444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Вершинин » Водитель полуторки 2 (СИ) » Текст книги (страница 6)
Водитель полуторки 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"


Автор книги: Андрей Вершинин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7

Дон открылся сразу, весь, с высокого берега.

Степь шла ровно, жёлтая, выгоревшая, и вдруг кончилась. Обрывом. Колька затормозил так, что Лукич в кабине упёрся руками в стекло. Внизу, далеко, в сорока саженях под колёсами, лежала река. Широкая. Медленная. Песчаные косы, белые, как сахар. Тальник по отмелям. На том берегу луг, зелёный, настоящий, не выгоревший, и за лугом лес. Лес Колька не видел с апреля.

– Батюшки, – сказал Лукич. – Опять Дон.

– Тот же, – сказал Колька.

– Тот, да не тот. – Лукич вылез из кабины, встал на край, посмотрел вниз. – Тогда мы над ним на поезде ехали. По мосту. А теперь к нему своим ходом пришли. Пешком, считай.

Рота встала вдоль обрыва. Шофёры вылезали из кабин и смотрели. Никто ничего не говорил. Вода внизу была синяя, а не жёлтая, как всё последние две недели. Петька Сазонов сел на край обрыва, свесил ноги и сидел так, улыбаясь, как дурачок.

– Купаться пойдём? – спросил Васька.

– Там спуск, – сказал Кравчук и показал вниз, на балку, которая сползала к реке. – Я бачу. Спуск есть.

– Я спрашиваю, пойдём?

– Пойдём, – сказал Бельский. Он стоял у своего ЗИСа и тоже смотрел на воду. – Сначала в штаб. Потом пойдём.

Штаб стоял в хуторе, ниже по Дону, в садах.

По дороге к хутору рота прошла через армию.

Армия была новая. Колька это увидел сразу, ещё издали, по цвету. Они окапывались в степи, на гребне, вдоль всего горизонта, сколько видно, и гимнастёрки на них были зелёные. Не белые, не выгоревшие, не серые от пыли. Зелёные. Как с вещевого склада. Пилотки зелёные. Каски. Лопаты блестели на солнце, как зеркала.

Колонна шла мимо них медленно, и они выпрямлялись в окопах, опирались на лопаты и смотрели.

На роту. На машины, серые от пыли, побитые, с дырками в бортах. На шофёров, у которых лица были как маски, только зубы и глаза. На Захара с пулемётом за кабиной и с крестом, проступающим сквозь краску.

Смотрели не зло. С любопытством. Как смотрят на людей, которые вернулись оттуда, куда ты ещё только идёшь.

– Славяне! – крикнул молодой, голый по пояс, из окопа у самой дороги. – Откуда драпаете?

Рядом с ним сержант, постарше, не оборачиваясь, дал ему по затылку. Не сильно.

– Не драпаем, – сказал Колька в окно. – Возим.

– А куда возите-то? Всё на восток?

– Теперь к вам.

Молодой засмеялся. Сержант посмотрел на Кольку, на медаль, на Захара. Подошёл к дороге.

– Как он? – спросил сержант. – Немец. Сильно жмёт?

– Жмёт.

– Ну, – сказал сержант. – Мы тоже жмём.

И пошёл обратно в окоп.

Колька ехал и смотрел на них. На зелёные гимнастёрки. На блестящие лопаты. На брустверы, которые росли вдоль гребня, свежие, жёлтые, глиняные. Он вспомнил октябрь, Бородинское поле, дальневосточников в новых шинелях, которые шли мимо Дуськи и смеялись. Тех тоже было видно по цвету.

Эти ещё не отступали.

– Резерв, – сказал Лукич. Он знал всё. – Говорят, из-под самого Урала. Месяц стояли, учились. Теперь сюда.

– Учились, – сказал Колька.

– А что? – Лукич покосился на него. – Учиться оно хорошо.

– Хорошо.

Колька замолчал. Он думал не про учёбу. Он думал, что через месяц у этих гимнастёрки будут такие же белые, как у пехоты, которая шла по обочинам от Оскола. Но вслух этого не сказал. Лукич бы спросил: опять знаешь? А это он не знал. Это он просто видел.

Бельский вернулся из штаба через час.

– Нас передают, – сказал он.

