач забрали.

Он положил пуговицу обратно в карман. Застегнул.

– Ещё много чего забирать, – сказал Лукич. – Смоленск. Твоё Сорокино. Деда Кондрата хутор. Ещё много.

– Много.

– Ну, – сказал Лукич. – Значит, пуговицу не выкидываю. Пока.

Соединились в тот же день, к вечеру.

Колька этого не ждал. Никто не ждал. Рудаков сказал утром: где-то тут, южнее, идут наши с той стороны. Со Сталинградского. Навстречу. Сойдёмся – кольцо. Где сойдёмся, не знаю. Скоро.

Скоро случилось у хутора, вёрстах в двадцати от Калача. Колька вёз снаряды танкистам. Захар шёл за танками по степи, по снегу, в сумерках. Впереди, на гребне, танки вдруг встали. Все. Развернули башни. На юг.

С юга, по степи, шли танки.

Много. Силуэты на фоне закатного неба. Тёмные. Угловатые. Шли прямо на гребень.

Тридцатьчетвёрки. Колька знал этот силуэт. Наши.

Но наши на гребне не знали. Колька видел, как танкисты на гребне смотрят. Как башни поворачиваются. Как наводят.

И с той стороны, с юга, тоже смотрели. Тоже наводили.

На танки. И на серый грузовик с крестом, который стоял за танками на гребне. Немецкий. Издалека. В сумерках.

Колька понял.

Он видел это уже. В июле. В степи. Два горбатых, свои, заходят на серого Захара. «Наши!» – «Знаю, что наши. Потому и страшно».

– Лукич! – заорал он.

Лукич был в кузове. На ящиках. С вещмешком.

Лукич уже лез. Колька не успел ничего сказать. Лукич уже развязывал вещмешок, зубами, как тогда. Уже тащил. Красное. Свёрток. Уже лез через кабину на капот, неуклюже, круглый, коленом, животом, по разбитому лобовому, по раме.

Встал на капоте на колени. Развернул.

Кумач. Красный. Длинный. Тот самый. С Гжатска. Для первомайского лозунга. Который он так и не написал.

Лукич поднялся на капоте. Во весь рост. Встал. Не лёг, как тогда. Встал. Держал кумач над головой, обеими руками, растянув, как знамя. Ветер рвал его. Лукич держал.

Маленький, круглый, в ушанке, на капоте серого немецкого грузовика, с красным полотнищем над головой. В сумерках. Над степью.

Танки с юга остановились.

Первый. Второй. Остановились на склоне. Башни перестали поворачиваться.

Тишина.

Потом с юга, из головного танка, взлетела ракета. Зелёная. Высоко. Повисла над степью.

С гребня, из нашего танка, Колька не видел из какого, тоже взлетела ракета. Зелёная. Навстречу.

Две зелёные ракеты висели над степью. Рядом.

Люки открылись.

Из танков с юга полезли люди. Из танков на гребне полезли люди. Танкисты. Чёрные. В шлемах. Спрыгивали в снег. И шли. Навстречу. Сначала шли. Потом побежали.

Колька видел, как они бегут по снегу. С двух сторон. Как сходятся. Посередине склона.

Как обнимаются.

Незнакомые люди. С разных фронтов. Которые никогда друг друга не видели. Обнимались в снегу. Хлопали друг друга по спинам. Кто-то упал, его подняли. Кто-то целовался. Кто-то плакал, Колька видел. Кто-то стрелял в воздух из пистолета.

Лукич стоял на капоте с кумачом над головой.

Колька вылез из кабины. Встал на подножку. Смотрел.

С той стороны, из толпы, к Захару бежал танкист. Молодой. В шлеме набекрень. Добежал. Остановился у капота. Посмотрел на Лукича.

– Батя! – сказал он. Лукичу. – Ты чего, батя, на немце-то?

– Не на немце, – сказал Лукич. Сверху. С кумачом. – На Захаре.

– Это кто?

– Машина. Наша.

Танкист засмеялся. Потом протянул руки. Лукич посмотрел на него. Отдал кумач Кольке. Сполз с капота. Прямо к танкисту в руки.

Танкист обнял его. Лукича. Круглого. В ушанке. Поднял над снегом.

– Сошлись, батя! – орал танкист. – Сошлись! Кольцо! Всё, батя! Мы их закрыли!

– Закрыли, – сказал Лукич. Из объятий. – Отпусти, сынок. Задушишь. Мне ещё считать.

Ночью Колька сидел у Захара. На подножке. Стекла не было, ветер дул в кабину, и сидеть в ней было холодно. На подножке тоже было холодно. Колька сидел.

Кумач лежал у него на коленях. Свёрнутый. Лукич ушёл к кухне, которая догнала роту к ночи, и забыл кумач. Или не забыл. Колька не знал.

Рудаков пришёл к нему в полночь. С палкой. Медленно.

Сел рядом на подножку. Тяжело. Вытянул правую ногу.

Посидели.

– Завтра я в корпус, – сказал Рудаков. – Дальше. На юг. Там немцы будут прорываться. К своим. В кольцо или из кольца. Будут. Обязательно.

– Будут.

– Опять знаешь? – спросил Рудаков. Он помнил. С прошлого лета. Колька и тогда знал больше, чем говорил.

– Не знаю, – сказал Колька. – Догадываюсь.

– Ну, – сказал Рудаков. – Догадываешься ты хорошо.

Помолчал.

– Слушай, Бирюков, – сказал он. – У тебя девушка есть?

Колька посмотрел на него.

– Есть, – сказал он. – Не знаю где.

Рудаков кивнул. Как будто так и думал.

– Это не та артистка?

– Не та.

– Я так и думал, – сказал Рудаков. – Артистка не для тебя. Артистка для газеты. – Он подумал. – А эта где?

– Ранили её. Здесь. На том берегу. В августе. На переправе. Регулировщица.

Рудаков посмотрел на тот берег. В темноту. Где-то там, за рекой, за снегом, был спуск, и бугорок, и воронка.

– Здесь, – повторил он.

– Здесь.

– А ты её отсюда, значит, в августе, – сказал Рудаков.

– Отсюда.

– А теперь сюда же. С фарами.

Колька не ответил.

Рудаков посидел. Потом встал. Опираясь на палку. На Колькино плечо.

– Найдёшь, – сказал он. – Ты ж находишь. Меня нашёл. Мост нашёл. Найдёшь.

– Это вы меня нашли.

– Неважно кто, – сказал Рудаков. – Нашлись.

Он пошёл к штабной машине. Медленно. Палка стучала по мёрзлой земле. На полдороге обернулся.

– Бирюков. Я тебя к награде. За мост. Не отказывайся. Это я не тебе. Это я Захару.

– Захару можно.

– Вот, – сказал Рудаков. – Вот и я говорю.

Он ушёл.

Колька сидел.

Кумач лежал на коленях. Красный. Он развернул его. Немного. Посмотрел. Ткань была в пыли, в саже, в масле. С одного края порвана, где ветер рвал. Посередине, Колька только сейчас увидел, химическим карандашом, мелко, Лукичовым почерком, кривым, хозяйским:

«Да здравствует 1 Мая».

И зачёркнуто. Одной линией. А ниже, простым карандашом, свежо, буквы ещё блестели:

«Получено. Подпись. Число».

Колька сидел и смотрел на кумач.

Потом засмеялся. Тихо. Один. В темноте. У разбитого Захара. На берегу Дона. Напротив того спуска.

Свернул кумач. Аккуратно. По краю. Как Лукич.

Понёс к кухне. Отдать.

Лукич сидел у огня. Не спал. Посмотрел на кумач в Колькиных руках.

– Прочитал? – спросил Лукич.

– Прочитал.

– Первое мая это я в октябре, – сказал Лукич. – На левом берегу. Думал: напишу, раз не написал. Начал. А потом думаю: какое Первое мая, ноябрь на носу. Зачеркнул. – Он помолчал. – А низ сегодня. Карандашом твоим, Степановым. Ты его в кабине оставил.

– Получено.

– Получено, – сказал Лукич. – Кольцо получено. Калач получен. Подпись. Число.

Он взял кумач. Положил в вещмешок. Завязал.

– Ещё пригодится, – сказал Лукич. – Красное, оно всегда пригодится.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю