Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Глава 3
За Рязанью кончился лес.
Не сразу. Сначала он поредел, отступил от насыпи, стал перелесками, рощицами, островками берёз посреди полей. Потом и островков не стало. Пошли поля, бесконечные, чёрные, жирные, такие, что Лукич, глядя на них с платформы, только крякал. Земля здесь была как масло. Как сало. Лукич зачерпнул бы её ладонью и съел, если б эшелон остановился.
– Чернозём, – говорил он, ни к кому не обращаясь. – Чернозём, а? Тут палку воткни, вырастет. Тут бы картошку. Тут бы капусту. Тут бы хозяйство.
– Лукич, ты ж старшина, – говорил Равиль. – Тебе какая капуста?
– А после войны? – Лукич поворачивался к нему. – После войны мне какая война? После войны мне капуста.
Эшелон шёл медленно, днём стоял на разъездах, ночью шёл. Пропускал встречные. Встречных было много: санитарные, порожняк, платформы с разбитой техникой. Один раз прошёл эшелон с пленными. Немцы в теплушках, за колючей проволокой на окошках, глядели на поля. Рота глядела на немцев. Никто не кричал. Петька Сазонов хотел крикнуть и не придумал что.
В Мичуринске цвели сады.
Станция стояла посреди яблонь. Белые, розовые, сплошь, сколько видно, деревья в цвету, и над ними гудели пчёлы так, что было слышно сквозь паровоз. Пахло так, что Васька высунулся из теплушки по пояс и закрыл глаза.
– Колька, – сказал он. – Колька. Ты понюхай. Это ж как у нас у Кузьмича за мельницей. Только больше.
Лукич на мичуринской станции выменял два куска трофейного мыла на корзину прошлогодних яблок, мочёных, у бабки на перроне. Яблоки были кислые, ядрёные, с запахом бочки и смородинового листа. Рота съела их за полчаса. Бельский съел одно, медленно, задумчиво, и сказал, что такие яблоки делали у его бабушки в Коломне. Больше ничего не сказал. Но потом весь день был тихий и всё смотрел в окошко.
Шуркину рубаху Колька не надевал. Она лежала в вещмешке, свёрнутая. Равиль про неё узнал на второй день. От Васьки, конечно.
– Батя, – сказал Равиль. – Покажи рубаху.
– Нет.
– Ну покажи. Я никому не скажу.
– Ты всем скажешь.
– Всем скажу, – согласился Равиль. – Но потом. Сначала посмотрю.
Колька показал. Равиль долго разглядывал вышивку, петухов на вороте, листья на рукавах. Цокал языком.
– Это любовь, – сказал он серьёзно. – Батя, такое не просто так вышивают. Это месяц работы. Это руки болят. Ты понимаешь?
– Понимаю.
– А та, с флажками? Она знает?
– Нет.
Равиль вернул рубаху. Помолчал.
– Сразу не говори, – сказал он. – Потом тоже не говори. Вообще не говори. Убери и забудь.
– Я и не собирался.
– Вот и не собирайся, – сказал Равиль. – Я тебе как специалист говорю. У меня в Казани был один случай…
Случай Колька не дослушал. Ушёл к Захару.
К Лискам подошли на пятый день, утром.
Узловая станция. Пути веером, десятки путей, на всех стоят составы. Водокачка, депо, пакгаузы. Пакгаузы наполовину разбиты: крыши провалены, стены в дырах. Вдоль путей воронки, свежие и старые, засыпанные. Немец сюда летал, и летал часто. Узел был важный.
За станцией, в низине, текла река. Широкая, мутная, весенняя, с жёлтыми отмелями. Над рекой стоял мост, железный, длинный.
– Дон, – сказал Бельский. Он стоял у двери теплушки и смотрел. – Это Дон.
– Тихий Дон? – спросил Петька.
– Какой есть, – сказал Бельский.
Колька смотрел на Дон. Река как река. Широкая. Мутная. Но что-то в нём шевельнулось при этом слове, не то тревога, не то знание, которое не умело себя назвать. Дон. Он знал, что Дон будет. Не когда, не как. Просто будет. Как знают, что за поворотом будет брод, раз дорога идёт под горку и пахнет водой.
Эшелон встал на третьем пути. Паровоз отцепили, повели на воду. Сказали: стоим два часа, может, больше.
Колька слез на насыпь, размяться. Прошёлся вдоль эшелона. Вдоль соседнего состава, санитарного, белого, с красными крестами, шёл человек.
Рыжий. В железнодорожной куртке, чёрной, засаленной, в фуражке с молоточками. Шёл медленно, вдоль каждой платформы, и заглядывал на каждую машину. Правая рука у него висела. Не на перевязи. Просто висела, согнутая в локте и не разгибалась. Левой рукой он держал фонарь, хотя было светло.
Человек дошёл до конца санитарного, повернулся и пошёл вдоль их эшелона. Заглядывал на платформы. Шевелил губами, будто читал.
Колька смотрел на него.
Человек дошёл до Захара. Посмотрел на дверцу. На бледные буквы. Пошевелил губами. Пошёл дальше. Потом остановился. Вернулся. Посмотрел на брус за кабиной, чёрный с белым. Потом повернулся.
И увидел Кольку.
Фонарь упал на шпалы. Стекло звякнуло, разбилось.
– Батька, – сказал Гришка Черных.
Обнимался он одной рукой. Правая не поднималась. Он сгрёб Кольку левой, прижал к себе, и Колька почувствовал, как дёргается у него под рукой Гришкина спина. Гришка смеялся. Или плакал. Или то и другое сразу.
– Батька, – повторял он. – Батька. Живой. Я ж тебя в газете видел. В газете! Мне в госпитале показали. Там артистка на подножке. И Дуська. И написано: шофёр Бирюков. А тебя не видно, только рука. Я по руке узнал! Говорю: это ж батька наш! А мне не верят. Говорят: мало ли Бирюковых.
Он отодвинулся, держа Кольку за плечо, и заглянул в лицо. Конопатый, рыжий, тощий. Похудел с июля сильно. Скулы торчат. Но глаза те же. Весёлые.
– Я с марта тут, – сказал он. – Списали меня. Рука, вишь, не гнётся. Кость срослась, а сустав нет. Доктор сказал: всё, отвоевался, Черных, иди домой. А куда домой? Дом-то вот он, за станцией. Ну и пошёл на станцию. Стрелочником. На стрелку давить рука как раз годится. Она у меня теперь как рычаг.
Он хлопнул правой рукой по бедру. Рука стукнула, как деревянная.
– А я каждый эшелон проверяю, – сказал он. – Как воинский идёт, хожу смотрю. Думаю, вдруг Дуська. Я ж говорил, после войны найду. А я думаю, чего ждать. Война длинная. Может, раньше найду.
Он посмотрел на Захара.
– А Дуська где?
Колька постоял.
– Сгорела, Гриш. В январе. Под Можайском. Патроны везла батальону. Довезла.
Гришка смотрел на Захара. Долго.
– Довезла, – повторил он.
– Довезла.
– Ну, – сказал Гришка. – Ну, если довезла.
Он помолчал. Потом повернулся к Кольке.
– А дядь Митяй где? Который всё с тобой спорил? Про жиклёр. Который «поплавок».
– Под Семлёвом, – сказал Колька.
Гришка понял. Сразу. По лицу.
– Когда?
– В августе. Через неделю, как тебя увезли. Налёт на станцию. Осколок.
Гришка снял фуражку. Левой рукой. Постоял с фуражкой в руке. Ветер шевелил рыжие волосы.
– Он мне сала давал, – сказал Гришка. – Помнишь? У кордона. Говорит: ешь, малой, ты худой, тебя ветром сдует. А я не худой был. Это он толстый был.
– Помню.
– А поплавок-то кто? – спросил Гришка вдруг. – Чем кончилось? Кто прав был?
– Поплавок, – сказал Колька. – Он сам признал. Перед самым концом. Сказал: поплавок это был, я сразу знал.
– А чего ж спорил?
– Поговорить, говорит, хотел. Одни, говорит, дети кругом.
Гришка засмеялся. Громко, на всю станцию, запрокинув голову. Потом перестал смеяться. Надел фуражку. Вытер глаза рукавом куртки.
– Это он, – сказал Гришка. – Это точно он.
Самогон Гришка принёс через полчаса. Сбегал домой. Дом у него был в слободе за станцией, в пяти минутах, если бегом. Он прибежал бегом, с бутылкой за пазухой, с узелком в здоровой руке. В узелке были солёные огурцы, хлеб и шмат сала, белого, с розовой прожилкой.
– Мамка дала, – сказал он. – Говорю: батька мой из-под Смоленска едет. Она говорит: какой ещё батька? Я говорю: шофёр. Она говорит: тогда сала дай.
Сели на платформе, у Захара, на брезенте. Колька, Гришка, Васька. Равиль подошёл, почуяв. Лукич подошёл, почуяв ещё раньше, но сделал вид, что просто проверяет растяжки. Проверил растяжки. Сел.
– Я, – сказал Лукич, – как старшина, не одобряю.
– Не одобряй, Лукич, – сказал Колька. – Только сядь.
– Сижу уже.
Гришка разлил по кружкам. Левой рукой, ловко, привычно. Видно, научился.
– Ты ж говорил, – сказал Колька, – после войны самогону выпьем.
– Говорил. – Гришка поднял кружку. – А война длинная, батька. Ты сам видишь. Я до конца её, может, и не доживу. Мало ли. Стрелочников тоже бомбят. А ты мимо едешь. Чего ждать? Давай сейчас. А после войны ещё раз выпьем. Два раза не грех.
– Два раза не грех, – согласился Лукич и поднял свою кружку первым.
Выпили.
Самогон был злой, мутный, на свекле, с привкусом дыма. Колька закашлялся. Тело было молодое и самогону не обученное. Андрей внутри усмехнулся: двадцать лет на ралли, на финишах, в палатках, по-всякому бывало. А тело кашляет, как пацан.
– За дядь Митяя, – сказал Гришка, наливая второй раз.
– За Дмитрия Ильича, – сказал Колька.
Выпили молча. Васька тоже встал, хотя Митяя не знал. Равиль встал. Лукич встал, медленно, придерживая кружку.
Потом сидели. Ели сало. Огурцы хрустели. Гришка расспрашивал про всех. Про майора. Сдали живого, Колька сказал, в медсанбат, за Днепром. Шлем он мне отдал. А шлем потом у артистки остался. Гришка хохотал. Про Жгутова. Ушёл в резерв, обещал забрать к себе в тягачи. Про Ляхова, про Лободу, про Никифорова. Не знаю. Ушли со Жгутовым. Про Сеньку с хлебовозкой. Не знаю. Хлеб, наверное, печёт.
– А девка та? – спросил Гришка. – С флажками? Злющая. Я ж её видел, когда меня увозили. Она на тебя орала.
Колька помолчал.
– Жива, – сказал он.
– Жива? – Гришка вытаращился. – А ты почём знаешь?
Васька рядом издал звук, похожий на кашель.
– Знаю, – сказал Колька.
– Ого, – сказал Гришка медленно. – Ого-го. Батька. – Он хлопнул себя по колену здоровой рукой. – Ну, батька! Ну, даёшь! Она ж тебя тогда дядей звала!
– Сейчас Бирюковым зовёт.
– Это прогресс, – серьёзно сказал Равиль.
Гришка налил по третьей. Бутылка кончилась. Он посмотрел на неё с сожалением, потом поставил на брезент, донышком вверх.
Потом посмотрел на Захара. Встал, обошёл. Похлопал по крылу. Заглянул под кузов. Потрогал брус, на который Лукич так и не вернул пулемёт.
– Большой, – сказал он. – ЗИС?
– ЗИС.
– Захар, значит, – Гришка прочитал по дверце, щурясь. – Тут стёрлось.
– Стёрлось.
– Подновить надо.
– Надо, – сказал Колька. – Мел не у меня.
Гришка посмотрел на него, на дверцу, опять на него. Ухмыльнулся. Понял. Гришка всегда всё понимал быстро.
– Ничего, – сказал он и похлопал Захара ещё раз. – Тоже возит. Видно, что возит. Хороший.
Паровоз загудел через два с половиной часа. Длинно, протяжно. Рота полезла в теплушки.
Гришка стоял у платформы. Колька стоял на платформе.
– Ну, батька, – сказал Гришка.
– Ну, Гриш.
– После войны приезжай. Тут, за станцией. Спросишь Черных, стрелочника, всякий покажет. Мамка сала даст. И самогону. Я к тому времени на сахаре нагоню, не на свекле. – Он помолчал. – И Захара привози.
– Привезу.
– И девку эту. С флажками.
– Если поедет.
– Поедет, – уверенно сказал Гришка. – Раз «Бирюков», значит, поедет.
Эшелон дёрнулся. Залязгало. Гришка пошёл рядом с платформой. Потом быстрее. Потом побежал, неловко, прижимая неподвижную руку к боку.
– Батька! – кричал он. – Ты там это! Не лезь вперёд! Слышишь?
– Слышу!
– Митяя от меня! Если что!
– Передам!
Гришка отстал. Остановился на краю платформы, у стрелки. Колька видел, как он стоит, рыжий, в чёрной куртке, и машет левой рукой. Правая висела.
Потом Гришка нагнулся и перевёл стрелку. Привычно, всем телом, навалившись на рычаг. Той самой рукой, которая не гнулась.
Эшелон повернул на запад. К Осколу.
Разгружались в степи.
Не на станции. Станции не было. Был разъезд, будка, два пути и бескрайнее ровное ничего вокруг. Ни пакгауза. Ни аппарели. Платформы стояли на насыпи, высокой, в человеческий рост, и спускать с них машины было некуда.
– Как? – спросил Бельский у начальника эшелона.
– Как хотите, – сказал начальник эшелона. – Мне через час обратно. Порожняком.
Бельский повернулся к роте. Посмотрел на Кольку. Колька уже смотрел вдоль насыпи. Там, у будки, лежал штабель шпал. Старых, чёрных, просмоленных.
– Шпалы, – сказал Колька. – Клеткой. Под торец платформы. Потом два бруса, под колёса. Пологий спуск.
– Успеем за час?
– Если все.
Таскали все. Шофёры, мотоциклисты, Лукич, Бельский. Бельский таскал шпалы, как грузчик, в очках, в шинели, молча, и выкладывал их клеткой, ровно, по уровню, прищуриваясь, как будто собирал узел на конвейере на своём ЗИСе. Он и собирал. Колька только показывал, где.
Через сорок минут у торца головной платформы стояла клетка из шпал, высотой в полплатформы. От неё к земле шли два бруса, по колее Захара.
Захар съехал первым. Колька вёл его на первой, без газа, на тормозе, и брусья под ним гнулись и потрескивали. Захар спустился. Встал в степь всеми колёсами. Колька вылез, обернулся.
– Следующий!
Платформы отцепляли и протаскивали по одной к торцу. Паровоз дёргал, рота упиралась. Фриц за Фрицем. ЗИС за ЗИСом. Петька Сазонов спустился плавно, ровно, затормозил заранее. Колька видел, как он заранее затормозил. Петька вылез из кабины и посмотрел на Кольку. Колька кивнул. Петька покраснел до ушей.
Мотоциклы Равиль спустил на руках. Все шесть. Седьмой, разобранный, в колясках.
Последней спускали полевую кухню. Повар-ефрейтор шёл рядом с ней по брусу и придерживал котёл, как ребёнка.
Начальник эшелона посмотрел на часы.
– Пятьдесят две минуты, – сказал он. – Ну вы даёте.
Паровоз дал гудок и потащил пустые платформы назад, на восток. Рота стояла в степи, у разъезда, с машинами, с мотоциклами, с кухней.
И только тогда Колька поднял голову и огляделся.
Степь была красная.
Тюльпаны. Колька никогда не видел столько. Они стояли везде, сколько хватало глаз, красные, жёлтые, иногда белые, на тонких ножках, среди молодой седой полыни. Ветер шёл по ним волной, и волна бежала до горизонта и дальше. Небо было огромное. Такого неба Колька не видел даже на ралли в Монголии, на тамошних равнинах, где тоже горизонт со всех сторон. Там были горы где-то на краю. Здесь не было ничего. Только небо и степь. И между ними тонкая линия. И над всем этим жаворонки, десятки, невидимые, звенящие.
Пахло полынью. Горько, сухо, остро.
– Красота, – сказал Равиль. Он стоял рядом и смотрел. – Батя. Красота какая. У нас под Казанью тоже степь есть, но не такая. Тут прямо как ковёр.
– Красота, – сказал Колька.
А внутри у него сидело другое. Старое, оттуда, из другой войны, из других гор. Голое место. Ни леса. Ни деревни, кроме той, белой, в пяти вёрстах, у речки. Ни оврага, кроме тех, что не видно. Человека тут видно за версту. Машину за пять. Колонну, со всей её пылью, за двадцать.
Тут не спрячешься. Тут спрятаться можно только в одном месте: в земле.
Колька стоял, смотрел на тюльпаны и считал балки. Он видел их по тому, как трава меняла цвет. Где темнее, там ниже. Где ниже, там вода весной стекала. Где стекала вода, там балка. Одна слева, вёрстах в двух. Одна за разъездом. Длинная, к речке. Он их запомнил. Как запоминал всё.
– Батя, ты чего? – спросил Равиль. – Ты как будто не на цветы смотришь.
– На цветы.
– Нет, – сказал Равиль. – Ты смотришь, как Бельский на мотор. Будто ищешь, где стучит.
Колька не ответил.
Роту поставили в слободе, у речки.
Слобода была белая. Мазанки, низкие, под соломой, выбеленные известью до сияния. Палисадники. Колодцы с журавлями. Говорили здесь не по-русски и не по-украински, а как-то посередине, певуче, мягко, и Лукич в первый же день, торгуясь с хозяйкой за молоко, полчаса не мог понять, что она хочет за кринку. Потом понял. Она хотела мыла. Мыла у Лукича больше не было: ушло на мочёные яблоки в Мичуринске. Лукич расстроился так, как Колька его ещё не видел. Дал ей пачку соли. Хозяйка взяла соль и налила две кринки.
Жили неделю спокойно.
Возили снаряды от станции к пехоте, по степным дорогам. Дороги были пыльные, мягкие, накатанные, ровные, как стол. Захар по ним шёл, как по асфальту, и только пыль за ним вставала столбом. Колька смотрел на свою пыль в зеркало и мрачнел. Пыль висела в воздухе по полчаса. По ней можно было прочитать, куда прошла колонна, сколько машин, когда.
– Бельский, – сказал он однажды. – Днём бы не ездить.
– Почему?
– Пыль. Видно.
Бельский посмотрел назад, на тучу над дорогой.
– Да, – сказал он. – Видно.
И с того дня стал отправлять колонны в сумерках. Не спросил почему.
А в конце мая с запада пошли раненые.
Не много. Сначала одна машина. Потом три. Потом колонна. Полуторки, набитые бинтами, шли по степи на восток, в пыли, и не останавливались. Одна остановилась у колодца в слободе. Шофёр вылез набрать воды в радиатор. Пожилой, с серым лицом. Колька подошёл помочь с ведром.
– Откуда? – спросил он.
– Оттуда. – Шофёр мотнул головой на запад. – Из-под Харькова.
– Как там?
Шофёр залил воду. Закрыл пробку. Вытер руки о галифе.
– Беда там, – сказал он. – Пошли вперёд, обрадовались, а он с боков. Захлопнул. Много наших там. Очень много. Кто вышел, тот вышел. А кто нет… – Он посмотрел на Кольку. – Ты, браток, тут недавно?
– Неделю.
– Ну, – сказал шофёр. – Скоро и тут будет весело.
Он сел в кабину и уехал. Пыль поднялась и долго висела над дорогой.
Колька стоял у колодца с пустым ведром.
Харьков. Он знал это слово. Город, большой, на Украине. Был там однажды, проездом, на ралли, ночевали в гостинице у вокзала. Больше ничего. Ни про май сорок второго, ни про то, что «захлопнул», ни про «много наших». Ничего. В голове, там, где должно было быть знание, была пустота. Ровная, как эта степь.
Он знал, чем всё кончится. Знал про Волгу. Знал про май сорок пятого. Это знал любой. А что будет завтра, через месяц, здесь, в этой белой слободе, у этой речки, он не знал. Совсем.
В сорок первом он тоже не знал. Но в сорок первом и знать было нечего: отступали, и всё. А сейчас он стоял у колодца и чувствовал впервые с июля, что под ногами нет дна. Как на броде, когда шагнул и не достал.
Вечером Лукич нашёл его у Захара.
Колька сидел на подножке. Не курил. Просто сидел. Степь за слободой темнела, солнце ушло, небо было зелёное, потом синее. Тюльпаны в сумерках стали чёрными. Лягушки на речке начинали.
Лукич сел рядом. Подножка прогнулась.
– Чего не спишь?
– Рано.
– Рано, – согласился Лукич. – А чего сидишь?
Колька помолчал.
– Не знаю я тут ничего, Лукич, – сказал он.
Лукич повернулся к нему.
– Это как?
– Так. Там знал. Под Можайском. Под Ельней. Ну, не всё. Немного. А тут не знаю. Ни дорог. Ни людей. Ни что будет. Шофёр сегодня говорил, под Харьковом беда. А я и не знал, что там что-то было.
Лукич подумал.
– А я, думаешь, знаю? – сказал он. – Я, Батя, вообще ничего не знаю. Сроду. Я знаю, сколько в роте портянок. И где лишние скаты лежат. Всё. А куда едем, зачем, что будет, мне не говорят. Мне никогда не говорят. – Он помолчал. – И ничего. Живу.
– Ты старшина.
– Вот именно. Старшине и не надо знать. Старшине надо, чтоб было. – Лукич поднял палец. – А ты, Батя, ты всё хочешь наперёд. Как дорогу читаешь. А тут, может, не надо читать. Тут, может, надо просто ехать. И смотреть. Как я.
Колька посмотрел на него.
– Как ты?
– Как я, – сказал Лукич. – Поживём, узнаем. А не узнаем, значит, не надо было.
Он встал. Отряхнул галифе.
– Спать иди. Завтра в рейс.
И пошёл к мазанке, где ночевал, своей быстрой походкой, загребая правой ногой. У самой двери обернулся.
– И мел найди, – сказал он. – Совсем у тебя стёрлось. Смотреть стыдно. Машина как без фамилии.
Колька посмотрел на дверцу. В темноте буквы было едва видно. Пыль степная легла на них, ветер стёр, дождь в Мичуринске смыл. От ЗАХАРА осталось ЗА. И больше ничего.
– Найду, – сказал он.
Он ещё посидел. Потом встал, обошёл Захара, проверил растяжки брезента, колодки, бочку с водой в кузове. Потом полез под машину. Подложил чурбаки. Берёзовые, Равилевы, с белой корой. Кора уже начала облезать.
Лёг.
Над степью стояли звёзды, крупные, низкие, как никогда не стояли над лесом. Где-то в слободе лаяла собака. Где-то на западе, далеко, очень далеко, так что могло и показаться, глухо ударило. Раз. И стихло.
Колька лежал под Захаром и слушал степь.
Глава 4
Регулировщицы появились в июне.
Сначала одна, на развилке у слободы. Потом две, у моста через речку. Потом их стало много, на всех перекрёстках, у всех мостов, у всех бродов, будто кто-то в одну ночь рассадил их по степи, как подсолнухи. Девчонки в гимнастёрках, в юбках, в пилотках, в сапогах. С флажками. С винтовками за спиной, которые были им почти до пяток.
Шофёры ворчали. Раньше на развилке стоял пожилой ефрейтор, который махал рукой куда придётся и пропускал всех. А эти проверяли документы. Спрашивали путевые листы. Разворачивали. Одна, у моста, развернула генеральскую «эмку», потому что та шла не по своей полосе, и генерал, говорят, ругался полчаса, а потом записал её фамилию. Для награды, как потом выяснилось.
– Дорожный батальон, – сказал Лукич. Он знал всё. – Новое дело. Говорят, по всему фронту так. Девки на дорогах. Мужиков в пехоту, а девок на перекрёстки.
Колька смотрел на каждую.
Не нарочно. Глаза сами. Подъезжал к перекрёстку и сначала, ещё издали, смотрел на флажок. На жёлтый. Как держат. Держали все по-разному, но все как положено: на уровне плеча, ровно. Колька проезжал и смотрел в зеркало. Не та.
– Батя, – сказал Равиль на третий день. – Ты так шею свернёшь.
– Не сверну.
– Свернёшь. Ты на каждую оглядываешься. Это нехорошо. Девушки обижаются. Думают, ты их выбираешь, а ты не выбираешь, ты ищешь. Это разное. Девушки разницу чувствуют.
– А ты откуда знаешь?
– Я специалист, – сказал Равиль. – Я тебе давно говорю. Ты спрашивай. Ищешь – спрашивай.
Колька стал спрашивать.
– Лаптева, – говорил он у каждого поста, протягивая путевой лист. – Лаптева Валентина. Не знаете?
Девчонки смотрели на него, на Захара, на брус за кабиной, на пулемёт. Одни пожимали плечами. Другие хихикали. Одна, конопатая, у брода через Оскол, сказала: «А тебе зачем?» – «Надо», – сказал Колька. «Всем надо», – сказала конопатая и махнула флажком: проезжай.
На пятый день, на развилке у кургана, пожилая, лет тридцати, строгая, с сержантскими треугольниками, посмотрела на Захара и спросила:
– Это у тебя что на дверце?
– Надпись.
– Какая? Не разобрать. «За».
– Захар.
Сержантка подумала.
– Лаптева, – сказала она. – Маленькая, чернявая? Злая?
Колька перестал дышать.
– Она.
– Знаю. У нас в батальоне. С флажками ещё до батальона стояла, говорят. На переправе где-то. – Сержантка показала флажком на запад. – Она на мосту, у Песчанки. Через Оскол. Сорок вёрст. Только тебе туда зачем? У тебя путевой на станцию.
– Заеду.
– Сорок вёрст крюк.
– Знаю.
Сержантка посмотрела на него. Потом на «За» на дверце. Потом, кажется, поняла. Лицо у неё не изменилось. Только флажок она подняла чуть резче, чем надо.
– Проезжай, – сказала она. – Только я тебя не видела.
Мост у Песчанки был деревянный, на сваях, длинный, через Оскол и через пойму. Колька подъехал к нему в сумерках. Сначала увидел реку, медленную, зелёную, в камышах. Потом мост. Потом очередь машин у моста, штук восемь. Потом будку из жердей, крытую камышом.
Потом флажок.
Жёлтый. Поднятый над головой. Выше, чем положено. Намного выше.
Колька встал в очередь. Девятым. Заглушил мотор.
Он сидел в кабине и смотрел, как она работает. Маленькая. Чернявая. В гимнастёрке, в юбке, в пилотке. В сапогах. Валенки остались в зиме. Колька смотрел на сапоги и думал, что эти, кажется, по ноге. Новые. Выдали.
Рядом, у будки, стояла Клава. Огромная, румяная, с косой. Ела что-то из котелка и смотрела на очередь.
Клава увидела Захара первой.
Колька видел, как она перестала жевать. Как поставила котелок на землю. Как вытерла рот рукавом и пошла к Вале. Быстро. Валя стояла спиной, разводила встречную колонну. Клава подошла и что-то сказала ей в ухо.
Валя не обернулась.
Она разводила колонну. Красный. Жёлтый. Левой. Правой. Ровно, резко, без единой лишней секунды. Колонна прошла. Валя опустила флажки. Постояла.
Потом обернулась и посмотрела на очередь. Прямо на Захара. На кабину. На него.
Лицо у неё не изменилось. Совсем.
Очередь пошла. Восьмым. Седьмым. Колька заводил Захара, проезжал два корпуса, глушил. Пятым. Третьим. Валя проверяла документы, разворачивала одних, пропускала других. Ни разу не посмотрела в его сторону.
Захар подъехал к будке.
Валя подошла к кабине. Колька опустил стекло.
– Документы, – сказала Валя.
Колька подал путевой лист. Валя взяла. Прочитала. Долго.
– Станция Валуйки, – прочитала она. – Получить снаряды.
– Получить.
– А это мост у Песчанки.
– Мост.
– До Валуек отсюда семьдесят вёрст. В другую сторону.
– Знаю.
Валя подняла глаза.
Колька смотрел на неё. Она была загорелая. Не чёрная от мороза, как зимой, а коричневая, степная, с белыми морщинками у глаз, где щурилась от солнца. Нос облез. Волосы отросли, из-под пилотки торчали тёмные прядки. Глаза серые. Светлые.
– Ты зачем приехал, Бирюков? – спросила она.
Колька не ответил. Он кивнул на дверцу.
Валя посмотрела.
На дверце было «ЗА». Две буквы, бледные, почти белые от пыли. И всё.
Валя смотрела на дверцу долго. Потом молча, не говоря ни слова, полезла в карман гимнастёрки. Достала огрызок мела. Тот самый. Из Можайска. Стёртый наполовину, с вдавленными следами пальцев.
Она подошла к дверце. Колька видел из кабины только её пилотку и руку с мелом.
Валя писала медленно. Старательно. Нажимая. «Х» вышла опять больше остальных. У «Р» снова толстая ножка.
ЗАХАР.
Она отошла на шаг. Посмотрела.
– Стёрлось, – сказала она.
– Стёрлось.
– Я же сказала. Ищи меня.
– Искал.
– Долго искал, – сказала Валя. – С апреля. Мы тут с апреля стоим.
– Мы с мая.
– А мост этот с июня.
– С июня.
Валя сунула мел обратно в карман. Посмотрела на него снизу. Губы у неё дрогнули, один раз, и снова сжались.
– Встань за будкой, – сказала она. – Смена через час.
Через час она пришла к Захару. Без флажков. Клава шла за ней, на расстоянии, и делала вид, что идёт по своим делам, к реке, с котелком.
– Ух, – сказала Клава, проходя мимо Кольки. – Здорово, газетный. А мы тут думали…
– Клава! – сказала Валя.
– Иду, иду, – сказала Клава. – Я к речке. Я котелок мыть. Я не вижу ничего.
И пошла к речке, оглядываясь.
Валя постояла у кабины. Потом сказала:
– Ну.
– Ну, – сказал Колька.
И вылез из кабины.
Обниматься на виду у моста было нельзя. На мосту стояли часовые. В очереди стояли машины. Шофёры высовывались из кабин и смотрели. Валя стояла от него в шаге, руки по швам, как перед комендантом, и смотрела на него снизу.
– Живой, – сказала она.
– Живой.
– Руки покажи.
Колька показал. Ожоги зажили. Остались розовые пятна на тыльной стороне, на пальцах. Валя посмотрела. Взяла его руку. Повернула ладонью вверх, потом вниз. Подержала. Отпустила.
– Зажило, – сказала она.
– Зажило.
– Пойдём к реке, – сказала Валя. – Тут смотрят.
На реке было тихо.
Оскол тёк медленно, зелёный, тёплый, в камышах. Над водой висели стрекозы. На том берегу стояли ивы, в воду опустив ветки. Клава сидела ниже по течению, на мостках, и мыла котелок. Мыла его с таким усердием, что котелок должен был уже дыру протереть.
Колька и Валя сели на берегу, на траве. Между ними было расстояние в ладонь.
Говорили мало. Валя рассказала, что в марте их с Клавой перевели, как обещали. В дорожно-эксплуатационный батальон. Выдали форму, юбки, сапоги по ноге. Учили неделю, флажковым сигналам, уставу, как документы проверять. Валя сигналы знала лучше инструктора, инструктор злился. Потом погрузили в эшелон и повезли на юг. С апреля на Осколе. Мостов тут много. Бродов много. Дорог мало, а машин много.
– Меня тут знают, – сказала Валя. – Я генерала развернула.
– Это ты была?
– А ты слышал?
– Вся степь слышала.
– Он неправильно ехал, – сказала Валя. – По встречной полосе. А тут мост. Если на мосту встречные сойдутся, всё, затор на полдня. Я ему так и сказала.
– А он?
– А он сказал: фамилия? – Валя усмехнулась. – Я думала, всё. На гауптвахту. А через неделю приходит бумага. Благодарность. От него. За бдительность. Клава её в рамку хотела. Я не дала.
– Почему?
– Глупо, – сказала Валя. – В рамку.
Колька рассказал про роту. Про лежнёвку. Про эшелон. Про Пустошку не рассказал. Не знал, как. Про Лиски рассказал: про Гришку. Валя Гришку помнила.
– Рыжий, – сказала она. – Его увозили, а он кричал, что вернётся и самогону привезёт. Мне. Я его не знала, а он кричал. Я тогда думала, дурак.
– Привёз. Только не тебе.
– Ну и ладно, – сказала Валя. – Я самогон не пью.
Помолчали. На том берегу в камышах крякнула утка.
– Захар, – сказала Валя. – Большой он. Сильный?
– Сильный.
– Как Дуська?
– Сильнее. Но не как Дуська.
Валя кивнула. Как будто поняла.
Потом вдруг сказала:
– Научи.
– Чему?
– Водить. – Она смотрела на реку. – Я, знаешь, сколько машин развела? Тысячи. А ни разу за рулём не сидела. Ни разу. Стою, машу, а сама не знаю, как это. Что они там делают. Почему одни сразу трогаются, а другие дёргаются.
– Ты не достанешь.
– Достану.
– Захар большой.
– Достану, – сказала Валя. – Ты научи.
Она не достала.
Колька посадил её за руль. Сам сел рядом, справа, на пассажирское. Валя сидела на краешке сиденья, вытянувшись, и до педалей доставала только кончиками сапог. Руль был огромный, Валя держала его, как штурвал корабля, двумя руками, широко.
– Сцепление, – сказал Колька. – Левая. Выжми.
Валя выжала. Ей пришлось съехать с сиденья вниз, почти под руль, чтобы достать ногой до конца.
– Теперь рычаг. На себя и вниз. Первая.
Валя дёрнула рычаг. Захар скрежетнул шестернями.
– Плавно, – сказал Колька. – Он не любит, когда дёргают.
– А я не люблю, когда учат, – сказала Валя.
– Тогда зачем просила?
Валя посмотрела на него. Сжала губы. Положила руку на рычаг и повела его плавно, медленно, как Колька показывал. Первая вошла.
– Теперь газ. Правая. Чуть-чуть. И сцепление отпускай. Тоже чуть-чуть.
Валя дала газу. Сильно. Захар взревел. Отпустила сцепление. Резко.
Захар прыгнул.
Он прыгнул вперёд, как конь, которого огрели плёткой, на полметра, и заглох. Валя ударилась грудью о руль. Колька ударился головой о стекло. У реки Клава уронила котелок в воду.
Тишина.
Валя сидела, вцепившись в руль, и смотрела вперёд круглыми глазами.
– Он прыгнул, – сказала она.
– Прыгнул.
– Почему он прыгнул?
– Потому что ты бросила сцепление.
– Я не бросала! Я отпустила!
– Ты бросила.
Валя повернулась к нему. Лицо было красное. Злое. И вдруг, совсем неожиданно, она засмеялась. Громко, на всю реку, запрокинув голову, как Гришка на станции. До слёз.
– Прыгнул, – повторяла она. – Он прыгнул! Бирюков! Он как кузнечик! Такой здоровый и как кузнечик!
Колька смотрел на неё и тоже смеялся. Не мог остановиться.
У реки Клава доставала котелок из воды и тоже смеялась, на всякий случай, не зная над чем.
Валя проехала в тот вечер двадцать шагов. Прямо. На первой. Захар трогался рывком, она глушила его ещё дважды, один раз чуть не въехала в иву. Колька держал руку на ручнике. Двадцать шагов. Потом она затормозила, заглушила мотор и сидела, держась за руль, и дышала, как после бега.




























