Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Глава 8
Ветер дул с востока третьи сутки.
Сухой, горячий, ровный. Без порывов. Он шёл над степью, как вода в широкой реке, и всё, что было в степи лёгкого, несло на запад. Пыль. Полынный пух. Перекати-поле, круглые, серые, с голову, которые катились по жнивью прыжками, как живые, и пропадали за горизонтом.
– Из Азии дует, – сказал Лукич, щурясь. – Казах дует. Мне дед Кондрат говорил. Суховей. Если три дня дует, хлеб горит на корню.
– Хлеба нет, – сказал Колька.
– Хлеба нет, а трава есть, – сказал Лукич. – Ей тоже несладко.
Трава хрустела под сапогом, как сухари. Колька сорвал пучок, растёр в ладонях. Трава рассыпалась в труху. Он подержал труху на ладони, и ветер её снял. Всю. Сразу.
Он вспомнил, как это горит.
Вспомнил не из этой жизни. Из той. Калмыкия, ралли, августовский этап, сухая степь, и впереди, на трассе, пал. Кто-то бросил окурок, или искра из глушителя, никто не знал. Пал шёл по степи стеной, низкой, по колено, но шёл быстрее, чем «КамАЗ» по бездорожью, и их команду тогда развернули назад на сорок километров, потому что штурман сказал: через это не пойдём. Геннадьич сказал. Река не врёт, сказал он тогда, и огонь не врёт. Огонь всегда идёт по ветру. Против ветра ползёт. По ветру летит.
Колька стряхнул ладони о галифе.
Через два дня он увидел, как летит.
Над излучиной дрались самолёты. Высоко, почти невидимо, только звук. Потом из этого звука вывалился один. Наш или немец, Колька так и не понял. Чёрная точка, за ней дымный хвост. Точка упала в степь вёрстах в трёх от дороги, и там вспыхнуло.
А потом степь загорелась.
Колька остановил Захара. Встала вся колонна. Шофёры высунулись из кабин.
Огонь побежал от того места, где упал самолёт, на запад. По ветру. Сначала узкой полосой. Потом шире. Он шёл по степи низко, ровно, оранжевой каймой, и над каймой вставал дым, белый, потом серый, потом жёлтый, и ветер укладывал этот дым на землю, далеко вперёд, на версту, на две. За каймой оставалось чёрное. Ровное, гладкое, как вспаханное.
Пал шёл быстро. Колька считал про себя. На трёхстах кайма была уже за курганом. На шестистах её не было видно. Только дым на западе, на полнеба.
Из дыма навстречу колонне выскочил заяц. Пролетел через дорогу, под колёсами Захара, и пропал в степи. За ним второй.
– У нас на Херсонщине так скирды горели, – сказал Кравчук. Он ехал с Колькой, в кабине, справа: своего Фрица у него больше не было. – Одна займётся, и всё. Полсела бегает с вёдрами. А что вёдра? Тьфу.
– Быстро идёт, – сказал Колька.
– Как конь.
– Быстрее коня.
– Може, и быстрее, – согласился Кравчук. Посмотрел на Кольку. – А тебе что, Батя? Ты чего так смотришь?
Колька не ответил. Он смотрел на запад, на дым, который лежал над степью ровным слоем, низко, и в котором ничего не было видно. Совсем ничего.
Батарея стояла на высоте у хутора Сухого.
Хутора не было. Было название на карте и шесть труб на склоне. Батарея стояла выше труб, на гребне, четыре пушки, длинноствольные, дивизионные, зелёные. Ровик, щели, ящики. Стволы смотрели на запад.
Лошадей не было.
Лошади лежали в балке за гребнем. Колька видел их, когда подъезжал. Все. Вчера был налёт. Юнкерсы, сказал наводчик, пожилой, с усами. Шли прямо на коновязь, будто знали.
Командир батареи был лейтенант. Гуляев. Лет двадцати. Тонкий, белобрысый, с потрескавшимися губами, с голосом, сорванным до шёпота. Он не мог кричать. Когда надо было скомандовать, он поворачивался к наводчику с усами, и тот кричал за него.
– Снаряды, – прошептал Гуляев, когда Колька откинул борт. – Хорошо. А тягу?
– Тягу не возим.
– Мне не надо возить. Мне надо утащить. – Гуляев посмотрел на Бельского, который подходил от своего ЗИСа. – Товарищ старший лейтенант. Мне приказано стоять до команды. Команда будет. Когда будет, мне нечем уходить. Четыре орудия. Лошадей нет. Тракторов нет. Если вы уедете, я их тут взорву. И сам тут останусь.
Бельский посмотрел на пушки. На лошадей в балке. На лейтенанта.
– У меня приказ – сгрузить и обратно, – сказал Бельский.
– Я знаю.
Бельский потёр бровь. Ту, со шрамом.
– Бирюков, – сказал он. – Четыре орудия. Сколько машин?
– Четыре под орудия. И две под расчёты и ящики. Лучше ЗИСы. Полуторка пушку потянет, но по степи будет скакать.
– Шесть машин, – сказал Бельский. Он повернулся к лейтенанту. – Шесть машин остаются с вами. И я остаюсь. Остальные уходят к переправе. Это я беру на себя.
Гуляев смотрел на него. Губы у него дрогнули, треснули ещё больше, на них выступила кровь.
– Спасибо, – прошептал он.
– Не за что пока, – сказал Бельский. – Это ещё не уехали.
Остались Захар, ЗИС Бородина, ЗИС Сидоренко, ещё два ЗИСа, полуторка Зубова. И Равиль с тремя мотоциклами. И Лукич. Лукича никто не оставлял. Лукич остался сам.
– Шесть машин имущества, – сказал он. – Кто будет считать?
Колька не стал спорить. Он давно уже не спорил с Лукичом.
Танки пришли утром.
Колька увидел их с гребня, из ровика, рядом с наводчиком. Сначала пыль. Не бусы, как на Осколе. Широкая пыль, сплошная, через полгоризонта, на западе, вёрстах в семи. Потом в пыли точки. Много. Колька начал считать и бросил на двадцати.
За танками шли грузовики. Бронетранспортёры. Мотоциклы.
Шли на восток. Прямо на них. Ветер дул им в лицо, и пыль от них уносило назад, за них, так что они вылезали из своей пыли чистые, серые, видные, как на ладони.
– Шире бери, – сказал наводчик Гуляеву, не отрываясь от прицела. – Шире идут. Обтекают.
Гуляев кивнул.
Перед батареей, в двух верстах, внизу, в лощине, сидела пехота. Батальон. Вернее, то, что от него осталось за неделю. Внизу были видны их окопы, жёлтая нитка бруствера по краю лощины. Пехота прикрывала батарею, батарея прикрывала пехоту. Так было с вечера.
Батарея открыла огонь на четырёх верстах.
Колька таскал ящики. Захара он поставил в балке, за гребнем, с другими машинами, и сам пошёл к пушкам. Расчёты были неполные, и Бельский сказал: шофёры, к ящикам. Колька таскал. Бородин таскал. Лукич подавал из щели, не таскал, но подавал быстро, и ящики у него шли один за другим, как на конвейере.
Пушки били. Сухо, хлёстко, с отдачей, от которой подпрыгивали станины. Колька слышал, как наводчик с усами кричит цифры. Видел на гребне, в паузе, как в степи что-то задымило. Один танк. Потом второй.
Танки остановились. Начали стрелять в ответ. По гребню. Снаряды рвались ниже, на склоне, у труб, потом выше. Земля сыпалась на голову.
Потом пришёл приказ.
Его привёз верховой. Связной из штаба полка, на гнедом коне, без седла, в одной гимнастёрке. Конь был весь в мыле. Связной соскочил у ровика, передал Гуляеву бумагу и сразу полез обратно на коня.
Гуляев прочитал. Посмотрел на Бельского.
– Отход, – прошептал он. – К Дону. На переправы. Пехота уже уходит. Полк уже ушёл.
Колька посмотрел вниз, в лощину. Пехота не уходила. Пехота сидела в окопах. Им, видно, никто не сказал.
