444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Вершинин » Водитель полуторки 2 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Водитель полуторки 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"


Автор книги: Андрей Вершинин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Всё, – сказала она. – Хватит. Я поняла.

– Что поняла?

– Что вам тоже трудно, – сказала Валя. – Я думала, вы там сидите, катаетесь. А вы там работаете. – Она погладила руль. Неловко, одними пальцами. – Ладно. Больше не буду на шофёров орать.

– Будешь.

– Буду, – согласилась Валя. – Но теперь знаю, за что.

Два дня рота возила снаряды со станции к пехоте за Осколом. Через мост у Песчанки. Колька сам попросил у Бельского этот маршрут. Бельский посмотрел на карту, потом на Кольку, потом опять на карту.

– Это крюк, – сказал он. – Двенадцать вёрст лишних.

– Там мост крепче.

– Крепче, – согласился Бельский, глядя на карту, на которой у Песчанки был нарисован обычный деревянный мост, такой же, как остальные. – Хорошо. Через Песчанку.

Два дня Колька проезжал мост четыре раза в день. Утром туда, днём обратно, после обеда туда, вечером обратно. Четыре раза в день Валя проверяла его путевой лист. Читала его долго, как будто там было что-то новое. Говорила «проезжай». И поднимала флажок.

Высоко.

На второй вечер Колька принёс ей тюльпаны. Нарвал в степи, у балки, пока ждал погрузки. Красные. Жёлтые. Охапку. Валя взяла их, посмотрела, понюхала. Тюльпаны не пахли.

– Не пахнут, – сказала она.

– Не пахнут.

– Ну и хорошо, – сказала Валя. – А то Клава бы задразнила.

Клава всё равно задразнила.

«Мессеры» охотились с середины июня.

Раньше их не было. Раньше над степью летали только «рамы» и высоко, к станциям, шли бомбардировщики. А в середине июня появились они. Парами. Низко. Ходили над дорогами, как ястребы над полем, и били всё, что двигалось. Одиночную машину. Подводу. Мотоцикл.

В первую же неделю рота потеряла Фрица пятого. Он шёл один со станции, днём, с бочками. Мессер зашёл сзади, по пыли, и прошил кузов от борта до кабины. Бочки загорелись. Шофёр, Сидоренко, выпрыгнул на ходу, ободрал лицо о дорогу и остался жив. Фриц сгорел.

Бельский собрал шофёров вечером.

– Бирюков, – сказал он. – Вы что-то говорили про пыль.

Колька встал.

– Пыль, – сказал он. – Мессер видит не машину. Машину сверху в степи не видно, она маленькая, она под цвет. Он видит пыль. Пыль за машиной хвостом, на полверсты, и висит. По пыли он и заходит. По хвосту, сзади. Как по стрелке.

– И что делать?

– Слушать. Мессер слышно. Если не орёшь в кабине, услышишь раньше, чем увидишь. Услышал – съезжай в балку. Балок тут много. Если балки нет, стой. Сразу. Глуши мотор. Пыль осядет. Через полминуты нет пыли. Нет пыли – нет машины. Он пролетит, не заметит. Или заметит, но поздно, на развороте. А на развороте он уже тебя ищет, а не видит.

– А если увидел?

– Тогда из кабины, – сказал Колька. – И в степь. Подальше. Машину жалко, себя жальче.

Шофёры молчали. Петька Сазонов поднял руку, как в школе.

– Батя. А как балку найти? Их же не видно. Степь ровная.

– По траве, – сказал Колька. – Где трава темнее, там ниже. Где ниже, там балка. Смотри с утра, когда солнце сбоку. Тени видно.

– Покажешь?

– Покажу.

Он показывал три дня. Сажал к себе в кабину по одному. Петьку. Бородина. Сидоренко с ободранным лицом. Генку Мостового.

Генка был из мотовзвода. Равилев. Девятнадцать лет, из-под Касимова, рыжеватый, вихрастый, с веснушками на всём лице, даже на ушах. Пришёл в роту в апреле, ещё под Гжатском. Равиль взял его к себе на мотоцикл, потому что Генка первым же днём, ни разу в жизни не сидев на мотоцикле, сел, завёл и поехал, а через сто метров положил мотоцикл в канаву. Вылез. Поднял. Сел. И поехал опять.

– Это наш человек, – сказал тогда Равиль. – Это стена смерти. Вылитый я в молодости.

– Ты и сейчас в молодости, – сказал Лукич.

– Я был в молодости ещё раньше, – серьёзно сказал Равиль.

Генка ходил за Равилем как привязанный. Пел его татарские песни, не зная ни слова, на слух, так что Равиль хватался за голову. Ездил так же. Стоя, в повороте, не сбрасывая газ. Равиль на него орал, и было видно, что орёт он сам на себя.

