444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Вершинин » Водитель полуторки 2 (СИ) » Текст книги (страница 13)
Водитель полуторки 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"


Автор книги: Андрей Вершинин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Волга зашуршала в первую неделю ноября.

Колька услышал это ночью, у причала, когда ждал лодку. Звук был новый. Не плеск. Не журчание. Шорох. Тихий, сплошной, как будто по всей реке, от берега до берега, кто-то сыпал соль на газету.

Он спустился к воде и посмотрел.

Вода была не вода. По ней шла каша. Серая, белая, рыхлая, комками. Комки тёрлись друг о друга и шуршали. Течение несло их вниз, медленно, густо, и вся Волга, сколько видно в свете ракет, шла этой кашей.

– Сало, – сказал кто-то сзади. Колька обернулся. Матрос с бронекатера, тот самый кривоногий старшина. Он стоял у сходней, курил в рукав. – Сало пошло. Потом шуга. Потом льдины. Потом встанет. А пока не встанет, ни туда, ни сюда.

– Сколько?

– Неделю. Две. – Старшина сплюнул в кашу. Плевок лёг на неё и не утонул. – Кто как скажет. Река не спрашивает.

Через три дня пошли льдины.

Не большие. С тарелку, с дверь, с крышу кабины. Белые, рваные по краям, толстые. Они шли вниз сплошным полем, толкались, налезали друг на друга, становились торчком и падали, и над рекой стоял скрежет. Громкий. Днём и ночью.

Катера ходили через лёд. Бронекатера. Колька видел, как они идут: нос вперёд, вламываются в поле, льдины встают перед ними, скрипят по броне, катер ползёт, кренится, останавливается, даёт задний ход, снова вламывается. Через реку, которую летом проходили за десять минут, теперь шли час. Иногда два. Иногда не доходили.

Лодки не ходили совсем.

Кроме одной.

Ерофей ходил.

Колька увидел его на четвёртый день, с причала. Плоскодонка, чёрная, длинная, шла между льдинами. Не через поле, а по разводьям. По тёмным дорожкам воды, которые открывались между льдинами и тут же закрывались. Ерофей стоял на корме с шестом. Отталкивался шестом от льдин. Лодка скользила в разводье. Разводье закрывалось. Ерофей ждал. Открывалось другое. Лодка шла.

Он не грёб. Он не спешил. Он выбирал.

Как Колька на лежнёвке. Как Колька в песке. Как Колька в балке у Оскола, где темнее трава.

– Он реку знает, – сказал Стёпка рядом. – Как вы дорогу.

– Лучше.

Прохоровское ведро вернулось в первую же морозную ночь.

Ночью ударило за десять. Утром Колька вышел к машинам и увидел Мишина.

Мишин был новый. Пришёл с пополнением в сентябре, с тремя ЗИС-5В. Молодой, из-под Пензы, тихий, старательный. Он стоял у своей машины, у деревянной кабины, и смотрел на мотор. Капот был открыт. На блоке, сбоку, по чугуну, шла трещина. Длинная, извилистая, белая от льда. Из трещины торчал лёд.

– Слил? – спросил Колька.

Мишин молчал.

– Воду слил вечером?

– Забыл, – сказал Мишин. Шёпотом. – Я думал… Вчера ж тепло было. Я думал…

Колька постоял над мотором. Потрогал трещину пальцем. Холодная. Через весь блок, от головки до картера.

Это не заваришь. Это не зачеканишь. Это всё.

Лукич подошёл. Посмотрел. Снял пилотку. Ушанку. Уже ушанку.

– Ломаться нечему, – сказал Лукич. – А лопнуть есть чему.

Мишин отвернулся.

Вечером Колька собрал шофёров. Всех. У кухни. Показал, как сливать. Краник внизу радиатора, краник на блоке. Открыть, пока горячий. Чтобы всё вышло. Утром не заливать холодную. Утром ведро.

– Какое ведро? – спросил Мишин.

– Прохоровское, – сказал Лукич.

Он сказал это раньше Кольки. Колька посмотрел на него.

– Прохоровское, – повторил Лукич. Новым. Мишину, двум другим новым, Стёпке. – Это, ребята, наука. Вечером воду слил. Утром костёр. На костёр ведро. Ведро с водой, а если нет воды, со снегом. Снег растаял, вода согрелась, горячую в радиатор. Через тряпку. Мотор прогрелся, завёлся. Всё.

– А почему прохоровское? – спросил Стёпка.

Лукич посмотрел на Кольку. Колька молчал.

– Был такой шофёр, – сказал Лукич. – Прохоров. Дмитрий Ильич. Я его не видел. Колька видел. Он придумал. Прошлой зимой мы всей ротой так грелись. Каждое утро. Под Москвой. – Лукич помолчал. – Его нет. А ведро есть.

Стёпка посмотрел на ведро. Простое, железное, мятое, закопчённое. Стояло у кухни.

– Это его ведро?

– Нет, – сказал Колька. – Его ведро под Семлёвом осталось. Это другое. А наука его.

Стёпка подошёл к ведру. Потрогал. Как трогал Захара в первый раз.

Утром он встал раньше всех. Раньше Лукича. Колька проснулся под Захаром от треска костра. Вылез. Стёпка сидел у огня на корточках. Ведро стояло на огне. В ведре был снег.

– Прохоровское, – сказал Стёпка, не оборачиваясь. – Я первый.

Учёт носил ящики к воде.

Колька этого не придумывал. Это придумал Стёпка.

Причалы на левом берегу умирали один за другим. Одни разбили. Другие вмёрзли в забереги, в лёд у берега, который нарастал за ночь на сажень. Где ещё можно было подойти катеру, туда не могла подойти машина. Берег у воды раскис, растаял днём, замёрз ночью, раскис опять. Глина пополам со льдом. ЗИС садился в неё по раму в пяти саженях от берега.

Ящики носили на себе. Пять саженей. Десять. Двадцать. По глине. По льду. По колено в воде у кромки. Шофёры, мотоциклисты, все. Колька носил. Бельский носил. Сидоренко носил с забинтованной головой.

На третий день Стёпка пришёл к причалу с Учётом.

Он вёл его на верёвке. Учёт шёл за ним, как всегда, мягко, широко ставя ноги. На спине у Учёта, между горбами и по бокам, висели вьюки. Кравчук сшил их из брезента от Хаты. Два мешка, связанные верёвкой через седловину между горбами. Как перемётная сума.

– Сюда, – сказал Стёпка. – Сюда ящики.

Колька посмотрел на верблюда. На вьюки. На Стёпку.

– Сколько он поднимет?

– Много, – сказал Стёпка. – Равиль говорит, у казахов они юрту целую везут. С сундуками. Равилю старик говорил.

Положили по ящику с каждой стороны. Учёт стоял. Жевал. Положили по второму. Учёт стоял. По третьему.

Учёт повернул голову. Посмотрел на Кольку. Сверху. Пожевал.

– Хватит, – сказал Стёпка. – Он говорит, хватит.

– Он говорит?

– Он смотрит, – сказал Стёпка. – Это одно и то же.

Стёпка пошёл к воде. Учёт пошёл за ним. По глине. Ноги у Учёта были широкие, мягкие, плоские, как лопаты. Как колёса со спущенным давлением. Они не тонули в глине. Учёт шёл, переваливаясь, по раскисшему берегу, где ЗИС садился по раму, и не садился. Шёл по льду забереги. Лёд трещал. Учёт шёл.

У кромки воды, у катера, он вошёл в воду. По колено. В ледяную, с шугой. Стёпка стоял на льдине у кромки, держал верёвку. Учёт стоял в воде, рядом с бортом катера, и матросы снимали ящики прямо с его боков.

Шесть ящиков.

Учёт вышел из воды. Отряхнулся. Как собака. Брызги полетели на Стёпку, на матросов. Учёт пошёл обратно к машинам.

Старшина катера стоял на борту и смотрел ему вслед. Долго.

– Это что у вас? – спросил он наконец.

– Учёт, – сказал Колька.

– Чего?

– Верблюд. Его зовут Учёт.

Старшина подумал.

– Хорошее имя, – сказал он. – Правильное. Учёт, он всё стерпит.

Учёт ходил весь день. От машин к воде, от воды к машинам. Шесть ящиков за ходку. Стёпка водил. Лукич считал.

Лукич считал вслух. Колька слышал. Сорок. Шестьдесят. Сто. Губами, без бумаги, как всегда. Впервые с конца октября Лукич считал. И лицо у него было почти прежнее.

Ерофей пришёл за ящиками сам.

Вечером, на шестой день. Плоскодонка вышла из шуги, из-за льдин, к самой кромке, у того места, где стоял в воде Учёт. Ерофей стоял на корме. Борода в инее. Картуз в инее. Шест в ледяной корке.

Посмотрел на верблюда.

Учёт посмотрел на Ерофея.

Два молчуна. Смотрели друг на друга. Колька стоял на берегу и думал, что если они сейчас заговорят, он не удивится.

– Ящики, – сказал Ерофей. – На тот берег. Последний раз.

– Почему последний?

– Завтра крупная пойдёт, – сказал Ерофей. – Поля. Между такими лодке нельзя. Катеру и то тяжело. Пока не встанет. А встанет к зиме. Потом по льду пойдут.

– А ты?

– А я на берегу посижу, – сказал Ерофей. – Река встаёт. Ей тоже надо.

Ящики грузили с Учёта прямо в лодку. Шесть. Больше лодка не брала. Ерофей оттолкнулся шестом.

Колька стоял на кромке. Смотрел.

Плоскодонка шла между льдинами. Тёмная, длинная, низкая. Ерофей стоял на корме и выбирал разводья. Одно. Другое. Льдина подходила к борту, Ерофей отталкивал её шестом. Лодка скользила дальше.

Стемнело. Повесили ракету над рекой. В её свете Колька видел лодку на середине. Маленькую. Среди белого. Потом ракета погасла.

Он ждал.

Час. Больше.

Повесили новую ракету. Лодки не было видно.

Колька ждал до полуночи. Лукич пришёл, позвал. Колька не пошёл. Лукич постоял рядом и ушёл.

В полночь из шуги, слева, ниже по течению, вышла плоскодонка. Пустая. Ерофей стоял на корме. Ткнулся в лёд у берега, вылез на лёд, вытащил лодку. Подтащил к кустам. Перевернул вверх дном.

Колька подошёл.

– Довёз?

– Довёз, – сказал Ерофей.

Он постоял над перевёрнутой лодкой. Положил ладонь на просмолённое днище. Подержал. Как Лукич держал руку на капоте. Как Колька на брусе.

– Всё, – сказал Ерофей. – До льда.

И пошёл в лес. Не прощаясь. Колька видел, как его картуз пропадает между дубами.

Раненых с того берега привозили теперь редко. Катерам было не до раненых. Но привозили.

Стёпка ходил к причалу, когда привозили. Колька видел. Стоял у сходней. Смотрел на каждого, кого несли. На каждого, кто шёл сам.

И спрашивал.

– Гончарова не знаете? Сборочный цех. С Тракторного.

Ему отвечали: нет. Ему не отвечали. Ему говорили: пацан, уйди. Он не уходил. Он спрашивал следующего.

На седьмой день один ответил.

Пожилой. Без шапки. В ватнике, в рабочем ватнике, не в армейском. С перевязанной рукой. Он шёл сам, медленно, и остановился, когда Стёпка спросил.

– Гончаров? – Он посмотрел на Стёпку. – Сборочный?

– Сборочный. Николай Петрович.

Рабочий подумал.

– Был Гончаров, – сказал он. – В ополчении, в рабочем батальоне. С нами. В октябре. Высокий такой. Как ты. Уши…

Он посмотрел на Стёпкины уши.

– Как у меня, – сказал Стёпка. Голос не дрогнул.

– Был, – сказал рабочий. – В октябре. На заводе, когда немец пошёл. Потом нас разбросало. Кто в цеху остался. Кто к Волге. Я к Волге. А он… – Рабочий покачал головой. – Не знаю, сынок. Не видел я его после. Не знаю.

Стёпка стоял.

– Спасибо, – сказал он.

Рабочий посмотрел на него ещё раз. Хотел что-то сказать. Не сказал. Пошёл к санитарам.

Стёпка вернулся к Захару. Сел на подножку. Достал ключ. Держал.

– Был, – сказал он Кольке. – В октябре был. Значит, после мамки был. Значит, живой был.

– Был, – сказал Колька.

– А потом не знает.

– Не знает.

Стёпка сидел. Смотрел на реку. На шугу. На тот берег.

– Это лучше, чем ничего, – сказал он. – Был.

Колька подумал про Валю. Санитарка у Волги. «Была. Ругалась. Флажок, говорит, где мой». Была. Потом не знают.

– Лучше, – сказал он.

Сидоренко горел в третий раз на десятый день.