– А этим? – спросил Колька.
– Не знаю, – сказал связной сверху, с коня. – Я к ним не доехал. Меня с того бугра пулемёт. Туда не пройти.
Он ударил коня пятками и ушёл в балку.
Бельский смотрел на степь.
Он считал. Губами. Без звука. Как на мосту у Бережного.
От гребня до балки, которая вела к Дону, было вёрст десять. Голой степи. Ровной, как стол. Шесть машин с пушками на крюках, по степи, тридцать вёрст в час, не больше, с пушками больше нельзя. Двадцать минут. За двадцать минут танки пройдут вёрст пять-шесть. Это если не стреляя. А они будут стрелять. По пыли. По машинам, которые видно с любого бугра.
– Нас догонят, – сказал Бельский. Тихо. Сам себе. – В открытой степи. Как в тире.
– Догонят, – сказал Колька.
– Бирюков.
– Да.
– Вы опять что-то видите. – Бельский не спрашивал. – Я по лицу вижу. Говорите.
Колька посмотрел на запад. На танки, которые снова двинулись. На лощину с пехотой. На траву перед гребнем. Высокую, жёлтую, до колена, сухую, как порох. Ветер шёл по ней с востока, от них, туда, на танки. Трава ложилась волнами. Сухо шелестела.
– Степь поджечь, – сказал Колька.
Бельский повернулся к нему.
– Ветер на них, – сказал Колька. – Третий день. Сильный. Пал пойдёт на них стеной. Быстро. Быстрее коня, я видел. Дым ляжет им в лицо. На версту, на две. Они ничего не увидят. Ни нас, ни дороги. А у них на кормах канистры. Бензин. И пехота в грузовиках. И мотоциклы. Через огонь они не пойдут. Будут стоять или обходить. Пока стоят, мы уйдём.
– А пехота? – спросил Бельский. – Внизу. В лощине.
– Пехота, – сказал Колька.
Он это знал. Он это знал, ещё когда сказал первое слово. Пал пойдёт с гребня вниз, через лощину, на запад. Через окопы. Через пехоту, которой никто не сказал, что надо уходить.
– Их надо вывести, – сказал Колька. – До того как подожжём.
– Связной не прошёл.
– Связной на коне. Конь пулемёта боится.
Колька обернулся.
Равиль стоял у своего мотоцикла, у края балки. Слышал. Всё слышал. Он стоял, держась за руль, и смотрел на Кольку.
Он уже знал.
– Равиль, – сказал Колька.
– Да.
– Туда. В лощину. К пехоте. Скажи им: отход, к нам, на гребень, бегом. Сейчас будет пал. Пусть идут на батарею и дальше, за гребень. Кто не успеет, пусть бегут через огонь. Не от огня, а через. Огонь низкий. Пять шагов, и за ним уже чёрное. Пусть прыгают.
Равиль кивнул.
– Под пулемётом, – сказал Бельский. – С того бугра.
– Под пулемётом, – сказал Колька. – Равиль, слышишь? Гони.
Равиль посмотрел на него. Долго. Секунду. Две.
– Не надо говорить, – сказал Равиль. – Я сам знаю, что гнать.
И пошёл к мотоциклу.
Он ушёл с гребня стоя.
Колька смотрел. Все смотрели. Мотоцикл перевалил гребень, нырнул в траву и пошёл вниз, к лощине, по склону, наискось, прыжками, и за ним стояла пыль, жёлтая, низкая. Пулемёт с бугра заработал сразу. Колька видел, как по траве перед мотоциклом бегут фонтанчики. Равиль ушёл от них влево, потом вправо, стоя, не сбрасывая газ, в повороте, как на стене.
Как Генка.
Колька смотрел и не дышал.
Мотоцикл влетел в лощину и пропал за бруствером.
– Ветошь, – сказал Колька. – Лукич. Всю, сколько есть. Канистры. Бензин. Шофёры, ко мне.
Лукич уже шёл. С мешком. Колька не спросил, откуда у него в мешке столько ветоши. Лукич всё всегда вёз с собой. Он вытряхнул мешок на землю, и это была не только ветошь. Это были старые портянки, обрывки брезента, промасленные тряпки из-под всех машин роты за всё лето.
– Не на учёте, – сказал Лукич. – Бери.
Колька показал рукой. Гребень шёл с севера на юг, версту. По гребню, в пятидесяти шагах друг от друга, встанут шофёры. Каждому факел: палка, на палку ветошь, ветошь в бензин. Огонь не раньше сигнала. Сигнал – ракета. Ракетница была у Гуляева.
– Если загорится раньше, – сказал Колька, – один кусок пойдёт, а остальные нет. Будет дыра. В дыру они пройдут. Надо сразу. Все. Стеной.
Шофёры кивали. Бородин. Сидоренко с ободранным лицом, которое ещё не зажило. Зубов. Кравчук. Расчёты Гуляева, кто свободен. Лукич тоже взял факел. Колька не спорил.
– А потом? – спросил Сидоренко.
– Потом бегом к машинам. Пушки на крюк. И на восток. Огонь назад не пойдёт. Против ветра он ползёт. Как черепаха. Мы уйдём.
– А если ветер повернёт?
Колька посмотрел на небо. Белое, выцветшее. Ни облака.
– Не повернёт, – сказал он.
Он не знал. Это он не знал. Это он просто сказал.
Гуляев отдал ракетницу Кольке. Без слов. Протянул и отошёл к пушкам.
Пушки били последние снаряды. Танки шли. Четыре версты. Три с половиной. Ближние уже было видно без бинокля, угловатые, серые, с крестами на бортах. Они шли медленно, осторожно, обтекая лощину с обеих сторон. Пехоту в лощине они видели. Пехоту они хотели обойти.
Колька стоял на гребне, посередине цепи, с ракетницей в руке. Справа и слева, по гребню, через каждые пятьдесят шагов, стояли люди с палками. Ветер трепал ветошь на палках. Пахло бензином.
В лощине было тихо.
– Время, Бирюков, – сказал Бельский рядом.
– Ещё.
– Три версты.
– Ещё, – сказал Колька.
Из лощины показались люди.
Сначала один. Потом пятеро. Потом сразу много. Они вылезали из окопов и бежали вверх по склону, к гребню, к батарее. Бежали тяжело, с винтовками, в касках, кто-то волок пулемёт, кто-то другого человека. Бежали не кучей, а цепью, редко, как учили.
Пулемёт с бугра бил по ним. Кто-то падал. Кто-то вставал.
Мотоцикла не было.
– Равиль, – сказал Лукич. – Где Равиль?
Пехота добежала до гребня. Валилась за бруствер, в ровики, в щели, хрипела, кашляла. Пожилой капитан с перебинтованной рукой, без каски, сел на землю рядом с Колькой и смотрел на него безумными глазами.
– Что? – спросил он. – Что тут у вас?
– Пал, – сказал Колька. – Сейчас.
– Что?
– Степь поджигаем.
Капитан посмотрел на людей с факелами. Понял.
– У меня там ещё, – сказал он. – Внизу. Трое на левом фланге. Кузин с пулемётом. Маслов. И новенький. Прикрывали. Я сказал отходить, они…
– Две с половиной версты, – сказал Бельский. – Бирюков.
Колька смотрел на лощину.
Мотоцикл вылетел из неё слева. С левого фланга. Стоя. На полном газу. В коляске кто-то сидел, а сзади, на седле, за Равилем, держась за него, ещё один. Мотоцикл шёл вверх по склону, наискось, прыгал на кочках. Пулемёт с бугра бил ему вслед.
– Не те, – сказал капитан. – Это не те. Кузин…
Колька поднял ракетницу.
– Батя, – сказал Бельский тихо. Бельский никогда не называл его Батей.
– Знаю, – сказал Колька.
Мотоцикл влетел на гребень, проскочил между Бородиным и Зубовым, в дыру в цепи, и упал набок за бруствером. Из коляски вывалился раненый. С седла скатился второй. Равиль поднялся на колени.
Колька нажал на спуск.
Ракета ушла вверх, красная, шипя, и повисла над гребнем.
Степь загорелась сразу. Вся. Стеной.
Колька опустил факел в траву у себя под ногами, и трава взялась, как бумага. Справа взялось. Слева взялось. По всему гребню, через каждые пятьдесят шагов, вспыхнуло, и через три удара сердца между вспышками уже не было промежутков. Только огонь. Сплошной. Низкий, по колено, оранжевый, ревущий.
Ветер ударил в спину. Огонь лёг вперёд. И пошёл.
Он пошёл вниз по склону так, что Колька отступил на шаг. Не от жара. От скорости. Огонь не шёл, он бежал. Он прыгал с пучка на пучок, перебрасывал искры на сажень вперёд, и там занималось раньше, чем дошла кайма. Над огнём вставал дым. Белый, потом жёлтый, потом бурый. Ветер клал его вперёд. На лощину. На степь за лощиной. На танки.
Через минуту танков не было видно.
Была стена дыма от земли до неба. Через весь запад. Через полгоризонта. Огонь ушёл под неё, и там, внизу, в дыму, шумело, трещало и выло.
– Батюшки, – сказал Лукич. Он стоял рядом с Колькой с погасшим факелом в руке. – Батюшки святы.
Колька обернулся. За гребнем, там, где они стояли, было чёрное. Ровное, дымящееся, гладкое. Огонь съел траву до земли за полминуты. На чёрном тлели кочки. Кое-где, на краях, против ветра, огонь полз назад, к ним, медленно, по вершку. Как и говорил Геннадьич. Против ветра ползёт.
– По машинам, – сказал Бельский.
И тут из дыма выбежали люди.
Колька увидел их первым. Трое. Они вылетели из-под стены дыма внизу, в лощине, и бежали вверх по склону. Не к огню. От огня. Огонь шёл на них. Огонь был между ними и гребнем.
– Кузин, – сказал капитан. – Это Кузин. И Маслов. И…
Огонь шёл им навстречу. Они бежали прямо в него.
– Прыгайте! – заорал Колька. Он не знал, слышат они или нет. Он орал так, как не орал никогда. – Прыгайте! Через! Через, говорю, через!
Они, видно, не слышали. Но, видно, поняли. Или Равиль им сказал раньше. Передний, длинный, с пулемётом на плече, бросил пулемёт и прыгнул. Прямо в огонь. Пропал в нём. Вылетел с другой стороны, на чёрное, катился по чёрному, бил себя руками по гимнастёрке. Второй прыгнул за ним. Вылетел. Упал. Встал.
Третий остановился.
Он остановился перед огнём, в шаге, и стоял. Как будто думал. Секунду. Две. Огонь подошёл к нему. Он попятился. Повернулся. Побежал назад. От огня. На запад. В дым.
Дым его закрыл.
Больше его никто не видел.
Двое лежали на чёрном склоне, дымились. Бородин и Зубов уже бежали к ним вниз, по горячей золе, кашляя, закрывая лица рукавами. Подхватили. Поволокли наверх.
Колька стоял на гребне.
Капитан стоял рядом. Смотрел вниз, на дым.
– Как звать? – спросил Колька.
– Третьего? – Капитан помолчал. – Не знаю. Новенький. Позавчера пришёл.
– Бирюков, – сказал Бельский сзади. – По машинам. Это приказ.
Пушки цепляли на крюки под гул из дыма.
В дыму стреляли. Танки били наугад, на звук, на память. Снаряды рвались на гребне, на склоне, на чёрном. Один упал у ровика, засыпал щель землёй. Колька подогнал Захара, развернул, Гуляев с расчётом накинул станины первой пушки на крюк ЗИСа Бородина. Вторая к Сидоренко. Третья к третьему ЗИСу.
Четвёртая стояла на краю гребня, ещё в капонире. Расчёт бил из неё последними снарядами в дым, туда, где выло.
И тут с юга, из-за края пала, вылетели мотоциклисты.
Пал был длинный, но не бесконечный. Он кончался на юге, у балки, где трава была реже. Немцы нашли этот край. Три мотоцикла с колясками, за ними бронетранспортёр, угловатый, на полугусеницах. Они обошли огонь по краю и пошли на гребень, на батарею, с фланга.
– Батя! – заорал кто-то.
Колька был у Захара. Он полез на брус. Кравчук прыгнул за руль, без команды. Лукич в кузов, на колени, к вещмешку.
ДП стоял на сошках. Колька лёг на него. Справа, с фланга, шли мотоциклы, в трёхстах шагах, и в колясках стучали пулемёты. Пули шли по гребню, по пушкам, по людям.
Лёг на цель. Раз. Два.
Колька бил короткими. Первый мотоцикл перевернулся. Второй ушёл вбок, в чёрное, задымил. Лукич подал диск. Колька поставил. Третий мотоцикл развернулся и ушёл за край пала. Бронетранспортёр шёл. Пули Колькины щёлкали по нему, как горох по железу.
Четвёртая пушка развернулась.
Колька не видел, как. Он услышал. Сухой, хлёсткий удар, совсем рядом, слева. Бронетранспортёр подпрыгнул и встал. Задымил. Из него полезли люди. Справа, из-за кочек, ударил пулемёт с коляски. Мотоцикл Равиля. Равиль бил с колена, из коляски, по тем, кто лез.
Наводчик с усами поднялся из-за щита четвёртой пушки. Махнул рукой Гуляеву. Гуляев махнул в ответ. Шёпотом крикнул что-то, чего никто не услышал.
ЗИС Сидоренко подбили, когда уже трогались.
Снаряд пришёл из дыма, на звук, наугад. Он ударил в капот, в мотор. ЗИС подпрыгнул и встал, с пушкой на крюке. Из-под капота полыхнуло. Сидоренко вывалился из кабины на чёрную землю. Сел. Посмотрел на ЗИС. Встал. Побежал к пушке.
– Отцепляй! – кричал он расчёту. – Отцепляй, хлопцы, сейчас бак!
Колька развернул Захара.
Он не думал. Руки сами. Захар пошёл по чёрному к горящему ЗИСу, тяжело, как бык, переваливаясь. Колька остановил его в десяти шагах, задом. Выскочил. Расчёт уже откатил пушку от горящего ЗИСа. Сидоренко с ними. Втроём, вчетвером, они подняли станины, бегом поднесли к крюку Захара, накинули.
– Есть!
Колька прыгнул в кабину. Кравчук уже сидел справа, бледный, с вытаращенными глазами.
– Батя, – сказал он. – Батя, у тебя ж пулемёт. А кто стрелять?
– Никто, – сказал Колька. – Держись.
Он тронул. Заранее, без рывка, на первой. Пушка дёрнула сзади, Захар присел. Колька перегазовал. С паузой. Как Захар любит. Захар пошёл.
Сзади ЗИС Сидоренко взорвался. Бак. Колька видел в зеркале, как его подняло и бросило на бок. Сидоренко сидел в кузове Бородина, на ящиках, без пилотки, и смотрел назад. Лицо у него было ободрано с одной стороны, а теперь закопчено с другой.
Они шли на восток по чёрному.
Пал прошёл здесь первым, ещё у гребня, и за ним осталась голая земля, гладкая, тёплая, с белой золой. Пыли не было. Совсем. Земля была чёрная, и машины на ней были чёрные от копоти, и ничего не поднималось за колёсами. Только дым позади, на западе, стена до неба.
Пять машин. Три пушки, четвёртая за Захаром. Полуторка Зубова с ящиками и ранеными. Мотоциклы.
Колька смотрел в зеркало. Дым стоял. Танков не было. Из дыма не выходил никто.
А потом он увидел огонь впереди.
Справа. Вёрстах в двух. В стороне от их пути, на востоке, там, где пала не было и не могло быть. Там, где трава стояла нетронутая.
Там горело.
Колька понял не сразу. Потом понял. Ветер. Ветер нёс с пала головешки, клочья горящей травы, перекати-поле, горящие, как факелы. Нёс назад. Против себя. Вихрями. Колька видел такой вихрь утром, пыльный, столбом, и сейчас такой же, только огненный, крутился над палом и выбрасывал искры назад, на восток.
Одна долетела.
Огонь справа был маленький. Пока. Но ветер дул от него на запад, на них. Он шёл к ним. Он шёл к ним по ветру, по живой траве, и это был уже не их огонь, а чужой.
– Правее не бери! – заорал Колька в окно, назад, не зная, слышат ли. – Левее! По чёрному!
Он повёл Захара левее, по чёрному. За ним Бородин. За ним третий ЗИС. За ним полуторка Зубова.
Полуторка встала.
Это было видно в зеркале. Встала посреди степи, на краю чёрного, правыми колёсами в живой траве. Из-под капота пар. Закипела. Зубов вылез, открыл капот. Стоял над ним.
Огонь шёл к ней. Справа. По живой траве. Низкой оранжевой каймой.
Колька остановил Захара. Бородин встал за ним.
– Зубов! – заорал Колька. – Бросай! Бросай её!
Зубов стоял у полуторки. Потом полез в кабину. Колька видел, как он жмёт стартёр. Как полуторка чихает и не заводится. Горячая. Захлебнулась.
Кайма подошла.
Раненых из кузова полуторки уже стаскивали. Равиль подлетел на мотоцикле. Расчёт Гуляева. Лукич бежал от Захара, с вещмешком, загребая правой. Раненых тащили на чёрное. Зубов выскочил из кабины в последний момент, когда огонь уже лизал правое колесо.
Полуторка горела недолго. Огонь прошёл под ней, взял колёса, брезент, кабину. Ящиков в кузове не было, их успели сбросить. Бензин в баке вспыхнул столбом. Потом огонь ушёл дальше, на запад, к палу, и они встретились, и сошлись, и вместе ушли под дым.
Полуторка стояла на чёрном. Чёрная. Без шин. Без брезента. Как скелет.
Зубов сидел рядом на земле. Смотрел на неё.
Лукич снял пилотку.
К вечеру они стояли в балке у Дона.
Балка была глубокая, с меловыми боками, с ручьём на дне, с вербами. Сюда пал не дошёл. Здесь было зелено. Колька спустился к ручью, сел, сунул руки в воду. Вода была холодная. Руки были чёрные. От копоти. От пороха. От земли. Он мыл их долго, и вода текла от них серая.
Наверху, над балкой, на западе, всё ещё стоял дым. Солнце садилось в него, и он был красный.
Пушки стояли у вербы. Четыре. Гуляев ходил вокруг них и трогал руками стволы. Как Лукич трогал машины. Наводчик с усами сидел на станине и курил. Расчёты спали прямо на земле, вповалку.
Пехоту увели раньше. На переправу. Капитан с перебинтованной рукой подошёл к Кольке перед этим. Брови у него были опалены. Ресниц не было.
– Это ты поджёг? – спросил капитан.
– Я.
Капитан смотрел на него. Долго.
– У меня там один остался, – сказал он. – Новенький. Даже фамилию не запомнил.
Колька молчал.
– А без тебя бы все остались, – сказал капитан. – Весь батальон. Это я тоже знаю.
Он повернулся и пошёл к своим. Обернулся.
– Кузин с ожогами, – сказал он. – Но живой. Велел передать. Пулемёт жалко, говорит. Бросил.
И ушёл.
Бельский сидел на подножке Захара. Колька поднялся к нему от ручья. Сел рядом.
– Бирюков, – сказал Бельский.
– Да.
– Запомните. Приказ поджечь отдал я.
Колька посмотрел на него.
– Поджигал я.
– Поджигали вы. Приказал я. – Бельский смотрел на дым. – Если спросят, так и будет. Если не спросят, тоже так и будет. Это понятно?
– Семён Аркадьевич…
– Это мой человек, – сказал Бельский. – Тот, третий. Не ваш. Мой. Я считал. – Он помолчал. – Я на мосту у Бережного вам говорил. Людей нельзя считать, а оказывается, можно. Я опять посчитал. Батальон против одного. Вышло правильно. – Он потёр бровь. – Вышло правильно, Бирюков. И от этого не легче.
Колька не знал, что сказать. Он сидел и смотрел, как дым на западе становится из красного лиловым.
Он думал про того, третьего. Как он стоял перед огнём. Секунду. Две. Как повернулся. Колька кричал: через. Он не услышал. Или услышал, но не смог. Есть люди, которые не могут через огонь. Даже когда знают, что за ним чёрное.
Новенький. Позавчера пришёл.
Сидоренко сидел у костра, и рота над ним смеялась.
– Второй раз, – говорил Васька. Васька пригнал к балке Фрица с переправы, привёз хлеб и новости и сразу всё узнал. – Второй, понимаешь, раз. Фриц пятый сгорел, он выскочил. ЗИС сгорел, он опять выскочил. Ты, Сидоренко, кто? Ты несгораемый, что ли?
– Шкаф, – сказал Лукич. – Шкаф несгораемый. В конторе у нас такой был. В нём печать хранили.
– Шкаф, – повторил Васька и загоготал.
Сидоренко трогал закопчённую половину лица.
– Мне б только машину, – сказал он. – Мне без машины нельзя. Я шофёр.
– Дадим, – сказал Лукич. – Найдём. Не на учёте.
Зубов сидел рядом и молчал. Его полуторка стояла в степи, чёрная, без шин. Он её не бросал, она сама. Он это знал. Но всё равно молчал.
Колька подошёл к мотоциклам.
Равиль сидел у своего, на земле, и смотрел на дым. Рядом лежала его губная гармошка. Не в кармане. На земле. Рядом.
Колька сел.
– Равиль.
– Да.
– Ты гнал.
Равиль повернул голову. Посмотрел на него.
– Ты сказал гнать.
– Сказал.
– Я гнал, – сказал Равиль. – Я там, в лощине, гнал. Вдоль окопов. Кричал им. Стоя. На газу. В повороте. – Он помолчал. – А потом взял двоих и обратно. И думал: вот так он ехал. Генка. Вот так. Ему хорошо было. Он ничего не боялся. Ему было весело, Батя.
– Знаю.
– Я хорошо его научил, – сказал Равиль. – Я неправильно его научил. Я хорошо его научил. Я не знаю, Батя, как правильно.
Колька молчал.
Равиль поднял гармошку. Повертел. Поднёс к губам. Подержал. Опустил.
Не заиграл.
Но и не убрал. Положил обратно на землю, рядом с собой, и так и сидел, глядя на дым.
Ночью ветер переменился.
Колька проснулся под Захаром от тишины. Ветра не было. Совсем. Степь наверху молчала. Потом потянуло с юга, слабо, влажно. Пахло Доном. И гарью.
Он вылез. Лукич сидел на подножке. Не спал.
– Повернул, – сказал Лукич.
– Повернул.
– Ты говорил, не повернёт.
– Говорил.
Лукич покосился на него.
– А сам не знал, – сказал Лукич. – Я видел. Не знал.
– Не знал.
– Ну, – сказал Лукич. – Это ничего. Это даже хорошо. А то я уже думал, ты всё знаешь. Страшно с тобой.
Колька сел рядом.
Над балкой, на западе, догорало. Красная полоса по горизонту, низкая, тонкая, как фитиль. Над ней звёзды.
– Пал – это для травы хорошо, – сказал Лукич. – Мне дед Кондрат говорил. Они раньше сами степь жгли. Весной. Чтобы трава гуще. Старое сгорит, а под ним новое.
– Весной, – сказал Колька.
– Весной гуще будет, – сказал Лукич. – Вот увидишь.
Он встал, кряхтя. Пошёл к кухне.
Колька остался.
Он смотрел на красную полосу на западе и думал, что весной сюда кто-то придёт. Пахать. Или пасти. Или просто идти. И трава будет по колено, густая, зелёная, и никто не будет знать, что здесь горело. И что под грушей лежит Генка. И что в лощине, в дыму, остался новенький, который позавчера пришёл и не смог через огонь.
Он, Колька, будет знать.
Этого было мало. Но больше было некому.




