В кабине у Кольки Генка просидел час и ничего не понял.

– Батя, – сказал он, честно глядя. – Какая трава? Она вся одинаковая. Зелёная.

– Смотри, – сказал Колька и показал рукой. – Вон там.

– Где?

– Вон. Левее. Видишь, полоса? Темнее.

Генка смотрел долго. Шевелил губами.

– Вижу, – сказал он наконец. – Это балка?

– Балка.

– А зачем мне балка? Я на мотоцикле. Мессер на мотоцикл не полетит. Мы маленькие.

– Полетит, – сказал Колька.

– Не полетит, – уверенно сказал Генка. – Равиль говорит, мы быстрые. Мы от него уйдём.

На третий день Колька возвращался со станции один. Пустой. По степной дороге, к мосту.

Мессеров он услышал раньше, чем увидел. Тонкий, звенящий звук, где-то сзади, справа, над горизонтом. Пара.

Колька посмотрел направо. Трава. Ровная. Посмотрел налево. Полоса. Темнее. В трёхстах шагах.

Он свернул с дороги прямо в степь, по траве, по тюльпанам, к полосе. Захар запрыгал на кочках. Пыль за ним сразу оборвалась: по траве пыли нет. Колька довёл до края балки, увидел пологий склон, съехал вниз, на дно, в кусты. Заглушил.

Тишина.

Звенело. Ближе. Ближе. Над головой, низко, прошли две тени, серые, быстрые, с жёлтыми коками. Прошли над дорогой, там, где минуту назад висела Захарова пыль. Пыль уже оседала. Мессеры прошли над ней, развернулись, прошли ещё раз. Ниже.

Колька сидел в кабине, в кустах, не шевелясь.

Мессеры покрутились и ушли. На север. Искать другую пыль.

Колька посидел ещё. Пять минут. Потом завёл Захара и выехал.

На мосту у Песчанки его ждала Валя. Не на посту. У будки. С лицом, какого он у неё ещё не видел.

– Мы видели, – сказала она. – Двое. Над той дорогой. Мы видели, как они кружат. Клава сказала: всё, газетный. А я сказала: не говори.

– Не всё.

– Я вижу, что не всё. – Валя смотрела на него. – Где ты был?

– В балке.

– В какой балке?

– В той. Слева от дороги.

– Там нет балки, – сказала Валя. – Я там сто раз была. Там ровно.

– Есть, – сказал Колька. – Её не видно. Пока не съедешь.

Валя постояла. Потом подняла жёлтый флажок и стукнула им его по плечу. Не сильно. Один раз.

– Дурак, – сказала она.

– Я в балке был.

– Всё равно дурак.

Почту принёс Васька.

Был вечер второго дня. Колька стоял у Захара, у моста, ждал, когда Валя сменится. Валя стояла на посту. Клава сидела у будки. Рота возвращалась со станции, колонной, и Васька на своём Фрице, проезжая мимо будки, высунулся из кабины.

– Колька! – заорал он на весь мост. – Колька, тебе письмо! Почту на станции дали! Держи!

И кинул треугольник из окна. Треугольник пролетел над дорогой, кувыркаясь, и упал прямо к Валиным ногам.

Валя подняла.

Колька видел это издалека. Как она нагибается. Как поднимает. Как смотрит.

Треугольник был не простой. Треугольник был сложен из тетрадного листа в клеточку, а на лицевой стороне, там, где адрес, кто-то нарисовал цветными карандашами цветок. Красный. С двумя листиками. И ниже, крупно, старательно:

«Лети с приветом, вернись с ответом. Бирюкову Николаю. Коленьке».

А ещё ниже, совсем мелко:

«Жду ответа, как соловей лета. Ш.»

Валя смотрела на треугольник.

Колька пошёл к ней. Через дорогу. Медленно. Он видел её лицо, и лицо было то самое. Июльское. С переправы. «Ты чего лыбишься⁈»

Васькин Фриц тем временем остановился за мостом. Васька вылез. Посмотрел назад. Увидел. Понял. И побежал обратно, по мосту, бегом, громыхая сапогами по доскам.

Колька подошёл к Вале. Валя протянула ему треугольник. Не глядя. Рука вытянута, лицо в сторону.

– На, – сказала она. – Тебе пишут.

Колька взял.

– Коленьке, – сказала Валя. – Тебе. Цветочек нарисовали.

– Валя…

– Кто такая «Ш»?

Колька помолчал. Равиль говорил: не оправдывайся. Сразу не оправдывайся. Потом тоже.

– Землячка, – сказал он.

– Землячка, – повторила Валя.

И тут подбежал Васька.

– Валя! – сказал он, задыхаясь. – Валентина! Это не то! Это Шурка! Она так, она всем пишет! Это ж Шурка Кожина, она с мельничного конца, через три двора, она за ним всю весну бегала, ещё до войны, а он от неё! Он от неё бегал! Он ей даже рубаху проиграл! Ну, ту, которую она вышила! В карты! Лёньке! А эту не проиграл, эту он взял, потому что она обиделась бы…

Васька остановился.

Посмотрел на Кольку. На Валю. Опять на Кольку.

– Вась, – сказал Колька.

– Молчу, – сказал Васька. – Всё. Молчу. – Он постоял. – Я к машине. Мне к машине надо.

И пошёл обратно через мост. Медленно. Сгорбившись.

Валя стояла.

– Рубаху, – сказала она.

Колька молчал.

– Вышила, – сказала Валя. – Взял. Чтобы не обиделась.

Колька молчал.

– Ну что ты молчишь? – сказала Валя. Тихо. Голос у неё сорвался, как тогда, на переправе, на крике. – Скажи что-нибудь. Скажи, что неправда. Ну?

– Правда, – сказал Колька. – Вышила. Взял.

Валя смотрела на него.

Сзади, у будки, Клава встала со скамейки и тоже смотрела. С ужасом.

– Иди уже, Бирюков, – сказала Валя. – Не мешай.

И повернулась к мосту. К очереди. К машинам. Подняла флажки.

Колька постоял.

Потом пошёл к Захару.

Равиль нашёл его ночью, у Захара, у реки. Колька сидел на подножке. Треугольник лежал у него на колене, не распечатанный.

Равиль сел рядом.

– Мне Васька рассказал, – сказал он.

– Васька всем рассказал.

– Ну, Васька, – сказал Равиль. – Васька переживает. Плачет почти. Говорит, я, говорит, хотел как лучше.

– Знаю.

Равиль помолчал.

– Ты не оправдывался? – спросил он.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем. Как ты учил.

Равиль долго молчал. Потом вздохнул. Тяжело, по-стариковски.

– Батя, – сказал он. – Я, кажется, неправильно учил.

– Чего?

– Не оправдываться надо было, когда про артистку. Там ничего не было. А тут… тут надо было сказать. Сразу. Что рубаху взял, потому что жалко. Что девушка хорошая, но не та. Что та – вот эта. С флажками. – Он покачал головой. – А ты стоял и молчал. Как партизан. Она теперь думает, что ты молчишь, потому что правда. А ты молчишь, потому что я сказал. – Равиль постучал себя кулаком по лбу. – Ай, дурак Равиль. Профессор.

Колька посмотрел на треугольник. На красный цветок с двумя листиками.

– Ничего, – сказал он. – Это ж правда. Взял.

– Правда бывает разная, – сказал Равиль. – Одна правда, когда скажешь. Другая правда, когда промолчишь. Вторая хуже.

Он встал. Хлопнул Кольку по плечу.

– Завтра опять через мост?

– Завтра последний день. Потом нас на другой участок.

– Ну, – сказал Равиль. – Значит, завтра.

Назавтра Колька проехал мост четыре раза.

Четыре раза Валя проверяла его путевой лист. Быстро. Не глядя на него. Читала, отдавала, говорила «проезжай». Клава стояла у будки и смотрела на них по очереди с таким лицом, будто у неё болел зуб.

Вечером, в последний раз, Колька подъехал к будке.

Валя проверила путевой лист. Отдала. Отошла.

– Проезжай, – сказала она.

Колька посмотрел на неё. Она смотрела на дорогу, на мост, на Оскол. Не на него.

Он проехал. Мимо будки. На мост. Доски загудели под Захаром.

В зеркало он видел, как она поднимает флажок. Жёлтый. Вверх, на уровень плеча. Ровно. Аккуратно. Как положено.

По уставу.

Колька доехал до середины моста и только тогда отвёл глаза от зеркала.

На дверце Захара, снаружи, белело свежее, крупное, кривое: ЗАХАР. Написанное в первый вечер. До письма.

Он подумал, что надо бы попросить Петьку не мыть дверцу. Потом подумал, что Петька и так не моет. Потом подумал, что пыль её всё равно сотрёт.

Потом перестал думать и стал смотреть на дорогу.

Треугольник лежал в нагрудном кармане, рядом с сухарём. Он его так и не распечатал.

Глава 5

Двадцать восьмого загремело на севере.

Колька услышал это ночью, под Захаром. Не звук даже. Дрожь. Земля под спиной вздрагивала, мелко, часто, и не переставала. Как будто где-то за горизонтом, вёрст за сто, работала огромная машина и никак не могла заглохнуть.

Он вылез. Постоял. Небо на севере было тёмное, без зарева. Звёзды. Тихо. А земля дрожала.

Утром Бельский вернулся из штаба с серым лицом.

– Под Воронежем, – сказал он. – Немцы. Большими силами.

– Под Воронежем? – переспросил Лукич. – Это ж где Лиски. Где Гришка.

– Ну, – сказал Бельский. – Где Лиски.

Колька подумал про Гришку. Про стрелку, которую тот переводил своей деревянной рукой. Про мамку, которая даёт сало.

Тридцатого загремело и у них.

Приказ пришёл в ночь на первое.

Двенадцать машин со станции. Снаряды. На батареи стрелковой дивизии за Осколом, в двадцати верстах. Срочно. Дивизия ведёт бой. Прямо сейчас.

Бельский поехал сам. Сел к Кольке в кабину Захара и сразу начал застёгивать и расстёгивать планшет. Он нервничал. Бельский нервничал так: руками. Руки у него становились лишние.

Лукич поехал тоже. Сел в кузов Захара, на ящики, со своим вещмешком, и сказал, что старшина при снарядах должен быть всегда, потому что снаряды тоже имущество. Колька не спорил. В вещмешке у Лукича, он знал, лежали пять дисков к ДП. Утопленник снова стоял на брусе, с самой разгрузки. Лукич его вернул без единого слова, просто однажды утром Колька вышел к Захару, а пулемёт стоит.

Мотовзвод шёл впереди. Равиль, Генка Мостовой и ещё двое. Остальные мотоциклы остались в слободе.

Выехали затемно. Через мост у Бережного, через Оскол, на запад.

На мосту стояла регулировщица. Незнакомая. Высокая, белобрысая, сонная. Колька, проезжая, высунулся из кабины.

– Сестрёнка! Песчанку знаешь? Мост у Песчанки?

– Знаю. А чего?

– Лаптева там. С флажками.

– Песчанку вчера сняли, – сказала белобрысая. – Всех девок с того моста на Дон увезли. На переправы. Там теперь мужики стоят.

– На Дон, – повторил Колька.

– Ну. А тебе зачем?

– Затем, – сказал Колька и проехал.

Бельский рядом молчал. Потом сказал, глядя в окно:

– Это хорошо, Бирюков. Что на Дон.

– Почему?

– Дальше отсюда.

Рассвет пришёл с запада. Неправильный. Там, где должна была быть темнота, горизонт мигал. Вспышки, частые, жёлтые, белые. И грохот, ровный, тяжёлый, без пауз.

Через десять вёрст начались встречные.

Сначала подводы. Раненые на соломе. Потом пушка на конной тяге, ездовые хлещут лошадей. Потом пехота, кучками, без строя, с винтовками на плече. Шли на восток. Смотрели на колонну, которая шла на запад, как на сумасшедших.

– Куда? – крикнул кто-то из пехоты. – Куда прёте? Там немец!

– Снаряды! – крикнул Колька в окно.

– Кому снаряды? Там уже никого нет!

Бельский дёрнулся.

– Бирюков. Стойте.

Колька остановил. Колонна встала за ним. Бельский вылез, пошёл к пехотинцам. Говорил с ними минуты две. Вернулся. Сел.

– Дивизия отходит, – сказал он. – Немцы прорвались правее, с севера. Танки. Много. Но батареи ещё стоят. На высоте, у кургана. Пять вёрст. Прикрывают отход.

– Едем?

Бельский посмотрел вперёд. На вспышки.

– Им нужны снаряды, – сказал он. – Едем.

Батарея стояла на высоте у кургана. Четыре пушки. Лошадей не было, тягачей не было. Пушки стояли в капонирах, стволы на запад, и били. Медленно. Расчётливо. Как люди, которые знают, сколько у них осталось.

Командир батареи, капитан, без фуражки, с перевязанной головой, увидел колонну и ничего не сказал. Подошёл к Захару, откинул задний борт, посмотрел на ящики. Положил на них ладонь.

– Двенадцать машин? – спросил он.

– Двенадцать.

Капитан постоял с ладонью на ящике.

– Хватит, – сказал он. – На сегодня хватит. А завтра нам уже не надо.

Артиллеристы сгружали молча. Быстро. Колька таскал вместе с ними. Лукич стоял в кузове и подавал ящики, кряхтя, и считал вслух, по привычке, шёпотом, и сбивался.

Колька поднялся на курган. Сам не знал зачем. Посмотреть.

С кургана была видна вся степь.

На западе, вёрстах в восьми, горела деревня. Чёрный дым столбом. На севере, вёрстах в двенадцати, шли пыльные хвосты. Много. Колька насчитал семь. Восемь. Шли наискось, с северо-запада на юго-восток. Шли ровно. Одинаковыми промежутками.

Колька смотрел на пыль.

Пыль бывает разная. Он знал это с ралли, с пустынных этапов. Пыль за грузовиком встаёт столбом и висит. Пыль за гусеничной машиной идёт низом, широко, стелется. Пыль за колонной, если колонна идёт ровно, с равными промежутками, выглядит как бусы на нитке. Если колонна идёт кое-как, пыль сливается в одну кашу.

Эти шли бусами. Низко. Широко.

Танки. Немецкие. Наши так ровно не ходили. Наши ходили кашей.

И шли они не на батарею. Наискось. На юго-восток. Колька прикинул в уме линию. Прикинул ещё раз.

На Оскол. На мост у Бережного.

Он сбежал с кургана.

– Семён Аркадьевич.

Бельский стоял у Захара, считал сгруженные ящики на пальцах, потому что Лукич сбился.

– Да.

– Немцы идут на мост. На наш. С севера, наискось. Танки. Штук двадцать, может, больше. Если дойдут раньше нас, мы тут останемся.

Бельский поднял голову. Посмотрел на Кольку. Потом на север, где за горизонтом стояли пыльные бусы. Он видел то же, что видел Колька. Но не понимал. По лицу было видно.

– Сколько до моста? – спросил Бельский.

– Нам двадцать вёрст. Им двадцать пять. Но они по прямой. А мы по дороге.

– По дороге быстрее.

– По дороге пыль, – сказал Колька. – Они нашу пыль увидят. Двенадцать машин, хвост на версту. Увидят и пойдут наперерез. Им до дороги ближе, чем до моста.

Бельский потёр бровь, ту, со шрамом от засеки.

– Что вы предлагаете?

Колька смотрел на степь.

Он видел её так, как видел у разъезда, в первый день, когда стоял среди тюльпанов и считал балки. Темнее полоса, светлее полоса. Он её уже возил. Неделю. Взад-вперёд, со станции к пехоте, через Бережное. Он знал эту степь не всю, но знал главное: где низко.

От кургана на восток, к реке, шла балка. Длинная. Вёрст на двенадцать. Колька проезжал мимо неё каждый день и каждый день думал: по ней можно. Пологая. Сухая. Дно ровное, с травой. Выходит к пойме, за две версты до моста, ниже по течению.

По балке пыли не видно. Она внизу. Её закрывают склоны.

Но балка медленная. Кривая. По ней не разгонишься.

– Две колонны, – сказал Колька. – Одна настоящая, по балке. Медленно, без пыли. Другая ненастоящая, по дороге. Быстро. С пылью. Много пыли. Чтобы немец видел. Чтобы думал: вон она, колонна. Уходит на север, к другому мосту.

– Это какая же вторая колонна? – спросил Лукич. Он стоял уже рядом. Всё слышал. – У нас двенадцать машин. Двенадцать и есть.

– Три машины, – сказал Колька. – Фрицы. И за каждым на тросах кусты. Ветки. Волоком. Пыли от них будет, как от тридцати. Я видел. В пустыне так делали.

– В какой пустыне? – спросил Лукич.

Колька не ответил.

Бельский смотрел на него. Долго. Колька видел, как у него за очками всё становится на место. Деталь к детали. Как узел на конвейере.

– Три Фрица, – сказал Бельский. – С пылью. По дороге. На север. Немцы их видят, идут наперерез. А мы в балке.

– Да.

– А Фрицы?

– Фрицы на развилке у сгоревшего хутора бросают ветки, – сказал Колька. – И сворачивают на юг. По просёлку вдоль реки. К мосту. Без пыли, если не гнать. Просёлок там твёрдый, глина. Немцы будут ловить пыль на севере, а пыли не будет. Пока поймут, пока развернутся.

– А если не успеют? Фрицы?

Колька молчал.

– Немецкий силуэт, – сказал Бельский тихо, сам себе. – «Блиц». Сверху, издалека, свой. Они могут даже не сразу стрелять. – Он помолчал. – Кто поведёт?

– Я поведу, – сказал Колька.

– Нет, – сказал Бельский. – Вы поведёте настоящую. Вы балку знаете. Я её не знаю. Никто не знает. – Он повернулся к шофёрам, которые уже собрались вокруг, молча, чёрные от пыли. – Кто поведёт Фрицев?

Пауза была короткая.

– Я, – сказал Петька Сазонов.

– Я, – сказал Васька.

– Ну и я тогда, – сказал Кравчук, пожилой, с вислыми усами, украинец с Фрица второго. – Раз уж молодые лезут.

Бельский кивнул.

– Мостовой, – сказал он. – Вы на мотоцикле поведёте их. Дорогу к просёлку знаете?

Генка Мостовой стоял у своего мотоцикла и сиял, как будто ему дали орден.

– Знаю, товарищ старший лейтенант! Я её три раза…

– Хорошо. Хайруллин, вы с нами. В балке. Впереди. Если на выходе кто-то есть, вы увидите первым.

Равиль кивнул. Посмотрел на Генку. Колька видел, как он посмотрел.

– Генка, – сказал Равиль. – Не гони.

– Я не гоню!

– Ты всегда гонишь. Не гони. Пусть они гонят. Ты веди.

Ветки рубили в балке, в кустах. Терновник, дикая груша, какой-то колючий кустарник, которого Колька не знал. Рубили сапёрными лопатками, топором Лукича, рвали руками. Привязывали к тросам, к верёвкам, к ремням. Охапками. За каждым Фрицем выходило по три охапки, на длинных концах, веером.

Лукич отдал на это все верёвки. Все. Стоял над ними, смотрел, как их привязывают к колючкам, и шевелил губами.

– Списывай, Лукич, – сказал Колька.

– Не спишу, – сказал Лукич. – Чем я буду списывать? Где акт? Кто подпишет? Немец подпишет? – Он махнул рукой. – Пусть так. Пусть будет пропало.

Васька подошёл к Захару. Стоял, мял пилотку.

– Колька, – сказал он.

– Ну.

– Ты это. – Васька посмотрел на мост, который отсюда не был виден. – Если что. Мамке моей не пиши. Сам знаешь, как она. Падает.

– Вась.

– Ну если что, говорю.

– Ничего не будет, – сказал Колька. – Ты на развилке бросишь ветки и уйдёшь на юг. Немцы будут искать тебя на севере. Ты будешь на юге. Всё.

– Всё, – повторил Васька. – Ну, ладно.

Он постоял ещё. Потом сказал:

– А ты Вальке напиши. Про рубаху. Что это я дурак, а не ты.

– Вась. Иди.

Васька пошёл. Потом обернулся.

– Я серьёзно, – сказал он. – Это я дурак.

Фрицы ушли первыми.

Колька смотрел с кургана. Три «Блица» выехали на дорогу и пошли на север, прибавляя. За каждым волоклись ветки. И за каждым вставала пыль.

Такой пыли Колька не видел даже в пустыне. Ветки рвали сухую степную землю, поднимали её, крутили, бросали в воздух. Пыль встала стеной. Высокой. Жёлтой. На версту, на две. Она поднималась и висела над степью, и в ней ничего не было видно. Ни машин, ни людей. Только пыль. Огромная, движущаяся, на север.

Впереди неё, маленький, чёрный, прыгал мотоцикл.

– Батюшки, – сказал Лукич. – Это ж как армия.

– Как армия, – сказал Колька.

Он посмотрел на север. На пыльные бусы. Смотрел минуту. Две.

Бусы дрогнули. Головная пыль, та, что впереди, качнулась и стала поворачивать. Левее. Ещё левее. За ней следующая. И следующая.

На запад. Наперерез. К дороге. К той пыли.

– Клюнули, – сказал Колька.

Бельский рядом выдохнул.

– По машинам, – сказал он.

Балка была узкая, кривая, с крутыми боками. Дно ровное, травяное, кое-где кочки, кое-где промоины, сухие, с потрескавшейся глиной. Захар шёл первым. На второй. Тридцать вёрст в час. Не больше. Больше нельзя было: на поворотах балка закручивалась так, что ЗИС едва вписывался.

Пыли не было. Колька смотрел в зеркало. Колонна шла за ним, восемь машин, и над ней не было ничего. Чисто. Склоны балки стояли по бокам, как стены, выше кабин, и закрывали всё.

Впереди, метрах в двухстах, прыгал мотоцикл Равиля.

Бельский сидел рядом. Держался за ручку двери. Молчал. Лукич стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел назад, на север, поверх склона. В зеркале торчала его голова.

Грохот на севере стал ближе. Гулкие удары. Танковые пушки. Колька считал. Пять. Семь. Десять. Немцы стреляли. По пыли.

Он думал о Ваське. О Петьке. О Кравчуке с его усами. О Генке.

Не думать. Вести.

Балка повернула влево. Потом вправо. Потом раздвинулась, стала шире, мельче. Впереди, за поворотом, было видно небо, больше неба. Выход. Пойма.

Мотоцикл Равиля вылетел из-за поворота навстречу. Равиль встал на подножках и махал рукой.

Колька затормозил. Заранее.

– Немцы, – крикнул Равиль. – На выходе! Мотоциклы! Четыре! Стоят, курят! Разведка!

– Видели тебя?

– Не знаю! Может, видели!

Колька повернулся к Бельскому.

– Стойте здесь. Все.

Он вылез из кабины. Полез на брус.

Брус за кабиной Захара был Дуськин. Наполовину чёрный, наполовину светлый. Гнездо под сошки. ДП стоял на сошках, смотрел вперёд, через кабину.

Колька встал на ящик для стрелка. Лукич уже был рядом, в кузове, на коленях, с вещмешком. Расстегнул. Достал диск. Протянул.

– Сам храню, – сказал он. – Сам и подам.

Колька взял диск. Поставил. Взвёл.

– Равиль, – сказал он. – Покажи где.

Равиль показал рукой. Из балки, метрах в трёхстах, открывалась пойма. Кусты, луг, камыш. И у кустов, слева от выхода, четыре мотоцикла. С колясками. Люди сидели на траве. Курили. Один стоял, смотрел в бинокль. На север. Туда, где стояла пыль.

На них не смотрели.

– Подъедем на двести, – сказал Колька. – Медленно. Потом стоп. Я бью. Равиль, ты справа, по краю. Кто побежит, твои.

– Мои, – сказал Равиль.

Колька стукнул кулаком по крыше кабины. Бельский перелез за руль. Сверху был виден его затылок. Бельский водил машины. Он их собирал. Но так, по балке, под огнём, никогда.

– Семён Аркадьевич, – сказал Колька сверху. – На первой. Медленно. Не газуйте.

– Не газую, – сказал Бельский.

Захар тронулся. Медленно. Колька стоял на брусе и смотрел через пулемёт. Двести пятьдесят. Двести двадцать. Немец с биноклем вдруг повернулся. Колька видел, как он опускает бинокль. Как открывает рот.

– Стоп!

Бельский затормозил. Заранее. Захар встал как вкопанный. Колька лёг на пулемёт.

Лёг на цель. Раз. Два.

ДП застучал.

Короткими. По три. Как Ляхов учил. Как сам учил когда-то молодых, в другой войне, в других горах. Немцы вскакивали. Один упал. Второй. Третий бросился к мотоциклу, завёл, рванул вдоль кустов, к реке. Справа, по краю поймы, наперерез ему, вылетел Равиль. Колька не видел, что там было. Слышал только выстрелы, два, и мотор, который захлебнулся.

Колька менял диск. Лукич подал. Колька поставил.

Тихо.

Три мотоцикла у кустов. Люди на траве. Не шевелятся. Один мотоцикл у реки, на боку. Равиль на своём, рядом, стоит и машет рукой.

– Чисто! – кричал Равиль. – Чисто, Батя!

Колька сел на брус. Ноги дрожали. Немного. Как всегда после.

Лукич в кузове аккуратно застёгивал вещмешок.

– Три диска осталось, – сказал он. – Это я так. Для учёта.

Мост у Бережного был деревянный, на сваях, как у Песчанки, только короче. Колька вывел колонну на пойменную дорогу и увидел его сразу.

На мосту было пусто. У моста стояли сапёры. Человек пять. И лейтенант, молодой, в пилотке, с катушкой провода в руках. Провод шёл от катушки под настил. Под сваи. Колька знал, что там.

Лейтенант увидел колонну и бросился наперерез. Встал посреди дороги, расставив руки.

– Стой! Стой! Нельзя! Взрываю!

Колька затормозил. Высунулся.

– Мы свои! Девять машин! Пропусти!

– Не могу! Приказ! Немцы в трёх верстах! Танки! Мне приказано взорвать, как только…

Бельский вылез из кабины. Пошёл к лейтенанту. Длинный, худой, в очках, весь серый от пыли.

– Лейтенант, – сказал он. – Немцы в трёх верстах. А мы в трёхстах шагах. Мы пройдём за две минуты. Потом ещё три машины. Они идут по просёлку с севера.

– Три машины? Какие три?

– Немецкие, – сказал Бельский.

Лейтенант посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Немецкие? Вы что?

– Наши немецкие, – терпеливо сказал Бельский. – «Блицы». Трофейные. С нашими шофёрами. Вы их не взорвёте. Вы их пропустите. А потом взорвёте.

– А если не успеют?

– Тогда взорвёте без них, – сказал Бельский. Голос у него был ровный. Совсем ровный. Колька слышал этот голос раньше. Один раз. Под Гжатском, в октябре, когда Бельский приказывал жечь машины. – А пока они не пришли, вы будете стоять и ждать. Это понятно?

Лейтенант посмотрел на Бельского. На колонну. На пулемёт на брусе Захара, на Кольку за пулемётом.

Отошёл в сторону.

Колонна пошла через мост. Захар первым. Доски под ним гудели. Колька вёл медленно, ровно, не газуя. Перешёл на ту сторону. Отъехал. Встал. Вылез.

Машины шли за ним. Одна. Вторая. Пятая. Восьмая. Все.

Бельский стоял на мосту. Посередине. Ждал.

Их не было.

Колька стоял на том берегу и смотрел на север. На просёлок вдоль реки. Пустой. Пыли не было. Над степью на севере, далеко, висело что-то жёлтое, огромное, медленно оседающее. Та пыль. От веток. И в ней вспыхивало. Танки стреляли.

Минута. Две. Пять.

Лейтенант у катушки смотрел на Бельского. Бельский стоял на мосту и не смотрел на лейтенанта.

– Товарищ старший лейтенант! – крикнул лейтенант. – Всё! Они не придут! Там танки!

Бельский не ответил.

Колька стоял рядом с Захаром. Рядом стоял Равиль, держал мотоцикл за руль. Молчал. Равиль молчал редко. Лукич сидел в кузове на пустых ящиках, без пилотки. Пилотку он держал в руках.

Колька увидел их первым.

Не пыль. Мотоцикл. Маленький, чёрный, на просёлке, вдоль реки. Без пыли. Шёл быстро, но без пыли, потому что просёлок был глиняный, твёрдый, как Колька и говорил. За ним «Блиц». Второй.

Двое.

– Двое, – сказал Равиль.

Колька смотрел. Мотоцикл приближался. В коляске кто-то был. Кто-то большой, усатый. В коляске, а не за рулём.

Кравчук.

– Кравчук в коляске, – сказал Колька. – Генка его везёт.

Мотоцикл влетел на мост. Генка вёл, стоя на подножках, по-Равилеву. Кравчук сидел в коляске, держался за борт, без пилотки, усы торчали. За мотоциклом на мост въехал «Блиц». Петька. Колька узнал его по тому, как он затормозил перед мостом. Заранее. За Петькой второй. Васька. Колька узнал его по тому, как он не затормозил вообще.

На севере, на гребне, над рекой, показалось что-то серое. Угловатое. Танк.

– Взрывай! – заорал Колька лейтенанту. – Как пройдут, взрывай!

Генка слетел с моста на этот берег. Петька. Васька. Бельский соскочил с настила последним, побежал, споткнулся, упал, встал.

Лейтенант крутанул ручку.

Мост поднялся. Весь, разом, посередине. Доски, сваи, перила. Встал дыбом и рухнул в воду, в Оскол, с грохотом, с брызгами, с белым облаком дыма. По воде пошли волны. На этот берег полетели щепки.

На гребне танк остановился. Постоял. Повёл стволом. Выстрелил. Снаряд ушёл за реку, далеко, в поле. Танк постоял ещё и попятился. Скрылся.

Кравчук вылез из коляски сам. Сел на траву. Усы у него были в пыли, лицо в пыли, гимнастёрка порвана на плече.

– Хлопцы, – сказал он. – Фриц мой. Того. Ага.

– Что с ним?

– Танк. – Кравчук махнул рукой на север. – Я ветки бросил, на развилке, как было сказано, сворачиваю. А он из-за бугра. Прямо. Метров с пятисот. Он, видать, думал, свой. А потом увидел, что мы не туда, и как дал. По кабине. Я из дверцы, а Фриц горит. – Кравчук посмотрел на Генку. – А этот вернулся. Хлопчик. Они уже ушли вперёд, а он вернулся. Я по степи бегу, а он на меня летит. Как чёрт. Прыгай, кричит, дядя! Ну я и прыгнул.

Генка стоял у мотоцикла. Рыжий, конопатый, с ободранным подбородком. Сияющий.

Равиль подошёл к нему.

Колька видел, как Равиль подходит. Как останавливается перед Генкой. Как поднимает руку. И как Генка зажмуривается, ожидая подзатыльника.

Равиль обнял его. Крепко. Молча. Постоял.

Потом отпустил и дал подзатыльник.

– Ты гнал, – сказал он.

– Я назад гнал! Не вперёд!

– Всё равно гнал. – Равиль отвернулся. Колька видел, что глаза у него мокрые. – Молодец. Но гнал.

Васька вылез из Фрица. Подошёл к Кольке.

– Ну? – сказал он. – Я ж говорил, ничего не будет. – И сел на траву, рядом с Кравчуком, потому что ноги у него подкосились.

Петька стоял у своего Фрица и держался за крыло.

– Я тормозил заранее, – сказал он Кольке. – Перед мостом. Видел?

– Видел.

– Заранее, – сказал Петька и тоже сел.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю