Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Глава 20
Дон встал под Рождество. Не под наше, под немецкое.
Это сказал Кравчук. Он стоял на берегу у Калача, смотрел на реку и считал на пальцах.
– Двадцать пятого грудня, – сказал он. – Немецкое Рождество. У нас в селе немцы-колонисты жили, до войны. Хорошие люди. Ёлку ставили. Нас звали. – Он помолчал. – Тепер у них Рождество в кольце. А Дон встал.
Дон встал. Колька подошёл к краю и посмотрел вниз.
Лёд был серый, неровный, бугристый. Торосы у берегов, где шуга налезала на шугу и смёрзлась. Посередине глаже. Снег лёг на лёд, и по снегу уже шли следы. Пешие. Санные.
Через три дня пошли машины.
Сапёры сделали переправу. Колька смотрел, как делают. Сначала прошли по льду с пешнями, долбили лунки, мерили толщину. Где тонко, клали поперёк жерди, хворост, а сверху лили воду из вёдер. Цепочкой, от проруби. Вода разливалась по хворосту и схватывалась на морозе. Слой за слоем. Ночь за ночью. Лёд нарастал. Намораживали.
Потом поставили вешки. По обе стороны, через каждые двадцать шагов. Ёлочки, солома на палках. Коридор поперёк реки. Шириной в одну машину туда и одну обратно.
На вешках написали углём: «ДИСТАНЦИЯ 30 М». «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». «ДВЕРЦЫ ОТКРЫТЬ».
– Дверцы зачем? – спросил Стёпка.
– Чтобы выпрыгнуть, – сказал Колька. – Если провалится.
Стёпка посмотрел на лёд. Потом на Захара. На дверцу. Серую. Без надписи. С дыркой в проступающем кресте.
– А у Захара кабина железная, – сказал он. – Он тяжёлый.
– Тяжёлый.
– А Хата деревянная. Она лёгкая. Она не провалится.
– Хата не провалится, – согласился Колька.
Стёпка подумал.
– Тогда пусть Захар последним, – сказал он. – Когда лёд толще.
Рота стояла у переправы второй день. Возила с того берега на этот. Бочки, ящики, мешки. С правого берега, со станции, куда уже ходили поезда, к левому, где кольцо. Туда, где в степи, в снегу, в котле, сидели немцы, и наши вокруг них, и кольцо сжималось.
Лукич командовал. Страдал.
Каждое утро он приходил к Захару с бумагой. Бумаги приходили из батальона. Лукич их не читал. Приносил Кольке.
– Батя. Чего тут?
Колька читал. Говорил, чего тут. Лукич кивал. Шёл распоряжаться. Распоряжался он хорошо. По-хозяйски. Кому куда, кому что, у кого какая резина. Это он знал. А бумаги не знал.
– Пришлют командира, – говорил он. – Пришлют. Скорей бы. Пусть он пишет. А я опять буду считать. Я ж к этому привык. Я к этому двадцать лет привыкал.
– Хорошо командуете, Пантелей Лукич.
– Не подлизывайся, – сказал Лукич. – Командую. Это не я командую. Это ты командуешь. А я подписываю. – Он посмотрел на бумагу в руке. – Ты знаешь, сколько я за неделю подписал? Больше, чем за всю жизнь. Я Агафье три письма за год, и то тяжело. А тут каждый день.
Колька увидел её с того берега.
С правого. Захар стоял в очереди к спуску. Седьмым. Колька сидел в кабине и смотрел через щель в фанере на реку. На коридор из вешек. На машины, которые шли через лёд, медленно, с открытыми дверцами, на дистанции.
На середине коридора стояла регулировщица.
Маленькая. В полушубке. В валенках. С флажками. Стояла на льду, посреди Дона, и махала. Жёлтым. Красным. Жёлтым.
Колька смотрел.
Отсюда было с версту. Лица не видно. Ничего не видно. Фигурка. Флажки.
Жёлтый она держала выше устава.
Не на уровне плеча. Выше. Почти над головой.
И стояла она не так. Колька не сразу понял, что не так. Потом понял. Она стояла на левой ноге. Вес на левой. Правая чуть отставлена. Как будто правой ноге было неудобно стоять. Как будто правая нога болела. Немного. Терпимо.
Как будто хромает.
Колька сидел в кабине и смотрел в щель.
– Батя, – сказал Стёпка. – Наша очередь.
Колька не тронулся.
– Батя. Сзади гудят.
Колька тронул Захара.
Он спустился на лёд. Шестой в очереди ушёл вперёд, на тридцать шагов. Колька выждал. Пошёл.
Лёд под Захаром застонал. Тихо. Глубоко. Колька открыл дверцу. Стёпка открыл свою. Мороз ворвался в кабину. Колька его не заметил.
Захар шёл по коридору. Вешка. Вешка. Вешка.
Фигурка приближалась.
Она стояла лицом к нему. Махала жёлтым. Проезжай. Не останавливайся. Флажок был выше устава.
Потом она увидела Захара.
Колька видел, как она его увидела. Как флажок на секунду остановился. Как остановилась вся она. Как будто кто-то выдернул у неё из рук верёвку.
Серый ЗИС. Пятнистый. С крестом, проступающим сквозь зелень. С брусом за кабиной, наполовину чёрным. С фанерой вместо стекла. Без надписи.
Флажок опустился. Медленно. До уровня плеча. По уставу.
Потом поднялся. Резко. Выше головы. Выше, чем когда-либо.
Колька подъехал.
Остановился. Хотя было нельзя. «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». Остановился в двух шагах от неё. Посреди Дона. Посреди коридора. Захар стоял на льду, и лёд под ним стонал.
Валя стояла и смотрела.
Лицо обветренное. Красное от мороза. Нос облупленный. Брови белые. Губы сжаты. Глаза.
Она смотрела не на Кольку. На Захара.
На фанеру с щелью. На капот, пробитый в двух местах. На брус. На дверцу. На дырку в дверце, прямо в кресте. На серую краску. Чистую. Без мела.
Потом сунула флажки под мышку. Полезла в карман полушубка. Потом расстегнула полушубок, полезла в карман гимнастёрки. Достала.
Мел. Маленький. Огрызок. С ноготь.
Подошла к дверце. Прихрамывая. Правая нога ступала осторожно.
И стала писать.
З. А. Х. А. Р.
Крупно. Ровно. Её буквами. Колька узнал бы их где угодно. «З» с хвостиком. «Р» с петелькой. Дырку от пули, в кресте, она обвела. Буквой «А». Дырка оказалась внутри «А». Как глаз.
Дописала. Отступила на шаг. Посмотрела.
Мела не осталось. Совсем. Она стёрла его об дверцу до последней крошки. Посмотрела на пальцы. Белые. Пустые.
Потом посмотрела на Кольку.
Колька сидел в кабине. Смотрел на неё через открытую дверцу.
Сзади гудели. Вся очередь. Восьмая машина, девятая. Кто-то кричал: «Чего встал, Захар⁈ Лёд!»
Валя смотрела на Кольку.
– Дурак, – сказала она.
Голос был хриплый. Простуженный. Её.
– Знаю, – сказал Колька.
Она стояла. Губы у неё дрогнули. Один раз. Она сжала их.
Потом выдернула флажки из-под мышки. Подняла жёлтый. Высоко.
– Проезжай, Бирюков, – сказала она. – Не стой на льду. Тяжёлый.
– Валя…
– Смена в восемь, – сказала Валя. – Вечер будет.
Колька тронул Захара.
Захар пошёл. Мимо неё. По коридору. Вешка. Вешка.
Колька смотрел в зеркало. Она стояла на льду, маленькая, и махала следующему. Жёлтым. Выше головы.
На левый берег он выехал, не помня, как.
Стёпка сидел рядом. Молчал всю дорогу. Только на берегу, когда Захар выбрался на твёрдое, Стёпка повернулся к нему.
– Это Валя? – спросил он.
– Валя.
Стёпка подумал.
– Вы не знали, – сказал он. – А нашли.
– Нашёл.
– Это хорошо, – сказал Стёпка. Серьёзно. Как взрослый. – Значит, бывает.
До восьми было девять часов.
Колька сделал четыре рейса. Через лёд туда и обратно. Каждый раз она была на льду. Каждый раз махала ему жёлтым. Выше головы. Каждый раз не смотрела. Смотрела на следующую машину.
На третьем рейсе на льду, рядом с ней, стояла вторая. Пониже. Пошире. В полушубке, туго подпоясанном. Махала красным.
Клава увидела Захара. Увидела надпись. Увидела Кольку в кабине.
Сказала что-то. Колька не слышал, мотор гудел. Но по губам понял.
– Ух.
Рота узнала к обеду.
Колька не говорил. Стёпка не говорил. Захар говорил. Надписью. Белой, по серому, крупно, на всю дверцу. Шофёры увидели. Мотоциклисты увидели. Кравчук увидел и пошёл к Лукичу.
Лукич пришёл к Захару сам. Обошёл кругом. Остановился у дверцы. Долго смотрел на надпись. На дырку внутри «А».
– Её рука, – сказал он.
– Её.
– Глаз сделала, – сказал Лукич. – Из дырки. Ишь ты.
Он постоял. Потом ушёл. Через полчаса вернулся. С вещмешком. Положил вещмешок на подножку Захара.
– Чего это?
– Это к вечеру, – сказал Лукич. – Вечер у тебя будет. А у тебя ничего нет. Это не по-людски.
Колька заглянул в мешок. Банка тушёнки. Американской. Полбуханки. Кусок сала, в тряпице. Два куска сахару. Луковица.
– Лукич…
– Не на учёте, – сказал Лукич. – Всё не на учёте. Я теперь командир. Мне можно.
Смена кончилась в восемь.
Землянка дорожного батальона стояла на правом берегу, у спуска. Колька пришёл в восемь. Ждал у входа. В восемь двадцать они пришли. С реки. По снегу. Две фигуры. Одна прихрамывала.
Клава подошла первой. Посмотрела на Кольку. Снизу вверх.
– Ух, – сказала она вслух. И засмеялась. – Ух, Бирюков. Ух. Я ж говорила. Я ж ей говорила, как она вернулась. Найдёт. А она: не найдёт. А я: найдёт. А она: а если найдёт, что я скажу. А я: ничего не говори. Дураком назови. Он поймёт.
– Клава, – сказала Валя.
– Молчу. Я котелок мыть.
Клава нырнула в землянку.
Валя стояла у входа. Смотрела на Кольку. Флажков у неё в руках не было. Руки она держала в карманах полушубка.
– Пойдём, – сказала она. – Тут холодно.
Они пошли вдоль берега. По тропинке. По снегу. Медленно. Валя прихрамывала. Колька подстроил шаг. Она заметила. Посмотрела на него.
– Не надо, – сказала она. – Не подлаживайся. Я хожу нормально. Это пройдёт. Хирург сказал, к лету пройдёт.
– Хорошо.
– И не жалей.
– Не жалею.
– Врёшь, – сказала Валя. – Вижу же.
Она остановилась. У обрыва. Внизу был Дон. Лёд. Коридор из вешек, чёрных на белом. Луна. Машин не было, переправа ночью стояла.
– Тут, – сказала она. – Тут было.
– Не тут. Ниже. С версту ниже. Там, где мост был.
– Я знаю, где мост был, – сказала Валя. – Я про другое. Тут. На Дону. – Она посмотрела на лёд. – Я когда сюда приехала, в декабре, нас поставили. Мне говорят: на Калач. Я говорю: нет. Мне говорят: да. Я пошла. Встала на лёд. Посмотрела вниз по реке. Где мост. Где спуск. Где тот бугорок. – Она помолчала. – Думала, не смогу. Смогла. Стою. Флажком машу. Который день.
– Который день.
– А потом ты.
Колька молчал.
Валя повернулась к нему.
– Руки покажи, – сказала она.
Колька показал. Снял варежки. Протянул.
Валя взяла его руки. Свои вынула из карманов. Взяла. Посмотрела. Руки были чёрные. В масле. В ссадинах. Пальцы распухшие от мороза. На ладони, правой, свежий ожог от выхлопной.
– Твои, – сказала она. – Эти твои.
– Мои.
Она держала его руки. Не отпускала.
– Я тогда смотрела, – сказала она. – На спуске. Лежу. Нога. Ты закручиваешь. А руки у тебя в крови. В моей. Я смотрю и думаю: это не его. Это моя. Ну и хорошо. – Она подняла глаза. – А потом лодка. А ты не пошёл.
– Не пошёл.
– Машины.
– Машины.
– Я знала, что не пойдёшь, – сказала Валя. – Я тебе сама сказала: иди уже. Не мешай. Ты и пошёл. – Она помолчала. – Правильно пошёл. Я в лодке лежала и думала: правильно. Он пошёл машины выводить. Я бы тоже пошла. Если б не нога.
– Валя.
– Подожди, – сказала она. – Я не всё.
Она отпустила одну его руку. Полезла в карман гимнастёрки. Под полушубок. Достала что-то. Протянула.
Колька посмотрел.
На ладони у неё лежал колышек.
Деревянный. Маленький. Обструганный. Тёмный. С одного конца раскрошенный, будто его сжимали чем-то. Бинтом. Ремнём.
Колышек из Дуськиной бочки.
– Я его у хирурга отобрала, – сказала Валя. – В Калаче. Он снимал. Твой ремень, Клавин бинт, это. Выкинуть хотел. Я говорю: не тронь. Он говорит: что это? Я говорю: это не моё. Это одного дурака. Отдать надо. – Она держала колышек на ладони. – Ремень потерялся. Бинт сняли. А это вот.
Колька взял колышек.
Тёплый. От её кармана.
Он держал его в руке. Колышек Лукича. Из бочки. Который Лукич вынул в декабре сорок первого, когда Дуська ещё была. Который Лукич отдал ему у оврага, где Дуська лежала. Которым он закрутил жгут на её ноге.
– Это Лукича, – сказал он.
– Тогда Лукичу и отдай.
– Он мне его отдал. У оврага. Где Дуська.
Валя посмотрела на колышек. Потом на него.
– Тогда твой, – сказала она. – Вот. Теперь отдала.
Колька достал из нагрудного кармана сухарь.
Валя посмотрела.
Сухарь был серый. Твёрдый. Плоский. С обгрызенным углом. В тряпице. Намокал в протоке у Калача. Сох на подножке. Носился в кармане рядом с письмом матери, Шуркиным письмом, чертежом Бельского. Год и три месяца. С октября сорок первого.
– Это мой, – сказала Валя. Медленно. – Это я тебе кинула. Под Вязьмой. Долг. Я думала…
– Не съел.
– Почему?
– Сказал себе: найду, и съедим. Пополам.
Валя смотрела на сухарь.
– Ты дурак, Бирюков, – сказала она. – Ты знаешь?
– Знаю.
– Его ж не угрызть. Он ж каменный. Он ж с сорок первого.
– Угрызём.
Она засмеялась. Тихо. Потом громче. Потом засмеялась так, что пришлось сесть. Прямо на снег. На обрыве. Колька сел рядом.
Сухарь он разломил о колено. С третьего раза. Пополам.
Половину отдал ей.
Валя держала половину сухаря. Смотрела на неё. Потом сунула в рот. Укусила. Не укусила. Сморщилась.
– Каменный, – сказала она с полным ртом. – Как ты.
– Как я.
Они сидели на снегу над Доном и грызли сухарь сорок первого года. Долго. Колька сосал его, как леденец. Валя тоже. Потом Валя сказала, не глядя на него:
– А Шура твоя пишет?
Колька перестал грызть.
– Я ж не просто так спрашиваю, – сказала Валя. Смотрела на лёд. – Я ж полгода думала. В госпитале. Лежишь, думаешь. Делать нечего. Думаешь: ну вот, письмо было. С цветочком. Коленьке. И рубаха. А он не распечатал. Сказал: не мне. Тому Кольке. – Она помолчала. – Я в госпитале поняла, что я дура была. Что ты, может, правду сказал. Только не поняла, какую правду.
– Распечатал, – сказал Колька. – В октябре.
Валя повернулась.
– И что?
– Она Ваську ждала, – сказал Колька. – Ермолаева. Который тебе на мосту крикнул «это я дурак». Рубаху она ему вышивала. На Троицу. Ещё до войны. А отдала мне. Чтобы он видел. Назло. Дура была, пишет. А мне пишет: ты мне как брат.
Валя смотрела на него.
– Ваську, – повторила она.
– Ваську.
– А Васька что?
Колька посмотрел на лёд.
– Васька, он не знал, – сказал Колька. – Что его. Он думал, Шурка меня ждёт. Он её любил. Тихо. Всю войну. Думал, безнадёжно.
– А теперь знает?
– Ваську нет, – сказал Колька.
Валя молчала.
– В октябре, – сказал Колька. – На Волге. На барже. С патронами. Он на тот берег пошёл, разгружать. Сам вызвался. Баржу накрыло на середине.
Валя сидела. Сухарь у неё в руке. Не грызла.
– Ермолаев, – сказала она. – Он мне крикнул тогда. На мосту. «Валентина, это я дурак». А я ему: «Знаю, Ермолаев. Отойди. Задавят».
– Он помнил. Смеялся потом.
– Отойди, задавят, – повторила Валя. – Это последнее, что я ему сказала.
Она отвернулась. Колька видел только её затылок. Ушанку. Плечи. Плечи дрогнули. Один раз.
Потом она повернулась обратно. Глаза были мокрые. Лицо сердитое.
– А письмо он прочитал? Шурино?
– Нет. Я распечатал после. Когда его уже…
– Значит, он так и не знал.
– Не знал.
Валя вытерла глаза варежкой. Резко.
– Дура она, твоя Шура, – сказала Валя. – И я дура. И ты дурак. Все дураки. А Васька один умный был. Он первый сказал.
Она сунула полсухаря в рот. Грызнула. Со злостью.
Больше про Шурку она не спрашивала.
Никогда.
Учёта Валя увидела на следующий день.
Утром. Колька стоял у Захара, грел воду. Валя шла к реке, на смену. Мимо роты. Мимо кухни. И увидела.
Учёт стоял у кухни, привязанный. Огромный. Бурый. В инее. Жевал. Смотрел вдаль.
Валя остановилась. Посмотрела на Учёта. Учёт посмотрел на Валю.
– Это чего? – спросила она Кольку.
– Учёт.
– Чего?
– Верблюд. Ротный. Его зовут Учёт.
Валя смотрела на верблюда. Верблюд смотрел на Валю.
– А он плюётся? – спросила она.
– Плюётся. В Бельского плевался. В Лукича. В Стёпку не плюётся.
Валя подошла ближе. Медленно. Прихрамывая. Учёт смотрел на неё сверху. Пожевал. Вытянул шею. Понюхал её ушанку.
Валя стояла. Не шевелилась.
Учёт понюхал. Пожевал. Отвернулся.
Не плюнул.
Лукич вышел из-за кухни с половником. Увидел. Остановился.
– Признал, – сказал Лукич. – Ишь ты. Признал.
– Чего признал? – спросила Валя.
– Что своя, – сказал Лукич. – Он, барышня, не во всех плюётся. Он с разбором. Он, может, умнее нас всех.
Стёпка выглянул из-за Учёта. Посмотрел на Валю. Вышел. Встал перед ней. Длинный. Худой. С ключом в кулаке. Лопоухий.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я Стёпа. Гончаров. Я с Батей езжу.
– Здравствуй, Стёпа, – сказала Валя.
– Он вас искал, – сказал Стёпка. – Не знал, жива ли. А искал. Я тоже папку ищу. Не знаю, живой ли. А ищу. – Он помолчал. – Вы нашлись. Значит, и папка найдётся.
Валя смотрела на него. Долго.
Потом сняла варежку. Положила руку ему на ушанку. На макушку. Подержала.
– Найдётся, – сказала она.
Новый год встречали в землянке у переправы.
Землянку выкопала рота. Для командира. Лукич в ней не жил, жил у кухни. Сказал: командирская, пусть командир живёт, а я при имуществе. Командира не было. Землянка стояла пустая. В ней стояла печка из бочки. Стол из ящиков. Лавки из ящиков. Нары.
Тридцать первого Лукич велел топить.
– Новый год, – сказал он. – Сорок третий. Надо, чтоб по-людски.
Колька не знал, где он всё взял. Не спрашивал. На столе из ящиков лежало: тушёнка, американская, четыре банки. Хлеб. Сало. Лук. Сахар. Бутылка. Немецкая, с румынской наклейкой, с ромом. Лукич выменял у трофейщиков за что-то, о чём не сказал. Солёный арбуз. Последний. Из бочки деда Кондрата.
– Последний, – сказал Лукич. – Я его берёг. Для этого.
В десять пришли Валя и Клава. Отпросились на час. Клава принесла котелок пшённой каши. Валя принесла что-то в платке.
Землянка была маленькая. Рота в неё не влезла. Влезли Колька, Лукич, Равиль, Кравчук, Петька, Сидоренко с повязкой на голове, Стёпка. Валя. Клава. Остальные стояли у входа, в морозе. Заглядывали. Дверь не закрывали.
У двери стоял Учёт. Засунул голову внутрь. В землянку. По самые горбы. Жевал. Смотрел на печку.
– Он погреться, – сказал Стёпка.
– Пусть греется, – сказал Лукич. – Он тоже на довольствии.
В половине двенадцатого Лукич встал.
Налил. В кружки. Каждому понемногу. Рома. Стёпке налил чаю. Посмотрел на кружку в руке. Посмотрел на всех.
– Я не умею, – сказал Лукич. – Я не командир. Командир бы сказал. Бельский бы сказал. Красиво. Он умел. – Он помолчал. – А я скажу, как умею.
Землянка стихла. У двери стихли.
– За Дмитрия Ильича, – сказал Лукич. – Прохорова. Шофёра. Я его не видел. Батя видел. Он ведро придумал.
Выпили. Молча.
Лукич налил снова. Немного.
– За Василия, – сказал Лукич. – Ермолаева. Шофёра. Я его видел. Он в меня из рогатки попадал. В прошлом году. В Можайске. Думал, я не знаю. Я знал.
Петька засмеялся. Сквозь слёзы. Сидоренко засмеялся.
Выпили.
– За Геннадия, – сказал Колька. – Мостового.
Все посмотрели на Равиля.
Равиль сидел в углу. На ящике. Кружка в руке. Смотрел на кружку.
– За Генку, – сказал Равиль. Тихо.
Выпили.
– За Семёна Аркадьевича, – сказал Лукич. – Чтоб жил. Чтоб руку оставили. Чтоб вернулся. Хоть без руки. Хоть без двух. Пусть только вернётся. Пусть только ходит по лесу и с машинами разговаривает.
– Чтоб жил, – сказали все.
Выпили.
Лукич сел. Тяжело. Посмотрел на свои руки. На кружку. Вытер глаза рукавом.
– Всё, – сказал он. – Больше не умею.
Без пяти двенадцать Равиль полез в карман.
Колька смотрел. Знал, что там. С июля. С дикой груши в степи. С креста «МОСТОВОЙ Г. МОТОЦИКЛИСТ». Равиль её доставал. Подносил к губам. Не играл. Убирал. Доставал. Клал рядом. Не играл.
Губная гармошка. С оленем. Немецкая. Из Ельни. Из ящика, который нашёл Лукич.
Равиль держал её в руке. Смотрел на неё. Землянка смотрела на Равиля.
Он поднёс её к губам.
Подержал.
И заиграл.
Тихо. Неуверенно. Как будто вспоминал, как это делается. Мелодию Колька не знал. Татарскую. Протяжную. Странную. С переливами, которые уходили вверх и вниз, как степная дорога по балкам.
Генка пел её. Колька вспомнил. Пел на слух, фальшиво, в мотоциклетной коляске, не понимая ни слова. Равиль смеялся над ним.
Равиль играл.
Играл, закрыв глаза. Громче. Увереннее. Мелодия шла и шла. Не кончалась. Возвращалась к началу и шла снова.
Никто не шевелился.
Стёпка сидел на нарах, обняв колени. Смотрел на Равиля. Клава закрыла рот ладонью. Кравчук смотрел в печку. Лукич смотрел в пол.
Валя сидела рядом с Колькой. Плечо к плечу. Колька чувствовал её плечо через полушубок.
Учёт в дверях перестал жевать.
Равиль доиграл. Опустил гармошку. Открыл глаза.
Посмотрел на всех.
– Это Генкина, – сказал он. – Он её пел. Неправильно. Слова не те. Я его учил. Он всё равно неправильно. – Равиль помолчал. – А я правильно сыграл. Чтоб он слышал. Как надо.
Он вытер гармошку об колено. Не убрал. Оставил в руке.
– Батя, – сказал он. – Часы.
Колька посмотрел на часы. Немецкие. Трофейные. С Калача.
– Двенадцать, – сказал он.
Снаружи, с реки, с того берега, кто-то выпустил ракету. Зелёную. Потом красную. Потом застучал пулемёт. В небо. Трассами. Потом ещё один. Потом с этого берега. Весь Дон, сколько видно, стрелял в небо. Трассы. Ракеты. Зелёные, красные, белые.
– С Новым годом, – сказал Лукич.
– С Новым годом!
Равиль поднёс гармошку к губам. Заиграл. Другое. Быстрое. «Светит месяц». Кравчук начал хлопать. Петька начал хлопать. Стёпка засмеялся.
Валя повернулась к Кольке.
– С Новым годом, Бирюков, – сказала она.
– С Новым годом, Валя.
Она посмотрела на него. Близко. Потом на Клаву. Клава смотрела в другую сторону. Очень внимательно. На печку.
Валя поцеловала его.
Быстро. Один раз. В щёку. Почти в угол рта.
– Ух, – сказала Клава. Печке.
В час они ушли. Час кончился.
Колька проводил их до землянки дорожников. По снегу. Под ракетами. Валя шла медленно. Прихрамывала. Колька не подлаживался. Шёл, как шёл. Она это заметила. Посмотрела на него. Ничего не сказала.
У землянки Клава нырнула внутрь. «Котелок мыть». Котелок она оставила у роты.
Валя постояла у входа.
– Флажок, – сказала она. – Ты видел?
– Видел. Выше устава.
– Не про это. – Она полезла под полушубок. Достала. Жёлтый флажок. Сложенный. На древке. – Этот. Ты видел?
Колька посмотрел. Флажок был старый. Выгоревший. С тёмным пятном с одного края. Застиранным. Не до конца.
– Это тот, – сказала Валя. – С Калача. Я его потеряла. Когда упала. Клава подобрала. Вытерла об юбку. Регулировала им до вечера. Пока мост не… Потом сберегла. Отдала мне. В декабре. Когда я в батальон вернулась.
Она держала флажок.
– Мне новый выдали, – сказала она. – В Саратове. Я им не машу. Этим машу. Пятно не отстирывается. Это моё. Я знаю.
Она убрала флажок обратно. Под полушубок.
– Иди уже, Бирюков, – сказала она.
Колька посмотрел на неё.
– Не мешай?
Валя подумала.
– Нет, – сказала она. – Просто иди. Утром на лёд. Тебе рано. Мне рано. – Она посмотрела на него. – Иди. Я тут. Никуда не денусь. Теперь знаешь где.
– Знаю.
– Мел кончился, – сказала Валя. – Весь. Об твою дверцу.
– Найду.
– Ты найдёшь, – сказала Валя. – Ты всё находишь.
И ушла в землянку.
Первого января, утром, Колька переезжал Дон в первый раз в новом году.
Валя стояла на середине. В полушубке. На льду. Махала жёлтым. Тем самым. С пятном. Выше головы.
Колька проехал мимо. Она не посмотрела. Смотрела на следующую машину.
Только флажок поднялся ещё выше. На вершок.
Колька смотрел в зеркало. Фигурка на льду. Флажок. Вешки.
На дверце Захара, крупно, белым, было написано «ЗАХАР». С глазом внутри «А».
Стёпка сидел рядом. Смотрел вперёд, через щель в фанере.
– Батя, – сказал он. – А когда сотрётся?
– Сотрётся – найду.
– Её?
– Её. И мел.
Стёпка подумал.
– Мел я найду, – сказал он. – Мел легче.




