– Кому? – спросил Лукич.

– Им. – Бельский показал рукой назад, на гребень, на зелёные гимнастёрки. – Этой армии. В подвоз. Возим со станции и с переправ на передний край. Снаряды, мины, патроны. Передний край там, – он показал на запад, – вёрст пятьдесят. По речке Чир. Немцев там пока нет. Будут.

– А стоим где?

– Здесь. В хуторе. Сады, вода, тень. – Бельский помолчал. – Я спросил, сколько стоим. Мне сказали: сколько надо.

– Это хорошо или плохо? – спросил Васька.

– Это пока непонятно, Ермолаев, – сказал Бельский. – Идите купаться.

Купались до темноты.

Спустились в балку, вывели машины к самой воде, на косу. Мыли машины. Мылись сами. Мыли гимнастёрки, колотили их о песок, сушили на тальнике. Песок был горячий, вода тёплая сверху, а у дна холодная, ключевая. Васька нырнул с разбегу, вынырнул и заорал, что тут сом, огромный, с бревно. Сома никто не видел. Кравчук сидел на мелком, по пояс, мочил усы и говорил, что в Днепре вода лучше.

– Чем лучше? – спросил Петька.

– Всем, – сказал Кравчук. – Мягче.

– А тут твёрдая?

– Тут донская, – сказал Кравчук с уважением. – Тоже ничего. Но в Днепре мягче.

Колька сидел у Захара на косе и выскребал из воздухоочистителя серую кашу. Последний раз, может, на неделю. В садах пыли нет. Он вымыл банку в Дону, вымыл набивку, вымыл руки. Посмотрел на руки. Розовые пятна от Дуськиного огня стали совсем бледные. Почти не видно.

Мотоциклисты купались отдельно, выше по течению. Колька видел их. Шесть человек. Равиль сидел на берегу, в гимнастёрке, у своего мотоцикла. Не купался.

Раньше Равиль первым бы влетел в воду. С разбегу. Стоя на мотоцикле, если бы дали. И орал бы про Казанку, про Волгу, про то, что донская вода против волжской как чай против кумыса.

Равиль сидел и смотрел на воду.

Через три дня Колька знал излучину.

Не всю. Дороги. Дорог было три: одна от переправ вдоль Дона, другая наискось через степь на запад, к Чиру, третья по гребню, мимо окопов. Все три пыльные. Все три видно с неба на двадцать вёрст. Колька возил по ночам, когда давали, и по балкам, когда не давали. Балки тут были другие, чем на Осколе. Глубже. С меловыми боками, белыми, как стены хаты. Захар спускался в них осторожно, как старик по лестнице.

На переправах через Дон стояли регулировщицы.

Колька спрашивал. Он больше не стеснялся. Подъезжал, отдавал путевой лист, спрашивал: «Лаптева? Валентина?» На третьей переправе, у понтонного моста возле хутора, пожилая, лет тридцати пяти, в выгоревшей пилотке, посмотрела на него, потом на дверцу.

На дверце было «ЗАХА». Без «Р». «Р» стёрлось первым, ещё на Осколе. Толстая ножка не помогла.

– Лаптева, – сказала регулировщица. – Это которая генерала развернула?

– Она.

– У Калача она. На большой переправе. Их с Оскола туда целый взвод пригнали. Злая.

– Злая, – согласился Колька.

– А тебе зачем?

– Затем.

Регулировщица посмотрела на «ЗАХА». Подумала.

– Калач вёрст сорок вниз, – сказала она. – Тебе путевой туда не дают?

– Не дают.

– Ну и сиди, – сказала она. – Раз не дают. Проезжай.

Колька проехал.

Вечером он рассказал Лукичу. Лукич выслушал, кивнул, достал кисет.

– Сорок вёрст, – сказал он. – Это не крюк. Это так, прогулка. Ты на Песчанку сорок делал.

– На Песчанку я с путевым делал.

– А тут попроси.

– Не дадут.

– А ты попроси, – сказал Лукич. – Бельский не откажет. Бельский тебе ещё за пыль должен.

Колька не стал просить.

Он не знал, почему. Сидел у Захара и думал. Она сказала «иди уже». Флажок по уставу. Он стоял и молчал. Правда была правдой, но Равиль сказал: вторая правда хуже. И если он сейчас поедет за сорок вёрст, без путевого, и встанет перед ней, что он скажет? То же самое. Взял. Вышила.

Треугольник лежал в нагрудном кармане. Нераспечатанный. Цветок на нём совсем стёрся от гимнастёрки, остались только два зелёных листика.

– Потом, – сказал Колька.

– Потом, – повторил Лукич. – Ну, потом так потом. Война длинная.

Он затянулся и посмотрел в сторону, где сидели мотоциклисты.

– Раньше бы Равиль тебе сказал, – сказал Лукич. – Езжай, Батя, сейчас. Он специалист.

– Раньше бы сказал.

– А теперь молчит.

– Молчит, – сказал Колька.

На пятый день Захара арестовали.

Колька вёз мины к Чиру. Один. Ночью, без фар, по средней дороге, через степь. Под утро, когда уже серело, на подъезде к гребню из темноты выскочил часовой. Молодой. В новой гимнастёрке. С винтовкой, со штыком. Встал посреди дороги, вскинул винтовку.

– Хенде хох! – заорал он высоким, ломающимся голосом. – Хенде хох, гад!

Колька затормозил. Заранее. Высунулся из кабины.

– Сам ты хенде хох, – сказал он.

Часовой смотрел на него. На Захара. На серую краску. На брус с пулемётом. На пятно на дверце, где сквозь зелень проступал крест. Рассвет как раз вышел на дверцу.

– Вылазь! – крикнул часовой. – Руки! Руки покажь!

– Да свой я. Рязанский.

– Все вы свои! Вылазь, говорю!

Колька вылез. Поднял руки. Часовой стоял напротив, штык смотрел Кольке в живот и дрожал.

– Ты, – сказал Колька, – штык-то опусти. Наколешь. Я тебе мины везу. Тебе. Сорок ящиков.

– А крест?

– Трофейный. Перекрасили. Не отмывается.

– А пулемёт?

– Наш пулемёт. Дегтярёв. Ты что, Дегтярёва не видел?

Часовой посмотрел на пулемёт. Дегтярёва он видел. Видно было, что видел. Но штык не опустил.

– Сержант! – закричал он, не оборачиваясь. – Товарищ сержант! Тут немец! Говорит, рязанский!

Из темноты подошёл сержант. Тот самый. Колька его узнал. Который «мы тоже жмём». Сержант посмотрел на Кольку, на Захара, на часового. Вздохнул.

– Рязанский, – сказал он. – Медаль у него, видишь? За отвагу. Немцам такие не дают.

– А может, снял с кого?

– Может, снял, – согласился сержант. – А может, нет. Опусти винтовку, Мишка. Это шофёр. Я его позавчера видел. Пропускай.

Мишка опустил винтовку. Красный до ушей.

– Извиняюсь, – сказал он Кольке. – Машина у вас. Как у них.

– Как у них, – сказал Колька и полез в кабину.

– А как её зовут? – спросил вдруг Мишка. – Вон написано. «Заха».

– Захар.

– Немецкий Захар, – сказал Мишка и засмеялся. Нервно. – Ну, проезжайте, товарищ Захар.

Вечером Лукич выслушал, покачал головой.

– Перекрашу, – сказал он. – Найду краску и перекрашу. Это ж что такое. Свои стреляют, свои арестовывают. Шофёр с медалью руки поднимает.

– Не найдёшь.

– Найду, – сказал Лукич упрямо. – У казаков спрошу. У казаков всё есть.

У казаков всё было.

Хутор стоял над Доном, на склоне, в садах. Белые хаты, крытые камышом и железом. Плетни. Вишни уже отошли, яблоки наливались. У каждого двора колодец с журавлём, у каждого плетня подсолнухи выше человека. И тишина. Пушки на Чире сюда ещё не долетали. Только иногда, вечером, если ветер с запада, приносило что-то глухое. Как гром за горизонтом.

Лукичу нужна была бочка. Старую прострелили Илы, и она текла, как решето. Лукич забил дырки деревянными пробками, пробки разбухли и держали, но бочка всё равно сочилась. Лукич ходил вокруг неё и страдал.

Бочка нашлась у деда Кондрата.

Дед Кондрат жил в крайней хате, у самого спуска к Дону. Старый. Лет семидесяти. Высокий, прямой, с белой бородой лопатой, в выцветших синих шароварах с жёлтыми лампасами. Лампасы выгорели почти до белого, но были. Ходил с палкой. Палкой не опирался, а показывал.

Бочка стояла у него под навесом. Дубовая. Вёдер на двадцать. С железными обручами.

Лукич увидел её и сразу пошёл к деду.

Колька был рядом. Видел, как это было.

– Дед, – сказал Лукич. – Бочку продай.

Дед Кондрат посмотрел на Лукича. Сверху вниз. Потом на Кольку. Потом опять на Лукича.

– Не продам, – сказал он.

– У меня мыло есть, – сказал Лукич. – Хорошее. Два куска.

– Не продам.

– Три куска.

– Иди, служивый, – сказал дед Кондрат. – Иди.

Лукич пришёл к машинам расстроенный.

– Не продаёт, – сказал он. – Три куска мыла. Где он ещё три куска возьмёт? Сейчас? Война!

– Может, ему бочка нужна, – сказал Колька.

– Не нужна ему бочка. Она у него пустая стоит. Я видел. Рассохлась уже. Ему её поливать надо, а он не поливает.

На другой день Лукич пошёл опять. С четырьмя кусками. Вернулся опять ни с чем.

На третий день дед Кондрат пришёл сам.

Он пришёл к машинам, в сад, где стояла рота. Медленно, с палкой. Посмотрел на Захара. Обошёл его кругом. Постучал палкой по шине. Посмотрел на брус, на пулемёт. Потом сел на бревно у полевой кухни и позвал Лукича пальцем.

Лукич пришёл.

– Садись, – сказал дед.

Лукич сел.

– Ты, служивый, как торгуешь? – спросил дед Кондрат.

– Как? Как все.

– Не как все. Ты как в лавке. Пришёл, сразу: продай. – Дед покачал головой. – Так не торгуют. Так у нас только цыгане торгуют, и то не все. Человек пришёл, надо сесть. Сесть, служивый. Про погоду сказать. Про сено. Про сына спросить, где воюет. Про урожай. Чаю попить. Это час. А то два. А потом, когда уже уходишь, в воротах, уже за калиткой, вот тогда, между прочим, как будто вспомнил: а бочка у тебя, дед, рассохлась небось? А я скажу: рассохлась. А ты скажешь: ну, мне рассохлая без надобности. А я скажу: да что там, замочить, и как новая. Вот тогда и торговля.

Лукич смотрел на деда. Колька видел его лицо. Лицо было как у учителя, который двадцать лет преподавал в школе и вдруг узнал, что дважды два не четыре.

– Это ж сколько времени, – сказал Лукич.

– А куда тебе спешить? – спросил дед. – Немец пока не пришёл.

На четвёртый день Лукич пошёл к деду Кондрату снова.

Он побрился. Пришил подворотничок. Взял с собой кисет. Колька пошёл с ним, для солидности, как сказал Лукич. Шли медленно.

У деда сели на лавку под навесом, рядом с бочкой. Лукич на бочку не смотрел. Совсем. Смотрел на Дон.

– Жарко, – сказал Лукич.

– Жарко, – согласился дед Кондрат.

– Сено-то накосили?

– Накосили. Мало. Косить некому.

– А сын где?

– Сын на Кавказе. Под Моздоком. – Дед помолчал. – Второй в Ленинграде. Не пишет.

– Напишет, – сказал Лукич.

– Напишет, – сказал дед.

Говорили час. Про сено. Про сыновей. Про германскую, на которой дед был, а Лукич не был, потому что был мал. Дед рассказывал про Перемышль, Лукич слушал. Колька тоже слушал. Потом дед посмотрел на Колькину медаль.

– За что?

– За гать, – сказал Колька. – Под Москвой.

– Гать, – повторил дед. – Это хорошо. Это не за красивые глаза.

Он полез за ворот рубахи и достал на шнурке, из-под рубахи, крест. Серебряный. Потёртый. С георгиевской ленточкой, выцветшей до серого.

– А я за Перемышль, – сказал дед. – Тоже не за красивые глаза.

Колька смотрел на крест.

Такой был на фотографии в Пустошке. На стене, над лавкой, у отца. Того Кольки отца. Мать сказала: с германской другим пришёл.

– У меня отец тоже, – сказал Колька. – С германской. С крестом.

– Живой?

– Нет.

Дед Кондрат кивнул. Спрятал крест обратно. Ничего не сказал. И Колька подумал, что это правильно, что ничего.

Потом пили чай. Из самовара. С вишнёвым вареньем, которое принесла невестка деда, худая, молчаливая, с девочкой на руках. Чай был с дымком. Лукич выпил три стакана, вспотел и раскраснелся.

Потом встали. Пошли к калитке. Дед Кондрат провожал.

У калитки, уже за калиткой, Лукич остановился. Обернулся. Посмотрел на навес. Как будто вспомнил.

– А бочка у тебя, дед, – сказал он, – рассохлась небось?

– Рассохлась, – сказал дед Кондрат.

– Ну, мне рассохлая без надобности, – сказал Лукич и сделал вид, что уходит.

– Да что там, – сказал дед. – Замочить, и как новая.

Лукич остановился.

– Ну, разве что замочить.

– Бери, – сказал дед. – За мыло.

– За какое мыло?

– За то, которое ты мне в первый день давал. Два куска.

Лукич смотрел на деда.

– Так я ж тебе в первый день его давал! – сказал он. – Те же два куска! Ты ж не взял!

– В первый день ты в лавке давал, – сказал дед Кондрат. – А сегодня по-людски. Мыло то же. Разговор другой.

Колька отвернулся к Дону, чтобы дед не видел, как он смеётся.

Бочку замочили в Дону. На ночь, у косы, привязав верёвкой к колу. Утром она была как новая. Лукич поставил её в кузов Захара на место старой, налил воды, постучал по боку и долго слушал, как она гудит.

– Наука, – сказал он.

– Наука, – сказал Колька.

– Двадцать лет в хозяйстве, – сказал Лукич, – и ни разу так не торговал. Всё в лавке. Всё сразу. – Он покачал головой. – Ну, дед. Ну, казак.

Краску у деда Кондрата Лукич не нашёл. Но спросить спросил. По-людски. Час.

Раков ловили ночью.

Это придумал Кравчук. Кравчук, оказалось, был ракоед. На Днепре у них в селе, говорил он, раков ловили руками, под корягами, ночью, с огнём. Донские раки, говорил он, хуже днепровских. Но тоже раки.

Пошли вчетвером. Кравчук, Васька, Петька и Колька. Взяли коптилку, мешок, ведро. Спустились к воде, туда, где берег был подмыт и из него торчали корни ветел.

Кравчук разделся до исподнего, зашёл в воду по грудь и полез руками под корни.

– Тут вони, – сказал он. – Тут сидят. Чую.

– Чем чуешь? – спросил Васька.

– Руками, – сказал Кравчук и вытащил из-под корня рака. Большого, тёмного, с клешнями, которыми рак сразу вцепился Кравчуку в палец.

Кравчук даже не моргнул. Отцепил. Кинул в мешок.

– Отак, – сказал он. – Лезь, хлопцы.

Хлопцы полезли.

Петька полез первым и тут же заорал: рак взял его за палец. Петька махал рукой над водой, а рак висел на пальце и не отпускал. Васька полез, сунул руку под корень, нащупал там что-то скользкое, длинное, заорал «змея!» и выскочил на берег. Это была не змея. Это был корень. Колька полез и вытащил двух. Руки помнили. Под Рязанью, в той жизни, на Оке, в детстве, у бабки. Он не думал об этом. Руки помнили сами.

К полуночи наловили полмешка.

Варили в ведре, на костре, на косе. Ведро было моторное, им грели воду для радиаторов. Лукич, когда увидел, пришёл и долго стоял над костром.

– Ведро моторное, – сказал он.

– Мотор не обидится, – сказал Васька.

– Мотор не обидится, – согласился Лукич. – А я обижусь. Где укроп?

Укропа не было. Лукич ушёл и вернулся с укропом. Откуда в два часа ночи укроп, никто не спросил. Лукич бросил его в ведро, сел у костра и взял первого рака, красного, горячего, и стал его есть с таким видом, будто делает всем одолжение.

Раки были сладкие. Горячие. Ели руками, обжигаясь, шелуха летела в костёр, сок тёк по подбородкам. Кравчук ел аккуратно, по-хозяйски, высасывая каждую клешню.

– Ну? – спросил Васька. – Как? Лучше днепровских?

– Хуже, – сказал Кравчук, облизывая усы. – Но ненамного.

Колька набрал в котелок десяток, самых больших, и понёс наверх. К мотоциклам.

Равиль сидел у своего мотоцикла. Не спал. Перед ним на ящике лежал листок, и он писал. Медленно. Огрызком карандаша. Обычного, не химического. При свете звёзд и луны, без коптилки.

Колька поставил перед ним котелок.

– Раки, – сказал он.

Равиль посмотрел на котелок. Взял одного. Повертел. Отломил шейку. Съел.

– Вкусно, – сказал он.

Одно слово. Колька подождал. Больше ничего.

Колька сел рядом, на землю. Посмотрел на листок. Видел только, что строчек мало. Три. Четыре. И что буквы крупные, старательные, как у школьника.

– Батя, – сказал Равиль, не поднимая головы. – Сынтул как пишется? С мягким знаком?

– Без мягкого.

– Без мягкого, – повторил Равиль. И что-то зачеркнул.

Колька не спрашивал, кому. Он знал, кому. Мостовой Анне Васильевне. Касимовский район. Деревня Сынтул.

Равиль писал. Колька сидел рядом. Ел раков из котелка, потому что Равиль больше не ел. Внизу, на косе, у костра, смеялись. Васька что-то рассказывал, размахивая руками, и Петька падал на песок от хохота.

– Я не умею, – сказал Равиль. – Писать. Такое. Я по-русски хорошо говорю. А писать плохо. Буквы знаю. А слов нет.

– Каких слов?

– Таких, – сказал Равиль. – Чтобы мать прочитала и поняла, что он хороший был. Что он не просто так. – Он помолчал. – Я написал: погиб в бою. Это правда. Я написал: был смелый. Это правда. Я написал: похоронен под грушей. Это тоже правда. А что он хороший был, не написал. Нет такого слова.

Колька подумал.

– Напиши, что он пел, – сказал он.

– Что пел?

– Твои песни. Не зная слов. Фальшиво.

Равиль посмотрел на него.

Потом опустил голову и стал писать.

Васька влюбился на шестой день.

Колька узнал об этом раньше Васьки. По тому, как Васька начал носить воду.

Хутор брал воду из колодца у крайних хат, и девки ходили к колодцу с коромыслами, утром и вечером. Одна была Любаша. Внучка бабки Матрёны. Лет семнадцати, высокая, крепкая, с косой ниже пояса, с чёрными глазами, загорелая, и когда несла коромысло с двумя вёдрами, шла, как будто вёдер не было.

Васька увидел её на колодце. Подошёл. Взял у неё вёдра. Понёс.

Любаша шла рядом и смеялась.

На другой день Васька опять был у колодца. И на третий. Он носил ей воду утром и вечером, а в обед катал на Фрице третьем по хутору, от колодца до Дона и обратно, а Любаша сидела в кабине и смотрела на приборы, и Васька ей объяснял, где тут что. Объяснял он громко. Вся рота слышала, как Васька объясняет, что стрелка – это температура, а эта ручка – это не трогай.

– Вась, – сказал Колька вечером. – Бабка заметит.

– Не заметит.

– Заметит.

– Я осторожно, – сказал Васька.

Бабка заметила на четвёртый день.

Колька видел. Все видели. Был вечер, солнце садилось за степь, Любаша стояла у плетня, а Васька по другую сторону плетня что-то говорил ей, наклонившись, и Любаша смеялась, прикрывая рот ладонью. И тут из хаты вышла бабка Матрёна.

Бабка Матрёна была большая. Не толстая, а большая, как печка. В чёрном. С лицом, похожим на сушёное яблоко. Она вышла из хаты, увидела. Ничего не сказала. Подошла к колодцу. Взяла Любашино коромысло, пустое, без вёдер. И пошла к плетню.

Васька её не видел. Васька стоял к ней спиной.

Любаша видела. Перестала смеяться. Открыла рот, чтобы сказать. Не успела.

Коромысло опустилось Ваське поперёк спины. С гулом. Как по бочке.

Васька подпрыгнул. Развернулся. Увидел бабку.

– Бабушка, – сказал он. – Бабушка, я ж…

Коромысло опустилось ещё раз. По плечу.

Васька побежал. Бабка шла за ним. Не бежала, шла. Широко, неторопливо, с коромыслом наперевес, как с пикой. Васька бежал по улице хутора, через весь хутор, к садам, где стояла рота, а бабка шла за ним и говорила, громко, на весь хутор, певуче:

– Ты уйдёшь, а ей тут жить! Ты уйдёшь, а ей тут жить! Ты уйдёшь…

Рота стояла у машин и смотрела.

Васька влетел в сад, обежал полевую кухню, спрятался за Захара. Бабка Матрёна дошла до края сада. Остановилась. Посмотрела на роту. На Захара, за которым торчали Васькины сапоги.

– Твой? – спросила она у Лукича. Почему-то у Лукича.

– Мой, – сказал Лукич.

– Убери, – сказала бабка. – Он уйдёт, а ей тут жить.

Повернулась и пошла обратно. С коромыслом на плече.

Тишина в саду стояла секунды три.

А потом засмеялся Равиль.

Колька услышал это и не поверил. Обернулся. Равиль сидел на ящике у своего мотоцикла и смеялся. Сначала тихо, в кулак, потом громче, потом откинулся назад, схватился за живот и захохотал. Как раньше. На весь сад.

– Как пика! – выговаривал он. – Как казак! С пикой! Ай, бабушка! Ай, Матрёна!

И вся рота засмеялась тоже. Сразу. Как будто ждали.

Васька вылез из-за Захара. Потирая плечо. Красный. Посмотрел на Равиля. И тоже засмеялся. Через силу, кривясь от боли, но засмеялся.

– Вот, – сказал Васька. – Вот видишь, Равиль. Пригодился я.

Ночью Васька сидел на подножке Фрица и мазал плечо солидолом. Синяк был поперёк всей спины, лиловый, как Мухинский карандаш.

Колька сел рядом.

– Ну? – сказал Колька.

– Ну, – сказал Васька. – Бабка.

– Бабка.

Васька помолчал. Мазал плечо.

– Коль, – сказал он. – А Любаша на Шурку похожа?

Колька посмотрел на него.

– Нет.

– Вот и я думаю, нет, – сказал Васька. – Совсем не похожа. Шурка светлая. А эта чёрная. – Он подумал. – Это хорошо.

– Почему хорошо?

– Ну, так, – сказал Васька. – Хорошо, и всё.

Колька не стал спрашивать дальше.

Он понял ещё в Пустошке, когда Васька полез разнимать. Васька влюблялся легко, в каждую. В Клаву под Можайском, в санитарку в Лисках, в Любашу. Влюблялся и тут же разлюблял, весело, на один вечер. Потому что та, одна, с мельничного конца, вышила рубаху не ему.

И пишет не ему.

Треугольник у Кольки в кармане лежал тяжело. Тяжелее сухаря.

– Вась, – сказал Колька. – Хочешь, я тебе письмо отдам? Шуркино.

Васька посмотрел на него. Испуганно.

– Ты что. Тебе писала.

– Я не читал.

– Всё равно тебе. – Васька отвернулся. – Не надо. Не моё.

Он закрыл банку с солидолом. Посидел.

– Она, Коль, когда за тобой бегала, – сказал Васька, – я думал: ну и пусть. Ты ж Колька. Ты ж свой. А ты теперь… – Он замялся. – Ты теперь другой. Мамка говорит. И я вижу. И она вот пишет. Не тому пишет.

– Не тому, – сказал Колька.

– Вот, – сказал Васька. – И я говорю.

Он встал, кряхтя, держась за плечо.

– Спать пойду, – сказал он. – Бабка, зараза. Как коромыслом-то. Как по барабану.

С двадцатого числа на западе загремело.

Сначала далеко, глухо. Потом ближе. По ночам горизонт на западе мигал, как в июне на Осколе. Немцы вышли к Чиру. Армия в зелёных гимнастёрках встала у них на пути.

Рота возила. Днём и ночью. Снаряды туда, раненых обратно. Колька ездил к Чиру по три раза за сутки. Дорогу он знал уже наизусть. Каждую балку. Каждый поворот. Каждую воронку.

Раненых было много. Колька возил их от Чира к Дону, к переправам, к санбатам. Молодые, в зелёных гимнастёрках. Только гимнастёрки уже были не зелёные. Выгорели за неделю. Белые на плечах. Серые от пыли.

На третий день боёв Колька увидел Мишку. Часового, который кричал «хенде хох». Мишка лежал в кузове Захара, на соломе, с перевязанной головой, и не узнал его.

Потом узнал. Уже у переправы, когда Колька его выгружал.

– Немецкий Захар, – сказал Мишка. Слабо. – Это ты.

– Я.

– А сержант наш убит, – сказал Мишка. – Который говорил, пропускай.

Колька кивнул.

– Мы стоим, – сказал Мишка. – Мы, Захар, стоим. Не думай.

– Я не думаю.

– Стоим, – сказал Мишка и закрыл глаза.

Санитары понесли его на паром.

Приказ читали в последний день июля.

Роту построили в саду, под яблонями. Всех: шофёров, мотоциклистов, повара, Бельского с Лукичом на правом фланге. Пришёл политрук из батальона, худой, с красными от бессонницы глазами, с пыльной папкой. Встал перед строем. Открыл папку.

Было жарко. Яблоки над головой висели зелёные, тяжёлые. В саду пахло полынью, бензином и нагретой землёй. Где-то на хуторе кричал петух.

Политрук читал.

Читал он плохо. Голос был сорванный, сиплый, и он то и дело останавливался, чтобы откашляться. Слова были тяжёлые. Колька слушал. Рота слушала. Никто не шевелился.

Про то, что отступать дальше – значит загубить себя и Родину. Про то, что каждый новый клочок оставленной земли будет усиливать врага. Про паникёров и трусов. Про то, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад.

Колька эти слова знал. Он их слышал в той жизни. Из кино, из книжек, со стенда в каком-то музее, мимо которого прошёл не останавливаясь. Слова как слова. Из учебника.

Здесь они были не из учебника.

Здесь их читал сиплый политрук под зелёными яблоками, и за спиной у роты, под обрывом, тёк Дон. А за Доном, вёрст через семьдесят, – Колька это знал, не по карте, а так, как знают про брод, когда дорога пахнет водой, – Волга.

Дальше Волги ничего не было. Колька не знал этого. Колька это знал.

Политрук дочитал. Закрыл папку. Постоял. Посмотрел на роту красными глазами. Он хотел что-то добавить, своё, не из папки. Колька видел, как он собирается. Но не добавил. Махнул рукой, повернулся и ушёл к своей полуторке, сгорбившись, как Бельский после моста у Бережного.

– Разойдись, – сказал Бельский.

Рота разошлась не сразу. Стояли. Потом пошли к машинам. Молча.

Васька догнал Кольку у Захара.

– Коль, – сказал он вполголоса. – Это что ж теперь? Назад нельзя?

Колька не успел ответить. Сзади подошёл Лукич. Он шёл, загребая правой, как всегда, и надевал пилотку.

– Да мы и так, – сказал Лукич. – Только ехать некуда было.

Васька посмотрел на него.

– Как это?

– А так, – сказал Лукич. – Мы, Вася, назад не бегали. Нас назад возили. Приказом. Мы куда скажут, туда и ехали. А где стоять, нам не говорили. Степь ровная. В ровной степи где встанешь? – Он поправил пилотку. – Теперь сказали. Ну и хорошо. Теперь понятно.

Он пошёл к кухне. Обернулся.

– И бочку не трогать, – сказал он. – Бочка по-людски куплена.

Колька стоял у Захара.

Он посмотрел на дверцу. «ЗАХА». Пыль садилась на буквы, и «А» на конце уже еле было видно. Скоро будет «ЗАХ». Потом «ЗА». Потом ничего.

Сорок вёрст до Калача. Вниз по Дону.

Потом, подумал Колька. Потом поеду.

На западе, за степью, за Чиром, гремело. Ровно, тяжело, без пауз. Как будто там работала огромная машина и никак не могла заглохнуть.

Дон под обрывом тёк медленно и ничего про это не знал.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю