444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Вершинин » Водитель полуторки 2 (СИ) » Текст книги (страница 5)
Водитель полуторки 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"


Автор книги: Андрей Вершинин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Вечером рота стояла в балке, за рекой, вёрстах в десяти от взорванного моста.

Над степью на западе горело. В трёх местах. Небо там было красное, низкое, дымное. Грохотало. Не переставая.

Бельский вернулся из штаба. Он шёл от штабной полуторки к машинам. Медленно. Как старик. Он подошёл к Захару, у которого сидели Колька, Лукич и Равиль. Постоял.

– Дивизия, – сказал он, – та, которой мы снаряды возили. Отошла. Не вся.

Никто ничего не сказал.

– Батарея у кургана, – сказал Бельский. – Капитан. Не отошла.

Лукич снял пилотку. Опять.

Бельский сел на подножку рядом с Колькой. Снял очки. Не протирал. Просто держал в руках.

– Приказ, – сказал он. – Отходим. Утром. Все. На восток.

– Куда на восток? – спросил Лукич.

– Не сказано. На восток.

Колька сидел и смотрел на зарево.

Он знал, куда. Не по карте. Не по приказу. По той дрожи земли, которая шла с севера с двадцать восьмого числа. По пыльным бусам на горизонте. По лицу шофёра у колодца, который говорил про Харьков.

До Волги.

Он не сказал этого вслух. Бельский бы не спросил. Лукич бы спросил, «опять знаешь?», а Колька не хотел сейчас знать. Не хотел, чтобы это было правдой. Волга была далеко. Вёрст триста. Четыреста. Через Дон, через всю эту степь, по жаре, по пыли, под мессерами.

Знать это было хуже, чем не знать.

– На восток, – сказал Колька.

– На восток, – повторил Бельский. Надел очки. – Спасибо, Бирюков. За пыль.

– Это не моя пыль, – сказал Колька. – Это Петькина. И Васькина. И Кравчука. И Генкина.

– За балку тогда.

– За балку можно.

Бельский встал. Постоял. Потом сказал, глядя на зарево:

– Я, Бирюков, на мосту стоял и думал: я их сейчас убил. Троих. Своими руками. Отправил. Я всю жизнь, знаете, считал. Нагрузки, допуски. Сколько выдержит. А людей так нельзя считать. – Он помолчал. – Оказывается, можно. Это хуже всего.

– Они пришли, – сказал Колька.

– Двое пришли, – сказал Бельский. – Один пришёл в коляске.

И ушёл к своему ЗИСу, длинный, сутулый, в серой от пыли гимнастёрке.

Лукич сидел рядом и крутил пилотку в руках.

– Три диска, – сказал он. – Верёвок нет. Фрица второго нет. Пятого нет. – Он вздохнул. – Списать нечем. Акта нет.

– Не списывай, – сказал Колька.

– Не спишу, – сказал Лукич. – Пусть будет пропало.

Генка Мостовой у своего мотоцикла пел. Равилеву песню, по-татарски, не зная ни слова, на слух. Фальшиво. Громко.

Равиль слушал. И не хватался за голову.

Глава 6

В июле степь перестала быть красной.

Тюльпаны отцвели ещё в мае. Потом была зелёная, потом серебряная, ковыль, который ходил под ветром волнами, как вода. Теперь она стала жёлтая. Выгоревшая. Сухая, как солома, как бумага, как пепел. Трава под колёсами хрустела. Полынь пахла так, что першило в горле. Земля потрескалась, и в трещины можно было сунуть палец.

И над всем этим стояла жара.

Колька видел жару. Не чувствовал, а видел. Она дрожала над дорогой прозрачными волнами, и дорога впереди плыла, ломалась, превращалась в озеро, которого не было. Небо было белое, выцветшее, без облаков. Солнце висело в нём с пяти утра до девяти вечера и било в крышу кабины, как молотом. В кабине Захара в полдень было как в бане. Руль обжигал ладони. Колька обмотал его тряпкой.

Рота шла на восток. На юго-восток. Не одна.

Шли все.

По степи, по всем дорогам и без дорог, шла армия. Не колонной, а рекой. Широкой, мутной, медленной. Машины. Подводы. Пушки на конной тяге и на тракторах. Пехота, пешком, по обочинам, в пыли, с винтовками на плече, в выгоревших добела гимнастёрках. Беженцы на телегах, с узлами, с самоварами, с детьми на узлах. Колхозные стада, коровы, овцы, свиньи, которых гнали на восток мальчишки с кнутами и старики, и стада эти перегораживали дороги, и машины стояли и сигналили, а коровы смотрели на них и не уходили.

И над всем этим пыль.

Пыль была везде. В глазах. В зубах. В ушах. Под гимнастёркой. В хлебе, в каше, в кружке с водой. Колька проводил рукой по лицу, и ладонь становилась серой. Плевал, и плевок был серый. Лицо у всех было одинаковое: серая маска, белые зубы, красные глаза.

– Батя, – сказал Равиль на третий день, глядя на Кольку. – Ты сейчас как негр. Только серый. Я в кино видел.

– Ты тоже.

– Я всегда, – сказал Равиль. – Я смуглый.

Захар кипел.

Он кипел каждый день, в полдень, как по расписанию. Стрелка температуры ползла вверх, потом упиралась в край, потом из-под пробки радиатора начинал свистеть пар, и Колька съезжал на обочину, глушил мотор, ждал. Открывать пробку горячей нельзя, обольёт кипятком. Ждал десять минут, пятнадцать. Открывал через тряпку, отворачивая лицо. Доливал.

Если было чем.

Воды не было. Это Колька понял на второй день. Бензин был: Лукич его раздобыл ещё у Бережного и вёз в бочках, и на каждой станции, у каждого брошенного склада, добывал ещё. Еда была. Патроны были. Воды не было.

Речки пересохли. Пруды стояли зелёные, гнилые, с утиной ряской. Колодцы были по хуторам, по балкам, и у каждого колодца стояла очередь: машины, лошади, люди с котелками. Колодцы вычерпывали до дна. Ведро шло вниз пустым и приходило с жёлтой мутью.

Лукич возил в кузове Захара бочку. Двести литров. Воду из неё давал только в радиаторы. Пить не давал никому.

– Человек потерпит, – говорил он. – Человек до вечера потерпит. А мотор не потерпит. Мотор, если без воды, всё. Его не уговоришь.

– А если человек не потерпит?

– Потерпит, – говорил Лукич. Сам он не пил с утра до вечера. Губы у Лукича потрескались, как степь.

Когда бочка кончалась, а колодца не было, доливали тем, что было.

Первым это сделал Петька. Фриц у Петьки закипел посреди степи, на солнцепёке, и Петька постоял у радиатора, посмотрел направо, налево. Подошёл к Кольке.

– Батя, – сказал он шёпотом. – А если… это… ну…

– Можно, – сказал Колька.

– Правда?

– Правда. Только потом промыть надо. Как будет вода. Иначе накипь.

Петька покраснел под пылью. Пошёл к своему Фрицу. Встал у радиатора. Огляделся.

– Отвернитесь, – сказал он всей колонне.

Колонна не отвернулась. Колонна смотрела и давала советы. Васька советовал громче всех.

Воздушный фильтр забивался за полдня. У ЗИСа фильтр был масляный: банка с маслом, в банке набивка, воздух проходит через масло, пыль липнет. Хорошая система. Для Москвы. Для степи нет. К полудню масло в банке становилось кашей, серой, густой, как замазка. Мотор начинал задыхаться, терять тягу, чихать. Колька останавливался, снимал банку, выскребал кашу щепкой, промывал набивку в керосине, если был керосин, в бензине, если керосина не было. Заливал свежее масло. Через три часа снова.

– Захар, – говорил он, лёжа под капотом. – Ну ты же московский. Ты ж с завода, где Бельский работал. Ты ж должен уметь.

Захар молчал. Масло в банке было серое.

Бельский, когда видел, как Колька возится с фильтром, подходил и смотрел. Молча. Потом однажды сказал:

– Мы его для асфальта проектировали. Для Москвы. Для Минского шоссе. – Он присел на корточки, взял щепку, поковырял кашу в банке. – Я говорил на совещании. В тридцать девятом, когда модернизацию обсуждали. Говорил, что нужен двойной. Сухой предварительный, потом масляный. Мне сказали: дорого. Не нужно. Где у нас пыль?

– Здесь, – сказал Колька.

– Здесь, – согласился Бельский. – Вот здесь пыль. А совещание было в кабинете.

Он встал, вытер руки о галифе и ушёл. Но вечером он что-то рисовал в своём блокноте, долго, при коптилке. И утром рисовал. И днём, в кабине, на коленях.

Хутора стояли вдоль балок, у воды. Белые мазанки, сады, вишни, колодцы с журавлями. Говорили здесь уже по-другому. Не по-хохлацки, как на Осколе, и не по-рязански. Певуче, растягивая, с какими-то словами, которых Колька не знал. Казаки. Дон был где-то близко. Вёрст сто. Может, меньше.

Казачки выносили воду.

Колька запомнил это на всю жизнь. Колонна останавливается у хутора. Из ворот выходят женщины. Старые и молодые, в платках, босиком, загорелые до черноты. С вёдрами. С кувшинами. Ставят вёдра у дороги и отходят. Не говорят ничего. Стоят у плетней, скрестив руки, и смотрят.

Как смотрят на уходящих.

Колька пил из ведра, ковшом, и чувствовал этот взгляд затылком. Не злой. Не добрый. Просто такой: вот вы уходите. А мы остаёмся.

У одного хутора старуха, прямая, высокая, в чёрном, подошла к Захару. Посмотрела на брус, на пулемёт. На медаль у Кольки на гимнастёрке.

– Уходите, – сказала она. Не спросила.

– Уходим, мать.

– Ну, идите, – сказала старуха. – А мы тут.

И пошла обратно к плетню.

Лукич отдал им соль. Полмешка. Поставил у ворот и пошёл к машине, не оборачиваясь. Лицо у него было такое, как в октябре, у брошенных машин. Когда их жгли.

– Ты чего, Лукич?

– Ничего, – сказал Лукич. – Соль им нужна. Огурцы солить. Им тут ещё жить.

На восьмой день отступления Колька поехал вперёд один.

Бельский послал. Колонна встала в балке, на дневку, переждать жару, а впереди, вёрстах в пятнадцати, по карте, была речка и мост. Надо было посмотреть, цел ли. И есть ли там вода. И немцы.

Колька поехал на Захаре. Лукич сел рядом. Сказал, что ему тоже надо посмотреть насчёт воды. Колька не спорил.

Ехали по степи, без дороги, по траве. Пыли от травы мало. Над степью было пусто. Ни мессеров, ни рам. Тишина, жара, кузнечики.

А потом с востока, низко, над самой степью, пошли двое.

Колька услышал не сразу. Звук был не мессеров. Не тонкий звон, а низкий рёв, тяжёлый, с подвыванием. Он высунулся из окна, поднял голову.

Двое. Горбатые. Зелёные. С красными звёздами на крыльях.

– Наши, – сказал Лукич с облегчением. – Горбатые. Штурмовики.

– Наши, – сказал Колька.

Горбатые прошли мимо, справа. Видно их было хорошо: зелёные, тяжёлые, с горбом кабины. Прошли. Развернулись.

Развернулись над степью широким кругом. И пошли обратно. На них. Ниже. Ещё ниже.

Колька понял.

Захар был серый. Пятнистый, серо-зелёный, с закрашенным крестом, сквозь который, если присмотреться, всё ещё проступала немецкая краска. Немецкий серый. Сверху, с высоты, на скорости, один грузовик в степи, серый, с пулемётом за кабиной, едет с запада.

Немец.

– Лукич, – сказал Колька. – Держись.

– Чего?

Головной горбатый открыл огонь.

Колька видел, как у него на крыльях замигало. Видел, как по степи, впереди, побежали фонтанчики. Две строчки. Рядом. К Захару.

Колька крутанул руль влево. Захар пошёл юзом по сухой траве, тяжело, как бык. Строчки прошли справа. В метре. Кабину осыпало землёй. Горбатый пронёсся над ними, низко, с рёвом, так что задрожали стёкла.

Второй заходил следом.

Колька выжал всё. Захар заревел, прыгнул, понёсся по степи. Колька крутил руль: вправо, влево, вправо. Захар мотался, как пьяный. Лукич в кабине держался обеими руками за всё, что было.

Строчка второго прошла слева. Ближе. Что-то звякнуло по кузову.

– Наши! – закричал Лукич. – Наши же! Батя! Это ж наши!

– Знаю, что наши! – заорал Колька. – Потому и страшно! Немцы так метко не бьют!

Горбатые ушли на разворот. Широкий. Неторопливый. И заходили снова.

Балки рядом не было. Ничего не было. Ровная степь.

Лукич вдруг полез под сиденье. Шарил там, ругаясь. Вытащил вещмешок. Свой. Развязал зубами. Выдернул оттуда что-то красное. Свёрток. Ткань.

– Стой! – закричал Лукич. – Стой, Батя!

Колька затормозил. Захар встал посреди степи. Лукич выскочил из кабины со свёртком. Полез на капот. Неуклюже, круглый, коленом, животом. Встал на колени на капоте. Развернул свёрток.

Кумач. Красный. Длинный, метра три. Полотнище, по краю обшитое. Лукич раскинул его по капоту, по крыльям, по крыше кабины. Расправил руками. Распластался сверху сам, чтобы не сдуло.

Горбатые шли. Их было видно через лобовое стекло, сквозь красную ткань, которая закрыла полстекла. Шли низко. Прямо.

Не стреляли.

Головной прошёл над Захаром. Низко. Колька видел в кабине голову лётчика. В шлеме. Лётчик смотрел вниз.

И качнул крыльями.

Влево. Вправо.

Второй прошёл следом и тоже качнул. И оба ушли на восток, низко над степью, и рёв их стих, и стало тихо. Кузнечики.

Лукич лежал на капоте, на кумаче, раскинув руки.

Колька вылез из кабины. Ноги не держали. Он сел на подножку.

– Лукич, – сказал он.

– Ну.

– Это что?

Лукич поднял голову. Лицо у него было красное. Не от кумача.

– Это, – сказал Лукич, – на Первое мая. В роту. Под лозунг. Мне в политотделе дали, ещё в апреле, под Гжатском. Сказали, напишите лозунг, повесьте. Я не написал. Не успел. Эшелон. Потом забыл. Потом думаю, пригодится. Красное, оно всегда пригодится.

Колька смотрел на кумач на капоте. Красный. Весь в пыли.

Потом засмеялся.

Он смеялся долго. Сидя на подножке, держась за живот. Лукич смотрел на него с капота сначала обиженно, потом растерянно, потом тоже начал смеяться. Мелко, тряся животом, лёжа на кумаче.

– Наши, – повторял Колька сквозь смех. – Наши же. Лукич. Наши.

– Наши, – повторял Лукич. – Вот и хорошо, что наши. Если бы немцы, я бы им кумач не показывал. Немцы б его не поняли. У них красное с пауком.

Потом они перестали смеяться. Колька обошёл Захара. В правом борту кузова было две дырки. Рваные. В бочке с водой одна. Вода из неё уже вытекла вся, на траву, и трава под кузовом была тёмная.

Лукич посмотрел на бочку. Помолчал.

– Вода, – сказал он.

– Вода.

– Наши, – сказал Лукич и махнул рукой.

Кумач он свернул аккуратно, по краю, и положил обратно в вещмешок.

Вечером Равиль, услышав историю от Лукича, подошёл к Захару, долго смотрел на серую краску, на пятна, на крест, который проступал сквозь зелень на дверце.

– Батя, – сказал он. – Его перекрасить надо.

– Нечем.

– Лукич найдёт.

– Не найду, – сказал Лукич. – Где я тебе посреди степи краску найду? Пусть так. Пусть серый. Зато у меня теперь опыт.

Генку убили на следующий день.

Мотовзвод ушёл вперёд, к той речке. Равиль, Генка, Петька на своём Фрице за ними, отстав, потому что Петька вёз запасные канистры. Колонна ждала в балке. Час. Два.

Колька услышал выстрелы. Далеко, впереди. Короткие. Пулемёт. Потом тишина. Потом мотоцикл.

Один.

Равиль вылетел из степи прямо к балке, без дороги, на полном газу. Колька увидел его издалека и понял раньше, чем увидел. По тому, как Равиль ехал. Равиль ехал не стоя. Сидя. Медленно. Насколько можно назвать медленным полный газ.

У Равиля поперёк коляски кто-то лежал.

Рыжий. Вихрастый. В пыльной гимнастёрке. Свесив руку с края коляски, и рука болталась.

Равиль затормозил у Захара. Слез. Встал у коляски.

Молчал.

Колька подошёл. Посмотрел. Генка лежал, как спят. Лицо было спокойное, в веснушках. Даже на ушах. Гимнастёрка на груди чёрная. Глаза открыты.

Колька протянул руку и закрыл ему глаза.

– Хутор, – сказал Петька. Он подъехал следом, на Фрице, и стоял тут же, бледный, трясущийся. – Там, у речки. Хутор. Немцы. Мотоциклы. Броневик. Они в хуторе стояли. Мы не знали. Генка вперёд поехал. Равиль кричал, стой, а он вперёд. Быстро. Он гнал, Батя. Он всегда гнал. Он думал, если быстро, проскочит. А там пулемёт. С броневика. Он и не доехал…

Петька замолчал.

Равиль стоял у коляски.

Равиль молчал.

Рота собиралась вокруг. Шофёры. Мотоциклисты. Лукич, без пилотки. Бельский. Никто не говорил ничего. Все смотрели на Равиля.

Равиль молчал.

Колька помнил, когда Равиль молчал в последний раз. В октябре. На броде под Гжатском. Когда вытащил из реки Кузьмина. Тогда он молчал до вечера. Потом заговорил, но не так. Неделю не так.

Сейчас он стоял, держась за руль своего мотоцикла, и смотрел на Генку. И Колька видел, что у Равиля нет улыбки. Совсем. Ни на лице, ни в глазах. Её не было, как будто её никогда не было.

– Равиль, – сказал Колька.

Равиль не ответил.

Хоронили в степи, у одинокой дикой груши, на краю балки.

Груша была старая, кривая, с толстым стволом, с редкой листвой, и стояла одна на всю степь, сколько видно. Как будто кто-то когда-то посадил её специально, как знак.

Копали все. Земля была твёрдая, как кирпич. Лопаты отскакивали. Копали ломом, потом лопатами, потом снова ломом.

Равиль не копал.

Он сидел у мотоцикла и смотрел. Потом встал, подошёл к коляске. Достал из кармана Генки медальон. Чёрный, эбонитовый, с завинчивающейся крышкой. Открутил крышку. Вытащил свёрнутый листок.

Листок был пустой.

Равиль посмотрел на Кольку.

Колька полез в карман галифе. Достал карандаш. Мухинский. Химический. Короткий, в палец, сточенный ножом до самого клейма. Он им заполнил столько медальонов, что перестал считать. Мухина. Лёшки Кузнецова. Пехотинцев под Выселками. Кочеткова. Кузьмина. Других.

Он протянул карандаш Равилю.

Равиль покачал головой.

– Не могу, – сказал он. Первое слово за три часа. Хриплое, чужое. – Руки. Ты.

Колька сел на землю у груши. Положил листок на колено. Послюнил карандаш.

– Мостовой, – сказал он. – Имя?

– Геннадий, – сказал Равиль.

– Отчество?

Равиль помолчал.

– Не знаю, – сказал он. – Генка. Всегда Генка.

– Петрович, – сказал Лукич из-за спины. – Мостовой Геннадий Петрович. Двадцать третьего года. Касимовский район, деревня Сынтул. Мать Мостовая Анна Васильевна.

Колька писал. Буквы выходили лиловые, ровные. Карандаш царапал бумагу. Он стал совсем коротким. Колька держал его кончиками пальцев.

– Двадцать третьего, – сказал Равиль. – А сказал, двадцать второго. Я спрашивал. Он мне сказал, двадцать второго. Чтобы старше.

Колька свернул листок. Вставил в медальон. Закрутил. Протянул Равилю.

Равиль взял медальон. Подержал. Положил обратно Генке в карман. Застегнул пуговицу кармана. Аккуратно. Как будто Генка мог проснуться и проверить.

Генку опустили в землю на его шинели. Засыпали. Сверху Бородин поставил крест из доски от снарядного ящика. Колька вырезал ножом, перочинным, Дуськиным: «МОСТОВОЙ Г. МОТОЦИКЛИСТ. 1923–1942».

Мотоциклист. Как Митяй: «Шофёр».

Постояли.

Потом рота пошла к машинам. Равиль остался. Колька тоже остался. Отошёл к груше. Сел в её тень.

Равиль стоял у креста.

Долго. Солнце опускалось. Груша бросила на могилу длинную кривую тень.

Потом Равиль сел на землю у креста. Достал из кармана губную гармошку. Ельнинскую, с оленем. Повертел в руках. Поднёс к губам.

И не заиграл.

Подержал. Опустил. Убрал в карман.

Встал. Пошёл к мотоциклу. Сел. Завёл.

Колька пошёл следом. У мотоцикла Равиль остановился. Не оборачиваясь, сказал:

– Я его гонять научил. Я. Стоя. На газу. В повороте. Как на стене. – Он помолчал. – Он хорошо научился, Батя. Лучше меня.

И уехал к колонне. Сидя.

Полуторку нашли под вечер, у той самой речки.

Немцы из хутора ушли: Бельский послал туда пехоту, которая шла мимо, и пехота хутор взяла, почти без боя. Мост был цел. Вода была. Колонна спустилась к речке, к броду рядом с мостом, поить машины.

Полуторка стояла в кустах, у воды. Не немецкая. Наша. ГАЗ-ММ военного образца: одна фара, вместо дверей брезент на рамке, крылья гнутые, без выштамповки, прямые, как из жести вырезанные. В кузове раненые. Восемь. Лежали на соломе, под брезентом, натянутым на дуги от солнца. Стонали. Пахло кровью и тухлой водой.

Шофёр сидел у колеса и плакал.

Мальчишка. Лет восемнадцати. Чернявый, худой, с цыплячьей шеей. Сидел, обхватив колени, и плакал, как плачут маленькие, когда уже ничего не могут.

Колька подошёл.

– Чего?

Мальчишка поднял на него мокрое, грязное лицо.

– Не заводится, – сказал он. – Стартёр. Аккумулятор. Сдох. Вчера ещё. Я с толкача заводил, мне пехота толкала. А тут никого. Все ушли. А ручки нет.

– Где ручка?

– Потерял. – Мальчишка снова заплакал. – Под Россошью. Выронил. Когда бомбили. А тут раненые. Им в санбат надо. А санбат где-то там. А я тут сижу. С утра. Со вчера.

Колька посмотрел на полуторку. На её единственную фару. На храповик под радиатором. ГАЗ-ММ. Тот же мотор, что у Дуськи. Тот же храповик.

Он пошёл к Захару.

Под сиденьем, в самом углу, за Митяевой сумкой, за гранатами, лежала она. Чёрная. Кривая. С гладкой рукоятью, отполированной ладонями. С одного конца обгорелая.

Дуськина.

Колька взял её. Подержал. Она была тёплая. Под сиденьем Захара всё было тёплое.

Вернулся к полуторке. Мальчишка смотрел на него. Колька, ни слова не говоря, подошёл к радиатору. Вставил ручку в храповик.

Подошла. Как будто всегда тут была.

– Опережение на позднее, – сказал Колька. – Подсос.

Мальчишка вскочил. Полез в кабину. Под брезентовую дверцу. Колька слышал, как он щёлкает рычажками.

– Готово!

Колька взялся за ручку. Большой палец вдоль. Не в обхват. Как учил Дим Димыч. Как учил он сам Митяя. Нет. Как учил его Митяй. Он уже не помнил, кто кого.

Рывок.

Мотор схватил. С первого раза. Загрохотал, затрясся, выплюнул сизое облако. Колька стоял у радиатора и слушал. Четыре цилиндра. Ровно. Клапана стучат. Всё равно ровно.

Идёт, родная.

Он вытащил ручку из храповика. Посмотрел на неё.

Мальчишка выглядывал из кабины. Мокрое лицо, глаза огромные.

– Товарищ… – сказал он. – Товарищ сержант…

– Рядовой.

– Товарищ рядовой. Спасибо. Я… Можно, я её… – Он смотрел на ручку. – Вы её заберёте?

Колька подержал ручку ещё.

Потом протянул в кабину.

– Держи.

– Мне?

– Тебе. У тебя ж нету.

Мальчишка взял ручку. Двумя руками. Как берут хлеб.

– А вы как же?

– Мне не надо. Мне она не подходит.

– А чья она? – спросил мальчишка.

Колька посмотрел на него.

– Дуськина, – сказал он.

Мальчишка не понял. Но кивнул.

– Береги, – сказал Колька. – Она возит.

Он отошёл от полуторки. Мальчишка включил первую. Полуторка тронулась, переваливаясь, по-утиному, через камни у брода, вылезла на дорогу. На восток. К санбату, который где-то там. Из кузова, из-под брезента, кто-то из раненых поднял руку. Помахал.

Колька стоял и смотрел, как она уходит. Маленькая. С одной фарой. В пыли.

Как Дуська.

Лукич подошёл и встал рядом. Видел, конечно. Лукич всё видел.

– Отдал, – сказал Лукич.

– Отдал.

– Правильно, – сказал Лукич. – Чего ей под сиденьем лежать. Ей возить надо. Она всю жизнь возила.

Ночью рота стояла у реки.

Машины поили, мыли радиаторы, промывали фильтры. Ребята мылись в реке, впервые за неделю, ржали, брызгались, как дети. Васька нырнул с моста. Петька за ним. Кравчук сидел на берегу, мочил усы и говорил, что в Днепре вода лучше.

Мотоциклисты не мылись. Сидели у своих мотоциклов. Равиль сидел отдельно. Силуэт у воды, на фоне звёзд. Неподвижный.

Колька подошёл к Захару. Лукич сидел на подножке, курил. Бельский рядом, на ящике, с блокнотом на коленях. Писал при свете коптилки. Рисовал что-то. Колька заглянул: фильтр. Двойной. С циклоном впереди.

Колька сел на землю, спиной к колесу.

Где-то на западе, за степью, мигало. Далеко. Беззвучно. Здесь было тихо. Лягушки на речке. Кто-то в роте пел, тихо, не Равиль.

– Завтра опять на восток, – сказал Бельский, не поднимая головы. – Приказ. До Дона.

– А за Доном? – спросил Лукич.

– Не сказано.

– Никогда не сказано, – сказал Лукич. – Всё на восток и на восток. Я, знаете, Семён Аркадьевич, уже не понимаю, где у нас фронт, а где тыл. Мне кажется, мы скоро в Казань приедем. К Равилю на блины.

Бельский не ответил.

Колька смотрел на зарево на западе.

– На Волге встанем, – сказал он.

Лукич повернулся к нему. Бельский поднял голову от блокнота.

– Чего? – спросил Лукич.

– На Волге встанем, – повторил Колька. – Дальше не пойдём. Там встанем.

Лукич смотрел на него долго. Затянулся.

– Опять знаешь? – спросил он.

– Знаю.

Лукич посмотрел на Бельского. Бельский смотрел на Кольку. Поверх очков. Как всегда, когда не спрашивал.

– До Волги, – сказал Лукич медленно, – отсюда вёрст триста. Может, больше.

– Может, больше.

– Это ж сколько ещё драпать.

– Много, – сказал Колька.

Лукич докурил. Притушил о подножку. Посидел.

– Ну, – сказал он. – Раз знаешь. Значит, встанем.

Он встал, кряхтя. Отряхнул галифе. Пошёл к Равилю, к воде, неся в руке свою кружку. Колька видел, как он сел рядом с Равилем. Как протянул ему кружку. Как Равиль взял. Как они сидели вдвоём, молча, у тёмной воды. Круглый и ладный.

Бельский закрыл блокнот.

– Бирюков, – сказал он.

– Да.

– Вы ведь не скажете, откуда.

– Не скажу.

– Я и не спрашиваю, – сказал Бельский. – Я просто записываю. – Он постучал пальцем по блокноту. – Если встанем на Волге, я вам этот фильтр подарю. Двойной. Сделаю после войны. Для степи.

– Договорились.

Бельский ушёл. Колька остался у колеса.

Под сиденьем Захара теперь было пусто. В углу, за Митяевой сумкой, за гранатами. Колька чувствовал эту пустоту спиной, через кабину. Как дырку в кармане.

Он подумал, что надо бы туда что-нибудь положить. Потом подумал, что не надо.

Пусть пусто. Пусть возит.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю