Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
– Пусть с ним, – сказал Колька.
Лукич снял пилотку.
Хоронили в лесу, у старого дуба, на бугре над протокой. Оттуда видно Волгу.
Копали все. Рота. Земля в пойме была мягкая, песчаная, копать было легко. Слишком легко. Колька копал и думал, что под Генкиной грушей земля была как кирпич. Там копали три часа. Здесь полчаса.
Стёпка копал ключом. Как тогда, в саду. Никто ему не сказал не надо.
Ваську положили на шинель. На его. Колька сам застегнул на нём шинель, все пуговицы. Поправил ворот. Закрыл рот. Не закрывался. Колька держал ладонью подбородок, долго. Закрылся.
Засыпали.
Крест сделал Кравчук. Из доски от Хаты. Отодрал от кузова, от борта, своими руками, и никто ему не сказал, что машину портит. Колька вырезал перочинным, Дуськиным:
«ЕРМОЛАЕВ В. И. ШОФЁР. 1920–1942».
Шофёр. Как Митяй. Как Генка – мотоциклист.
Постояли.
Потом Колька ушёл к Захару. Рота думала, что он ушёл. Лукич не думал. Лукич пошёл за ним.
Колька подошёл к кузову Лукичовой кухни. Там, под брезентом, в сене, лежали арбузы. Последние. Пять. Лукич их прятал от роты на зиму, на солку, на что-то своё. Колька откинул брезент. Разгрёб сено. Смотрел.
Выбрал самый большой. Тёмный. С чёрными полосами. Тяжёлый, как Васька.
Лукич стоял сзади. Ничего не сказал.
Колька понёс арбуз к кресту. Через всю поляну. Рота стояла и смотрела. Стёпка смотрел. Равиль. Бельский.
Колька положил арбуз у креста. На свежий песок. Поправил, чтобы не скатился.
Постоял над ним.
– Зуб, Вась, – сказал он. – Отдаю. Квиты.
Он не знал, что ещё сказать. Сказать было нечего. Он отдал.
Сзади кто-то всхлипнул. Колька не обернулся. Петька, наверно. Или Стёпка.
Лукич подошёл и встал рядом. Снял пилотку. Посмотрел на арбуз.
– Самый большой взял, – сказал Лукич тихо.
– Самый большой.
– Правильно, – сказал Лукич. – Долг надо самым большим.
Ночью Колька сидел один. У Захара. Не спал.
Он думал про Ваську. Про то, что Васька был последний.
Последний, кто знал того Кольку. Шебутного, который орал громче всех, которого мамка гоняла хворостиной, который писал как курица лапой, который дрался у мельницы и проиграл Шуркину рубаху. Васька помнил его. Каждый день. Говорил: а помнишь? Колька не помнил. Говорил: контузия. Васька злился, хохотал, рассказывал опять. И Колька слушал и узнавал, кем он был. Тот Колька. Чей пиджак он носит.
Теперь некому было рассказывать.
Теперь никто в роте не знал, каким он был до войны. Ни Лукич, ни Равиль, ни Бельский. Они знали этого. Который знает про Волгу. Который спускает давление в шинах. Который лежит на цели и считает до двух.
Мать знала. Танька. Шурка. Тётка Поля. Но они были далеко, в Пустошке, и для них он был другой. «Ты другой стал». «Ты не такой». «Какой ни есть, а мой».
А здесь сравнивать было не с кем.
Здесь он был Колька. Один. Целиком. Других не было.
Он полез в нагрудный карман.
Там лежало письмо матери. Сухарь Вали. И треугольник.
Шуркин.
Тетрадный листок в клеточку. Сухой теперь, жёсткий, покоробленный от протоки. Цветка нет. Листиков нет. Буквы адреса расплылись, лиловые, как синяк. «Коленьке» ещё читалось.
Колька держал треугольник.
Не мне писали, сказал он Вале. Тому Кольке. Который до войны.
Того Кольки не было. Не было с прошлого лета. С Кардымова. А теперь не было и Васьки, который его помнил.
Значит, теперь читать некому, кроме него.
Он развернул треугольник.
Письмо было короткое. Почерк крупный, круглый, старательный. Как у отличницы. Кое-где буквы расплылись от воды, но читалось.
'Здравствуй, Коля. Пишет тебе Шура Кожина. Ты не думай, я не потому пишу. Я пишу, потому что все пишут, а мне некому. Лёнька под Ленинградом, пишет как курица лапой, ничего не разобрать, и редко. У нас всё по-старому. Мельницу пустили. Кузьмич ругается. Твоя мама здорова, я ей помогаю с огородом, Таня учится на гармошке, всю деревню измучила. Тётка Поля тоже здорова. Я ей сено помогала. Она про Васю всё время говорит.
Коля. Ты Васе скажи, пусть напишет. Хоть раз. Все пишут, а он нет. Я ту рубаху на Троицу, до войны, ему вышивала. А отдать побоялась. Тебе отдала, чтоб он видел. Дура была. А он подумал, что я за тобой бегаю. И все подумали. Я не стала говорить. Пусть, думаю. А теперь вот война, и я думаю, что надо было сказать. Ты ему скажи. А если не хочешь, не говори. Только пусть напишет. Я жду.
Васе поклон.
Шура'.
И внизу, другим карандашом, мельче, торопливо:
«Ты не обижайся, что я так. Ты хороший. Ты мне как брат. Это я давно поняла».
Колька сидел у Захара с письмом в руках.
Луны не было. Над Волгой висели ракеты, белые, и в их свете он читал. Потом ракета погасла, и стало темно. Потом повесили новую. Он прочитал ещё раз.
Рубаху вышивала на Троицу. Ваське. Не Кольке. Кольке отдала, чтобы Васька видел.
А Колька её проиграл Лёньке в карты. Тот Колька. Чужую рубаху, Ваське вышитую. И Васька полез разнимать, и Лёнька выбил ему зуб. И Колька сказал: по гроб жизни. А Шурка не стала говорить. Пусть, думает.
А в мае вышила новую. Отдала Кольке. «Не тебе. Себе вышивала». И Васька уронил кусок пирога.
А Васька не знал.
Васька не знал до самой баржи.
Колька сложил письмо. Медленно. По старым сгибам. Треугольником.
Он думал: надо было открыть в июне. На мосту у Песчанки. Когда Валя держала его в руке. Открыть, прочитать вслух, при Вале, при Ваське. Вась, тебе поклон. Вась, она тебя ждёт. Валя бы засмеялась. Васька бы покраснел до ушей. И сел бы писать в тот же вечер, коряво, с ошибками, на коленке.
Он не открыл. Не мне писали, сказал. Правда была правдой.
Вторая правда, когда промолчишь, хуже, сказал Равиль.
Колька положил треугольник обратно в карман. Рядом с сухарём.
Потом достал снова. Положил на подножку. Посмотрел.
Надо написать. Шурке. Тётке Поле. Матери. Надо всем написать. Он один теперь из Пустошки. Он должен.
Карандаша не было.
Карандаш остался у Васьки в кармане. Огрызок. Без грифеля.
Колька сидел и смотрел на треугольник на подножке. Пустыми руками.
Сзади хрустнул песок. Колька обернулся.
Стёпка стоял у Захара. В Лукичовой гимнастёрке. Босой. С ключом. Не спал тоже.
Он подошёл. Сел рядом на подножку. Ничего не сказал. Посмотрел на треугольник. На Кольку.
Потом сунул руку в карман. Достал что-то. Протянул.
Карандаш. Простой. Чёрный. Короткий, но не огрызок. Обгрызенный с другого конца, по-мальчишески.
– Мой, – сказал Стёпка. – Школьный. С собой был. В кармане. Тогда.
Колька взял карандаш.
Подержал.
– Спасибо, Степан, – сказал он.
– Вы письмо будете писать? – спросил Стёпка. – Васе домой?
– Буду.
– А можно, я рядом посижу?
– Сиди.
Стёпка сидел. Колька не писал. Держал карандаш и смотрел на Волгу, на правый берег, на дым над Тракторным, подсвеченный снизу. Стена стояла. Значит, стоит.
Написать он хотел утром. При свете. Чтобы видеть буквы.
А пока они сидели вдвоём на подножке. Мальчишка с Тракторного и рядовой шофёр из Пустошки. Других из Пустошки в роте больше не было.
Арбуз лежал у креста на бугре. Тёмный. Отсюда было видно.
Глава 15
Письмо тётке Поле Колька писал три дня.
Начинал утром, Стёпкиным карандашом, на листке, который дал Бельский из блокнота. Писал строчку. Зачёркивал. Писал другую. Рвал листок. Бельский давал новый и ничего не спрашивал.
Он писал письма и раньше. Матери. Писал, как Колька. Мама, я жив, мама, Васю встретил, мама, гармошку привезу. Это было просто. Он писал и знал, кто пишет: сын. Чужой сын, но сын. Мать так и приняла: какой ни есть, а мой.
А тут кто писал?
Не сын. Сосед. С мельничного конца. Через три двора. Который ел пирог из последней муки. Который должен был зуб. Колька этого соседа знал по рассказам Васьки и по одному вечеру в мае. И больше ни по чему.
Андрей таких писем не писал никогда. В той жизни никто не писал таких писем. Звонили. Или приходили. Или не приходили.
На третий день он написал.
'Здравствуйте, тётя Поля.
Пишет вам Коля Бирюков. Тётя Поля, ваш Вася погиб пятнадцатого октября на Волге. Он сам вызвался везти патроны на тот берег на барже, потому что там их очень ждали. Баржу разбило снарядом посреди реки. Он не мучился, сразу.
Похоронили мы его на высоком месте под дубом, оттуда видно Волгу. Поставили крест и написали: шофёр. Он был хороший шофёр и хороший товарищ, его в роте все любили. Он про вас всё время говорил. И про телёнка. Смеялся, что вы телёнка кормите лучше, чем его.
Тётя Поля, вы не падайте. Я теперь за него. Если что надо, пишите мне. Маме я тоже напишу, чтобы она к вам ходила.
Коля'.
Перечитал. Посмотрел на «не падайте». Хотел зачеркнуть. Не стал.
Сложил треугольником. Написал адрес. Деревня Пустошка. Ермолаевой Пелагее Егоровне.
Потом взял ещё листок.
Второе письмо было короче.
'Шура.
Письмо твоё я прочитал только теперь. Раньше не читал, думал, не мне. Передать Васе не успел. Вася погиб пятнадцатого октября на Волге.
Шура, он тебя любил. Он мне этого не говорил ни разу. Но я знаю. Он думал, что ты меня ждёшь, и потому не писал. Он не знал про рубаху.
Прости меня, что не прочитал раньше.
Коля'.
Это письмо он не перечитывал. Сложил сразу. Написал адрес. Кожиной Александре.
Отнёс оба Лукичу, который отправлял почту.
Лукич взял треугольники. Посмотрел на адреса. Посмотрел на Кольку. Ничего не сказал. Положил в свою сумку, к ротным письмам. Застегнул.
Потом сказал:
– Матери тоже напиши.
– Напишу.
– Сегодня, – сказал Лукич. – Пока не остыл.
Колька написал матери в тот же вечер. Коротко. Жив, здоров. Вася погиб. Сходи к тётке Поле. Не давай ей падать. Таньке скажи: гармошка вторая была, для неё. Сгорела. Привезу другую.
Бензин кончился в конце октября.
Не сразу. Сначала стали давать меньше. Потом через раз. Потом склад у железной дороги стоял пустой, и интендант со склада, толстый, сердитый, разводил руками.
– Баржи не идут, – говорил он. – Цистерны не идут. Железку бомбят. Где я тебе возьму?
Рота стояла в лесу. Машины под деревьями, накрытые ветками. Пустые баки. Бочки у Лукича были пустые. Заначка Лукича, которую он никому не показывал и о которой знала вся рота, кончилась на пятый день.
А возить надо было. Каждую ночь. От железной дороги к причалам. Снаряды, патроны, хлеб. Двенадцать вёрст по песку.
Захар ходил. Последний. На последнем бензине. Колька ездил один, ночью, и считал каждый литр. Возил по ящику больше, чем можно. Захар садился на рессоры, кряхтел, но шёл.
Остальные стояли.
Шофёры сидели у машин и ничего не делали. Для шофёра нет ничего хуже. Петька ходил вокруг своего Фрица и гладил его по крылу. Кравчук спал в Хате. Сидоренко, с забинтованной головой, курил и смотрел на Волгу.
– Батя, – сказал Петька на четвёртый день. – Это что ж. Мы теперь пешком будем?
– Будем, если надо.
– А ящики?
– На себе.
Петька посмотрел на ящики. Снарядные. Каждый пуд.
– Двенадцать вёрст, – сказал Петька.
Лукич исчез на пятый день утром.
Взял мотоцикл Равиля. С Равилем. Сказал Бельскому: по хозяйству. Бельский сказал: езжайте. Лукич сел в коляску, с вещмешком на коленях, и они уехали на восток, за Ахтубу, по лесной дороге.
Два дня их не было.
Вернулись на третий день к вечеру.
Сначала услышали мотоцикл. Равиль ехал медленно. Очень медленно. Колька такого не видел ни разу. Равиль ехал на первой, шагом, и мотор у него тарахтел, захлёбывался, глох, Равиль заводил снова.
Потом из-за дубов показался мотоцикл.
Потом за мотоциклом показался Лукич. Пешком. Загребая правой.
А за Лукичом, на верёвке, шёл верблюд.
Рота встала. Вся. Кто сидел – встал. Кто лежал – сел. Кравчук вылез из Хаты. Петька выронил котелок.
Верблюд был огромный. Выше Захара, если с горбами. Двугорбый. Бурый, лохматый, в клочьях линяющей шерсти, которая висела с него, как старая шуба. Шея длинная, изогнутая. Голова маленькая, на конце шеи, с толстыми губами и с глазами. Глаза были большие, тёмные, с длинными ресницами. Смотрели на роту сверху вниз. Презрительно. Как Зайцев на окопы.
Верблюд жевал. Медленно. Нижняя челюсть ходила вбок.
Лукич остановился посреди поляны. Верблюд остановился за ним.
– Это что? – сказал Бельский. Он вышел из землянки на шум. В очках. С блокнотом.
– Тягло, – сказал Лукич.
– Какое тягло?
– Верблюд, – сказал Лукич. – Двугорбый. Казахский. Бензину не просит. Ест что дадут. Пьёт раз в неделю. Тянет, как трактор. – Он подумал. – Мне сказали.
Бельский смотрел на верблюда. Верблюд смотрел на Бельского.
– Где вы его взяли, Пантелей Лукич?
– Выменял, – сказал Лукич. – За Ахтубой. Там гурты гонят. Из Казахстана. Скот. На мясо армии. Через Волгу не могут, вот и стоят. Гуртовщик, казах. Старый. В малахае.
– На что выменяли?
Лукич помялся.
– На соль, – сказал он. – На табак. На тушёнку. Две банки. На мыло. – Он помолчал. – На запасные сапоги. Мои.
– На свои сапоги?
– Мне не жалко, – сказал Лукич. – У меня ноги одни. Сапог двое было.
Равиль подошёл, ведя мотоцикл. Лицо у Равиля было такое, что Колька понял: история будет. Длинная.
История была длинная.
Равиль рассказывал её вечером, у кухни, всей роте. Лукич сидел рядом и делал вид, что не слушает. Верблюд стоял у дуба, привязанный, и жевал ветки. Ветки он объедал с дуба, как с куста. До которых дотягивался. Дотягивался до сажени.
– Приезжаем, – рассказывал Равиль. – Степь. Гурт. Коровы, овцы, лошади. Тысячи. Казахи на конях. Старик в малахае сидит у костра, чай пьёт. Пантелей Лукич подходит к нему. Садится. Я думаю: о, сейчас будет по-людски. Как с дедом Кондратом. Час про погоду, час про сено.
Рота заулыбалась. Про деда Кондрата знали все.
– Пантелей Лукич садится, – рассказывал Равиль. – Говорит: жарко сегодня, отец. А старик на него смотрит и говорит. По-русски. Плохо, но понятно. Говорит: не жарко. Холодно. Октябрь. Сразу говори, чего надо. У меня гурт стоит.
Рота грохнула.
– Пантелей Лукич не понимает, – рассказывал Равиль, сам смеясь. – Сидит. Говорит: как же, отец, по-людски же. Сначала про погоду. А старик: по-людски – это когда человеку время дорого. У меня гурт. Говори.
– Ну он и сказал, – буркнул Лукич.
– Он сказал: бензин нужен, – рассказывал Равиль. – Старик говорит: бензина нет. Пантелей Лукич говорит: а что есть? Старик показывает рукой. Там стоят верблюды. Двадцать штук. Он говорит: вот. Бензина не надо. Тянет. Пантелей Лукич говорит: я верблюда не умею. А старик говорит: верблюд умеет. Ты не умеешь, он умеет.
– И тут Равиль заговорил, – сказал Лукич. – По-ихнему.
– Не по-ихнему, – сказал Равиль. – По-татарски. Татарский и казахский, они, как… как ЗИС и полуторка. Разные, но мотор похож. – Он засмеялся. – Я ему по-татарски говорю. Он мне по-казахски. Понимаем. Половину. Он мне говорит: ты откуда, татарин? Я говорю: из Казани. Он говорит: Казань – это хорошо. Там мой дед лошадей продавал. Я говорю: мой дед там лошадей покупал. Может, у твоего. И всё. Он говорит: бери верблюда. Самого лучшего.
– Самого злого, – сказал Лукич.
– Самого лучшего, – сказал Равиль. – Который злой, тот самый лучший. Старик так сказал. Ну и Пантелей Лукич ему сапоги.
– Сапоги он сам попросил, – сказал Лукич. – Говорит: у тебя сапоги хорошие. Запасные есть? Я говорю, есть. Он говорит: давай. Я дал. – Лукич вздохнул. – Это не по-людски, Равиль. Это сразу.
– Это по-казахски, – сказал Равиль.
– Ну, – сказал Лукич. – По-казахски. Тоже наука.
Верблюд плюнул в Бельского на следующее утро.
Бельский подошёл посмотреть. Он ничего не делал. Просто подошёл, близко, с блокнотом, и стал рассматривать. Как рассматривал машины. Шею. Горбы. Ноги. Колени, которые у верблюда были мозолистые, с наростами. Наклонил голову, присматриваясь.
Верблюд повернул к нему голову на длинной шее. Посмотрел сверху. Пожевал.
И плюнул.
Не плюнул даже. Выдохнул. Зелёным, тёплым, жёваным, пахучим. Прямо Бельскому в лицо. В очки. На гимнастёрку. На блокнот.
Рота замерла.
Бельский стоял. С него текло. Очки были зелёные. Блокнот был зелёный. Бельский стоял прямо, длинный, неподвижный, и с подбородка у него капало.
Колька смотрел и не мог дышать. Не от страха.
Бельский медленно поднял руку. Снял очки. Посмотрел на них. На зелёные стёкла. Не протирал.
Повернулся к роте. Лицо у него было зелёное до бровей.
– Я ничего не видел, – сказал Бельский. Совершенно ровно. – У меня очки.
И пошёл к ручью умываться.
Рота лежала. На земле, на подножках, на ящиках. Кравчук плакал, держась за усы. Петька катался по песку. Равиль сидел у мотоцикла, уронив голову на бак, и тряс плечами. Лукич стоял у верблюда и смотрел ему в глаза строго, как на провинившегося шофёра.
– Ты что ж делаешь, – сказал он верблюду. – Это ж командир.
Верблюд пожевал. Посмотрел на Лукича.
Лукич отступил на шаг. На всякий случай.
Хата встала в песке на третий день.
Кравчук вёз ящики от железной дороги. На последнем ведре бензина, которое Лукич нашёл неизвестно где. На повороте у старого русла, где песок был сыпучий, как мука, Хата села. Глубоко. По раму. Кравчук газовал, пока не понял, что закапывает. Бросил. Вылез. Сидел на подножке и ругался по-украински.
Колька пришёл на Захаре. Посмотрел. Хату не вытащить. Захар сам сядет рядом.
– Верблюда, – сказал Лукич. Он ехал с Колькой. – Верблюда давай.
– Лукич.
– А что? Старик говорил: тянет, как трактор. Зачем я сапоги отдал?
Верблюда привели через час. Вели вдвоём. Равиль спереди, за верёвку. Стёпка сзади.
Стёпка с верблюдом подружился в первый день. Колька не понял как. Стёпка подошёл к нему с куском хлеба. Протянул. Верблюд посмотрел на Стёпку. На хлеб. Взял. Губами, мягко, как лошадь. Съел. И пошёл за Стёпкой. Просто так. Стёпка шёл к кухне, верблюд за ним. Стёпка к Захару, верблюд за ним. Стёпка к ручью, верблюд следом, на шаг сзади, как собака.
В Стёпку он не плевался. Ни разу.
Трос Митяя привязали к раме Хаты. Другой конец к верёвочной упряжи, которую Равиль соорудил на верблюде из ремней, из постромок, из всего, что нашли. Через грудь. Под горбы.
– Ну, – сказал Равиль верблюду. По-татарски. Что-то длинное.
Верблюд стоял.
– Ну! – сказал Лукич.
Верблюд стоял.
Стёпка подошёл к его голове. Протянул кусок арбузной корки. Солёной, из бочки деда Кондрата. Верблюд потянулся к корке. Стёпка сделал шаг назад. Верблюд шагнул за ним.
Трос натянулся.
Стёпка сделал ещё шаг. Верблюд шагнул. Трос зазвенел.
Хата вздрогнула. Колёса шевельнулись в песке.
Стёпка шёл задом наперёд, по песку, держа корку перед собой. Верблюд шёл за коркой. Медленно. Тяжело. Широко ставя ноги, огромные, мягкие, плоские. Как лапы. Как колёса со спущенным давлением, подумал Колька.
Хата вышла из песка. Как пробка из бутылки. С хлюпом. Проехала на тросе за верблюдом сажени три. Встала на твёрдом.
Верблюд дошёл до Стёпки. Взял корку. Съел.
Рота стояла и молчала.
– Ну, – сказал Кравчук. Шёпотом. – Ну, звір.
Вечером Лукич сидел у кухни и считал.
Колька видел, как он считает. Губами. Без звука. Загибал пальцы. Разгибал. Загибал снова. Лицо у него было тёмное.
– Ты чего, Лукич?
Лукич поднял на него глаза.
– Считаю, – сказал он. – Что у меня есть.
– И что?
– Ничего, – сказал Лукич. – Ничего у меня нет, Батя. Баржа – нет. Фриц третий – нет. ЗИС новый – нет. Полуторку старую, что с сентября без моста стояла, сегодня на запчасти разобрал. Колёса с неё, мост с неё, всё. Стоит голая. Пусть будет пропало. Бензина нет. Масла нет. Резины нет. Сапог нет. Васьки нет.
Он помолчал.
– Я, Батя, двадцать лет в хозяйстве. Двадцать лет всё считал. Каждый болт. Каждую портянку. У меня в голове всё лежало, как в каптёрке. По полкам. А теперь что у меня в голове? Пусто. Нечего считать. Учитывать нечего.
Он посмотрел на дуб. На верблюда, который стоял под дубом и жевал ветки. Рядом с ним на земле, привалившись к его боку, спал Стёпка.
– Вот, – сказал Лукич. – Учёт у меня теперь один. И тот верблюд.
Петька, который сидел рядом, засмеялся. Потом Кравчук. Потом Равиль.
– Учёт, – сказал Равиль. – Его зовут Учёт.
– Чего?
– Верблюда, – сказал Равиль. – Его зовут Учёт. Ты же сам сказал. Учёт у тебя один. Вот он.
Лукич посмотрел на верблюда.
– Учёт, – повторил он. Медленно. Пробуя.
Верблюд повернул голову. Посмотрел на Лукича. Пожевал.
– Отзывается, – сказал Петька.
– Не отзывается, – сказал Лукич. – Он жуёт.
Но верблюда с того вечера звали Учётом. Вся рота. И Бельский. Бельский называл его «товарищ Учёт» и обходил стороной, на три сажени, всегда.
Стёпка повёл Захара в начале ноября.
Утром. Рано. Ещё до света. Колька возвращался с причала, пустой, и на длинной прямой лесной дороге, где песок был твёрдый, слежавшийся, с инеем, остановился.
Ночью был первый мороз. Лужи в колеях затянуло тонким. Трава белая. Дубы стояли голые, в инее, как в соли.
Стёпка сидел рядом. В Лукичовой гимнастёрке, поверх неё в ватнике, который Лукич нашёл на складе. С ключом. Не спал. Стёпка всегда ездил с ним на последний рейс.
– Стёпка, – сказал Колька. – Садись.
Стёпка посмотрел на него.
– Куда?
– За руль.
Стёпка не понял сначала. Потом понял. Колька видел, как у него сначала побелело лицо, потом покраснело.
– Я не умею.
– Ты на тракторе ехал. По прямой.
– Один раз.
– Ну вот. Второй будет.
Колька вылез. Обошёл Захара. Сел справа. Стёпка сидел на месте. Потом медленно, как будто боялся, что Захар укусит, передвинулся влево. За руль.
Руль был большой. Стёпка держал его двумя руками. Широко.
До педалей он доставал. Длинный. Ноги длинные, в сапогах на четыре размера больше, набитых газетой.
– Сцепление, – сказал Колька. – Левая.
Стёпка выжал. До пола.
– Первая. На себя и вниз.
Стёпка повёл рычаг. Медленно. Плавно. Без рывка. Колька почувствовал, как первая вошла, мягко, без скрежета. Как в масло.
Колька посмотрел на него.
– Кто учил?
– Папка, – сказал Стёпка. – Говорил: не дёргай. Машина не лошадь. Её не надо дёргать.
– Правильно говорил. Теперь газ. Чуть. И сцепление отпускай. Тоже чуть.
Стёпка дал газу. Чуть. Отпустил сцепление. Медленно. Очень медленно. Колька видел его ногу. Как она поднимается, по волоску.
Захар тронулся.
Не прыгнул. Не дёрнулся. Тронулся. Плавно, тяжело, как большой зверь просыпается. Пошёл.
Стёпка вцепился в руль. Глаза круглые. Губы сжаты.
– Ровно, – сказал Колька. – Держи ровно. Не крути. Он сам идёт.
Захар шёл. По прямой. По лесной дороге в инее. Пять вёрст в час. Шесть. Дубы проходили мимо. Белые. Медленно.
– Вторую, – сказал Колька. – Сцепление. Рычаг на себя. Газ. Сцепление. Как папка учил.
Стёпка выжал сцепление. Перевёл рычаг. И вдруг, Колька не успел сказать, выжал сцепление ещё раз, коротко. Перегазовал. С паузой. И включил вторую.
Двойной выжим.
Захар взял вторую мягко. Не скрежетнул. Пошёл быстрее.
Колька сидел и смотрел на мальчишку.
Захар любил перегазовку с паузой. Колька это знал. Колька узнал это в апреле, на лежнёвке, на собственной шкуре. Захар не прощал, когда его дёргали, и любил, когда с ним разговаривали. Стёпка не знал этого. Стёпка делал так, как папка учил. На тракторе. На заводском дворе.
И Захар его слушался.
Двести сажен. Триста. Дорога шла прямо. В конце прямой был поворот, у сосны.
– Тормози, – сказал Колька. – Заранее. Плавно.
Стёпка затормозил. Заранее. Плавно. Захар остановился у сосны, в трёх саженях от поворота. Мягко. Как будто сам захотел.
Стёпка сидел за рулём. Держал руль. Не отпускал.
– Всё, – сказал Колька. – Глуши.
Стёпка заглушил.
Тишина. Иней. Дубы. Где-то за лесом, за Волгой, бухнуло. Далеко.
Стёпка сидел. Потом отпустил руль. Посмотрел на свои руки. Потом на Кольку.
– Я ехал, – сказал Стёпка.
– Ехал.
– По прямой.
– По прямой. И вторую взял. Сам. С перегазовкой.
– Это папка, – сказал Стёпка. – Это не я. Он так учил.
– Значит, хорошо учил.
Стёпка сидел. Подбородок у него дрогнул. Один раз. Как тогда, в кабине, в августе.
Потом не дрогнул.
– Он, может, живой, – сказал Стёпка.
– Может.
– Тракторный взяли, – сказал Стёпка. – Я знаю. Шофёры говорили. В середине октября. Весь.
– Знаю.
– А он, может, ушёл. Раньше. Или на танке. Он умеет. Или в плен. Или…
– Может, – сказал Колька.
Стёпка посмотрел на руль.
– Я ему напишу, – сказал он. – Потом. Когда возьмём обратно. На столбе. Что я ездил. Что сам. По прямой. Со второй.
– Напишешь, – сказал Колька.
Сзади, из-за поворота, послышалось. Мягкое, тяжёлое. Шаги. Колька обернулся.
По дороге, по их следу, в инее, шёл Учёт. Один. Без верёвки. Шёл за Захаром пять вёрст от стоянки. Шёл за Стёпкой.
Подошёл. Остановился у кабины. Наклонил шею. Заглянул в окно. Посмотрел на Стёпку за рулём.
Пожевал.
Стёпка засмеялся. Второй раз за всё время.
Приказ Бельский прочитал на другой день. Утром. У землянки.
– Бирюкову Николаю Андреевичу, – прочитал он, – присвоить воинское звание младший сержант.
Рота стояла. Колька стоял. Не понял сначала.
Бельский сложил бумагу.
– Командиром отделения, – сказал он. – Тех, кто остался из первого взвода. И мотовзвод в подчинение, по факту. Хайруллин согласен.
– Согласен, – сказал Равиль. – Давно.
Лукич достал из вещмешка коробочку. Жестяную. В ней лежали треугольники. Красные, эмалевые, маленькие. Для петлиц. Колька не спросил, откуда у Лукича треугольники. Лукич всё вёз с собой.
– Садись, – сказал Лукич.
Колька сел на подножку Захара. Лукич достал иголку с ниткой. Сел рядом. Отогнул Кольке воротник гимнастёрки.
Колька почувствовал, как пальцы Лукича касаются ворота. Там, где под швом, маленький квадрат.
Лукич нащупал. Остановился. Подержал пальцы на шве.
Ничего не спросил.
Пришил треугольники. На петлицы. По два. Аккуратно. Мелким стежком. Как пришивал подворотничок, когда шёл к деду Кондрату.
– Готово, – сказал Лукич. Откусил нитку.
Колька потрогал петлицу. Два треугольника. Маленькие, твёрдые.
– Отвечаете теперь, – сказал Бельский. Он стоял рядом. – Официально.
– Я и так отвечал.
– Отвечали, – согласился Бельский. – Теперь за это ещё и спрашивать будут.
Он постоял. Посмотрел на Волгу. На правый берег. На дым, который поднимался над городом третий месяц.
– Бирюков, – сказал он. – Младший сержант Бирюков.
– Да.
– Ермолаев бы смеялся, – сказал Бельский. – Я так думаю. Сказал бы: вот, Колька, ты теперь начальник, а зуб так и не отдал.
– Отдал, – сказал Колька.
– Отдал, – согласился Бельский. – Я видел. Я всё видел, Бирюков. Хотя говорю, что не вижу.
Он ушёл.
Колька сидел на подножке. Трогал треугольники.
Отвечать. За людей. За Петьку. За Кравчука с его Хатой. За Сидоренко, несгораемого и непотопляемого. За Равиля. За Стёпку, который не на учёте. За Лукича, который считает и не может сосчитать.
За Ваську не успел.
Учёт стоял у дуба и смотрел на него сверху. Жевал.
– Ну, – сказал ему Колька. – Чего смотришь. Теперь ты у нас на учёте. Один.
Учёт пожевал.
И плюнул. Мимо. В Лукича, который как раз проходил с котелком.
Лукич остановился. Посмотрел на гимнастёрку. Зелёную. Посмотрел на верблюда.
– Я ничего не видел, – сказал Лукич. Голосом Бельского.
И пошёл к ручью.
Рота легла второй раз за неделю.




