Немцы с того берега били по причалам вслепую, по старым целям, по памяти. Снаряд упал в кузов его ЗИСа, в пустой, на стоянке в лесу, у самой кромки. ЗИС загорелся. Сидоренко спал в кабине.

Он выскочил. Через дверцу. Горящий ватник на плечах. Покатился по снегу. Встал. Отряхнулся.

Сел на пенёк и смотрел, как горит.

– Третий, – сказал он, когда Колька подбежал. – Третий, Батя.

– Живой?

– Живой, – сказал Сидоренко. – А машины опять нет.

Лукич стоял рядом. Смотрел на горящий ЗИС. На Сидоренко. Ушанку не снимал.

– Ты, Сидоренко, – сказал Лукич, – у меня единственный человек, который всегда на учёте. А машины под тобой не держатся.

– Не держатся, – согласился Сидоренко.

– Тебя бы верблюдом поставить, – сказал Лукич. – На Учёта. Он не горит.

– Он плюётся.

– Это ничего, – сказал Лукич. – Это лучше, чем горит.

В тот же день под лёд ушёл Фриц шестой. Предпоследний немец роты. Шофёр поехал напрямик через протоку, по молодому льду, чтобы срезать пять вёрст. Лёд был три дня от роду. Колька запретил. Шофёр не послушал, потому что был старше Кольки на пятнадцать лет и звание у него было такое же. Лёд выдержал полпротоки. Потом Фриц ушёл под воду кабиной вперёд, медленно, как в люк. Шофёра вытащили верёвкой, синего, без сапог.

Из немцев в роте остался один. Петькин.

Петька ходил вокруг него вечером и трогал крылья.

– Последний, – сказал он Кольке.

– Последний.

– Я его беречь буду, – сказал Петька. – Тормозить заранее.

Колонны пошли на север в ту же ночь.

Колька увидел их, когда возвращался с последнего живого причала. Пустой. По лесной дороге вдоль старого русла.

Дорога была занята.

По ней шли машины. Без фар. Медленно. Одна за другой. Он съехал на обочину, встал, пропустил. Машины шли. Он стоял. Машины шли.

Студебеккеров не было. Были ЗИСы, полуторки, ЗИС-5В с деревянными кабинами. Были тягачи с пушками. Длинные стволы под брезентом. Были машины с чем-то высоким, угловатым, накрытым брезентом, с торчащими рельсами. Колька знал, что под брезентом. Видел в кино. В той жизни. Здесь их называли ласково, по-девичьи, как песню.

Шли танки. По обочине, по снегу. Тяжёлые. Тридцатьчетвёрки. Белые. Выкрашенные известью, наскоро, полосами. Шли мягко, без грохота, на малом газу.

Шла пехота. Пешком. В белых маскхалатах. С лыжами на плечах. Молча.

Все на север.

Колька стоял на обочине час. Два. Колонна не кончалась. Он перестал считать машины на трёхсотой. Перестал считать танки на сотне.

Стёпка сидел рядом в кабине. Тоже смотрел.

– Это куда? – спросил он шёпотом.

– На север.

– Зачем?

Колька не ответил.

Он знал. Не что. Не когда. Не как. Знал, как знают про брод, когда дорога пахнет водой. Знал то, что знает любой. Паулюса возьмём. Как – не знал. А теперь видел. Видел, как. Вот так. Ночью, без фар, на север, тысячами, молча.

Утром Бельский вернулся из штаба.

– Нас снимают, – сказал он. – С переправ. Всех. Идём на север. Завтра. Горючее дадут сегодня. Сколько надо. – Он помолчал. – Сколько надо, Бирюков. Первый раз за месяц.

Лукич стоял рядом. Колька посмотрел на него.

– Скоро, – сказал Колька.

Лукич посмотрел на Кольку. Потом на север. Туда, куда шли колонны.

Не спросил.

Кивнул. Надел ушанку. Пошёл к кухне. На ходу сказал, не оборачиваясь:

– Учёта с собой берём. Пешком дойдёт. Он у меня теперь на довольствии.

Бочки с бензином привезли в обед. Полные. Лукич ходил между ними, стучал по каждой, слушал, как гудит. Улыбался.

Шофёры заправляли машины. Одиннадцать. Захар. Хата. Петькин Фриц. Остальные. Заливали до горловины. Впервые за месяц.

Колька стоял у Захара. Залил бак. Закрыл пробку.

Посмотрел на дверцу.

Серая. Пятнистая. С крестом, который проступал сквозь зелень всё сильнее. Без надписи.

– Не напишете? – спросил Стёпка. Он стоял рядом с ведром. Прохоровским.

– Нет.

– А если не найдёте её?

Колька посмотрел на него.

– Найду, – сказал он.

– Вы ж не знаете.

– Не знаю, – согласился Колька. – Но найду.

Стёпка подумал.

– Это как с папкой, – сказал он. – Не знаю, а найду.

– Как с папкой.

Стёпка кивнул. Понёс ведро к кухне.

Назавтра вечером рота ушла на север. Одиннадцать машин. Кухня. Мотоциклы. Учёт за кухней, на верёвке, мягко, широко ставя ноги.

Волга за спиной скрежетала льдом.

Колька смотрел в зеркало. На реку. На тот берег. На дым над городом, который стоял над ним третий месяц.

Потом лес закрыл реку.

Он перестал смотреть в зеркало и стал смотреть вперёд.

Приказ про медальоны догнал роту восемнадцатого. Вечером, в балке у Дона, вёрстах в двухстах от Волги, где рота стояла с утра, накрыв машины брезентом и снегом.

Бельский прочитал. У машин, перед строем. Строя было мало. Колька посчитал, пока Бельский читал. Машин в роте теперь одиннадцать. Людей сорок. Было двадцать машин и шестьдесят человек в апреле.

Медальоны отменяются. Вместо них красноармейские книжки, у кого нет – выдать.

Бельский дочитал. Сложил бумагу. Постоял. Посмотрел на роту.

– Сдавать? – спросил кто-то.

– Сказано: отменить, – сказал Бельский. – Про сдавать не сказано.

Разошлись.

Колька сел у Захара. Полез в карман галифе. В маленький, в пистончик.

Медальон был там. Чёрный, эбонитовый. Его. Колькин. С прошлого лета. С первого дня, когда он очнулся в этом теле и полез по карманам, ища, кто он такой. Он нашёл удостоверение. Нашёл путевой лист. Медальон тоже нашёл. И не открыл.

Не открывал ни разу. Год и четыре месяца.

Он заполнял чужие. Мухину. Лёшке. Генке. Ваське. Отвинчивал крышки, доставал листки, писал. А свой не открывал. Сначала не до того. Потом боялся. Не накликать. Как Васька. Потом просто не открывал.

Колька отвинтил крышку.

Внутри лежал листок. Свёрнутый трубочкой. Колька вытряхнул его на ладонь. Развернул.

Листок был заполнен.

Карандашом. Не химическим, простым. Почерком, какого Колька не видел никогда. Крупным, кривым, корявым, с наклоном то вправо, то влево. Буквы налезали друг на друга. В одном слове ошибка. «Рязанскя».

Как курица лапой.

«Бирюков Николай Андреевич. 1920. Рязанскя обл. дер. Пустошка. Мать Бирюкова Марья Фёдоровна».

И ниже, ещё кривее, мельче, как будто дописывал потом, тайком:

«Мама прости».

Колька сидел с листком на ладони.

Тот Колька. Шебутной. Которого мамка гоняла хворостиной. Который никогда не говорил матери «люблю», стеснялся. Который в армию ехал и ревел в кабине. Васька рассказывал.

Сидел где-то, в июне сорок первого, в эшелоне или в казарме, с карандашом. Писал. Как курица лапой. «Рязанскя». А потом дописал. Тайком. «Мама прости».

За что прости? За хворостину? За рубаху? За то, что ревел? За то, что не сказал?

Колька не знал.

Он знал только, что это единственное, что от того Кольки осталось. Не тело. Тело было его теперь, Андреево. Не имя. Имя он носил, как пиджак. Не мать. Мать приняла его, какой ни есть. Не Васька. Васьки нет.

Почерк остался. Две строчки. И «Мама прости».

Колька сидел долго. Потом свернул листок. Тем же сгибом. Вложил в медальон. Завинтил.

Положил обратно в пистончик.

Сдавать не сказано.

Он подумал, что матери он сказал за того Кольку. В мае. «Мама, я тебя люблю». Сказал то, чего тот не сказал. А тот написал то, чего не сказал Андрей. Своей. В Рязани. В больнице. В феврале.

Мама прости.

Каждый сказал за другого.

Колька сидел у Захара, пока не стемнело совсем.

Ночью в балку пришёл туман. Густой, белый, мокрый. Машин в двух шагах не было видно. Где-то за туманом, за Доном, на юге, в своих окопах, стояли румыны. Они ещё ничего не знали.

Завтра было девятнадцатое.

Глава 17

В половине восьмого утра земля под Захаром подпрыгнула.

Не вздрогнула. Подпрыгнула. Колька лежал под мостом, проверял стремянки на новом листе рессоры, и его подбросило. Ударило спиной о картер. Он вылез.

Туман стоял, как молоко. Густой, мокрый, со снегом. Машин в балке не было видно. Ничего не было видно.

А звук был.

Звук шёл с юга. Из-за Дона. Из-за тумана. Не удары. Не выстрелы. Сплошной рёв. Колька такого не слышал никогда. Ни в той жизни, ни в этой. Под Ельней было громко. На Осколе было громко. Двадцать третьего августа было громко. Это было не громко. Это было всё. Как будто весь мир стал одной пушкой и стрелял, не переставая, и воздух дрожал, и снег на брезенте Захара сыпался мелкой пылью.

Рота вылезала из-под машин. Из землянок. Из-под брезента. Стояли в тумане. Смотрели на юг. Ничего не видели. Слушали.

Сквозь рёв прошло другое. Шипение. Длинное, многоголосое, воющее. Как будто сто паровозов разом выпустили пар. Над туманом, над головами, высоко, пронеслось что-то огненное. Много. Рядами. Полосы огня в молоке.

– Батюшки, – сказал Лукич. Он стоял у кухни, в ушанке, с половником в руке. – Батюшки святы. Это ж наши.

– Наши, – сказал Колька.

– Это ж всё наши, Батя.

– Всё наши.

Лукич стоял. Половник у него в руке дрожал. Потом он снял ушанку. Перекрестился. Колька ни разу не видел, чтобы Лукич крестился. Ни у Генкиной груши. Ни у Васькиного дуба.

– Это не я, – сказал Лукич, надевая ушанку. – Это рука сама.

Стёпка стоял рядом с Колькой. В ватнике. С ключом в кулаке. Смотрел на юг, на туман, на огненные полосы над головой.

– Это… – начал он.

– Это наши идут, – сказал Колька.

– Куда?

– Туда.

Стёпка смотрел.

– Это за Тракторный? – спросил он.

Колька подумал.

– И за Тракторный тоже, – сказал он.

Учёт стоял у кухни, привязанный. Жевал. Рёв его не трогал. Он посмотрел на юг, на огненные полосы, пожевал и отвернулся. Как будто видел и не такое.

Артиллерия била час. Потом ещё двадцать минут. Колька смотрел на часы Бельского. Бельский стоял рядом, без очков, с часами в руке, и шевелил губами. Считал. Как на мосту у Бережного. Только теперь лицо у него было другое.

Без десяти девять стихло.

Тишина ударила по ушам сильнее рёва.

Потом издалека, из-за тумана, пришёл другой звук. Слабый. Тонкий. Много голосов.

Ура.

К полудню роту подняли.

Танковый корпус уходил в прорыв. Ему нужно было горючее. Снаряды. Всё, что можно увезти, за ним, следом, не отставая. Бельский вернулся из штаба бегом. Колька не видел, чтобы Бельский бегал.

– За корпусом, – сказал он, задыхаясь. – Бочки. Снаряды. Не отставать. Танки будут уходить вперёд, у них кончится горючее, мы должны быть там. Бирюков, вы головной. Хайруллин, мотовзвод вперёд, искать танки.

– Где искать? – спросил Равиль.

– Везде, – сказал Бельский. – Где стоят и ждут.

Переправлялись через Дон по понтонам. Колька помнил другие понтоны. У Калача. В августе. Только теперь он ехал по ним на юг. Не на восток. Не назад. Вперёд.

Дон был серый. Холодный. Вдоль берегов стоял лёд. На понтонах стояла регулировщица. Не Валя. Высокая, в полушубке. Махнула жёлтым. Колька проехал. Посмотрел в зеркало. Как держит. На уровне плеча. По уставу.

Не Валя.

За Доном начался плацдарм. Колька въехал на него и не узнал степь.

Степь была перепахана. Вся. Сколько видно. Воронка на воронке. Снег смешан с землёй, чёрный, рыжий, серый. Окопы. Румынские. Разбитые. Брёвна наката торчат во все стороны, как спички из раздавленного коробка. Проволока. Колья. Пушки. Румынские пушки, маленькие, перевёрнутые, со сбитыми колёсами, с задранными стволами. Лошади. Много лошадей. Убитых. Лежат в упряжи, у повозок, у пушек.

И люди.

Колька ехал медленно. Через это. Вслед за танками, по танковым следам, глубоким, ребристым. Захар переваливался через окопы, через воронки. Стёпка сидел рядом и смотрел.

Колька положил ему руку на затылок. Повернул голову. К себе.

– На дорогу смотри, – сказал он. – Дорогу запоминай. Не туда.

Стёпка смотрел на дорогу.

Румыны шли навстречу.

Колька увидел их к вечеру. Сначала думал: наша пехота. Потом понял: нет.

Они шли по степи. Толпой. Без строя. Без оружия. В шинелях, светлых, горчичных, не наших. В высоких бараньих шапках, остроконечных, как у сказочных разбойников. Шли на север. Туда, откуда пришла рота. Сами. Никто их не вёл. Ни один конвоир. Шли и смотрели под ноги.

Сто человек. Двести. Колька перестал считать.

Один шёл впереди. С палкой. На палке белая тряпка. Портянка, кажется. Он увидел Захара, увидел серую краску, крест, проступающий сквозь зелень, и остановился. Вся толпа остановилась за ним.

Стояли. Смотрели на Захара.

Колька тоже остановился.

Румын с палкой смотрел на крест. На пулемёт на брусе. На Кольку в кабине. Лицо у него было серое, небритое, с обмороженными щеками. Молодой. Глаза испуганные.

Потом он посмотрел на Кольку внимательнее. На ушанку со звёздочкой.

И поднял руку с палкой выше.

– Плен? – спросил он. Слово было русское, выученное, с чужим ударением. – Плен?

Колька не понял.

Кравчук, который ехал справа, понял.

– Плен шукають, – сказал Кравчук. – Дорогу в плен питають. Де тут здаваться.

Он высунулся из окна.

– Туди! – Кравчук махнул рукой назад, на север. – Туди йдіть! Там наші! Там вас візьмуть! Туди!

Румын понял. Не слова. Руку. Кивнул. Много раз. Что-то сказал своим. Толпа пошла дальше. На север. Мимо Захара. Мимо роты.

Шли и смотрели на машины. На шофёров. Без злости. Без страха уже. Устало.

Один, совсем пацан, лет девятнадцати, в шинели не по росту, проходя мимо, вдруг поднял глаза на Захара. На брус. И что-то сказал. Тихо. По-своему.

– Чего он? – спросил Колька.

– Хто ж його знає, – сказал Кравчук. – Може, каже: гарна машина. А може, каже: німецька. Не наша.

Колька смотрел, как они уходят. Сотни. В бараньих шапках. По степи. На север. В плен. Сами.

В сорок первом он видел, как наши шли так. Без оружия. Без строя. Вдоль дороги. Под Вязьмой. В другую сторону.

Он смотрел им вслед.

– Батя, – сказал Стёпка. – Они ж к нам в плен идут. Сами.

– Сами.

– А почему они не воюют?

Колька подумал.

– Устали, – сказал он. – И замёрзли. И поняли.

– Чего поняли?

– Что всё, – сказал Колька.

Танки нашли на второй день.

Равиль нашёл. Он ушёл вперёд с утра, с Петькой, на мотоциклах, по снегу, и вернулся к полудню. Мотоцикл у него был весь в снегу, по самый руль. Равиль был весь в снегу. Улыбался.

– Стоят, – сказал он. – Двенадцать штук. В балке. Пустые. Бензин кончился ночью. Ждут. Злые. Командир, лейтенант, молодой, в меня чуть не выстрелил. Я ему по-русски, он не верит. Говорит: ты татарин, морда немецкая. Я говорю: я из Казани. Он говорит: а мотоцикл немецкий. Я говорю: трофейный. Он говорит: докажи. Я ему говорю: бензин привезу. Тогда докажу.

– Сколько до них?

– Двадцать вёрст. По прямой. По балкам – двадцать пять.

Колька повёл.

Захар с бочками. Три бочки в кузове, по двести литров. Хата с бочками. Петькин Фриц с ящиками снарядов. Ещё два ЗИСа. Через степь. Без дороги. По снегу.

Снег был неглубокий. По щиколотку. Под снегом мёрзлая земля. Твёрдая. Захар шёл по ней, как по асфальту. Пыли не было. Совсем. Только снежная пыль из-под колёс, белая, лёгкая, и она оседала сразу.

Колька ехал и думал, что первый раз за весь год едет вперёд.

С июля сорок первого. Колонна Жгутова, Ельня на неделю, потом снова назад. Зимой Можайск, Дятлово. Потом Гжатск, лежнёвка, и опять назад. Оскол, Дон, назад. Волга. Всё назад. Всё на восток. Крюком. Пятнадцать месяцев. С короткими перерывами.

А сейчас вперёд.

Он не думал, что это будет так. Не чувствовал ничего особенного. Ехал, как всегда. Смотрел на степь. Искал балки. Тормозил заранее. Только Захар шёл как-то легче. Или ему казалось. Шесть цилиндров пели ровно, и снег летел из-под колёс, и в зеркале шла рота, четыре машины, и над ними не было пыли.

– Батя, – сказал Кравчук. – А мы быстро едем.

– Быстро.

– Мы так быстро никогда не ездили. Когда отступали, медленно ехали. А сейчас быстро.

– Когда отступали, пробки были.

Кравчук подумал.

– Ни, – сказал он. – Не пробки. Мы когда отступали, не хотели ехать. А сейчас хотим.

Танки стояли в балке.

Двенадцать. Тридцатьчетвёрки. Белые, выкрашенные известью, полосами, наспех. Стояли кругом, стволами наружу. Как обоз в кругу, как в старину от кочевников. Возле танков танкисты. Чёрные. Злые.

Колька выкатил Захара на край балки, и у ближнего танка сразу повернулась башня.

Колька видел, как она поворачивается. Медленно. Ствол шёл к нему. К Захару. К серой краске, к пятнам, к кресту, который проступал сквозь зелень.

Колька не стал ждать.

Он открыл дверцу. Вылез на подножку. Снял ушанку. Поднял руку с ушанкой высоко. И заорал так, как орал на гребне у хутора Сухого:

– Бензин! Свои! Бензин привезли!

Башня остановилась.

Из люка высунулся танкист. Молодой. Лейтенант. В шлеме, сдвинутом на затылок. Чёрный от копоти. Смотрел на Кольку. На Захара. Потом увидел за Захаром Хату. Деревянную кабину. Плоские крылья. Одну фару.

Засмеялся.

– Ну, ты даёшь, – сказал лейтенант. – Немецкий грузовик, а за ним наш гроб на колёсах. Я уж думал, фрицы с бензином заблудились. Спасибо, думаю, фриц, удружил.

– Не фриц, – сказал Колька. – Захар.

– Какой Захар?

– Машина. Его так зовут.

Лейтенант посмотрел на дверцу. На серую чистую дверцу. Ничего не написано.

– Не написано, – сказал он.

– Смыло.

Лейтенант вылез из танка. Подошёл. Постучал кулаком по Захарову крылу.

– Захар, – сказал он. – Ну, Захар. Наливай.

Бензин переливали вёдрами.

Вёдрами из бочек, через воронку, в танковые баки. Шлангов не было. Насоса не было. Танкисты стояли цепочкой от Захара к танкам и передавали вёдра из рук в руки. Как воду на пожаре. Как кирпичи на стройке. Колька стоял в кузове у бочки и черпал.

Шестьсот литров. Двенадцать танков. Мало. Каждому по полсотни литров. Вёрст на тридцать.

– Хватит, – сказал лейтенант. – До следующих хватит. Следующих ты нам тоже привезёшь?

– Привезу.

– Ты где служишь, Захар?

– В автороте. При корпусе.

– При нашем?

– При вашем.

Лейтенант посмотрел на Кольку. На треугольники в петлицах. На медаль.

– Слушай, младший сержант, – сказал он. – Ты нам, значит, бензин будешь возить. А мы, значит, вперёд. И ты за нами. Так?

– Так.

– Это ж правильно, – сказал лейтенант. Он вдруг улыбнулся, по-мальчишески, во весь чёрный рот. – Это ж наконец-то правильно. Мы вперёд, а вы за нами. А не наоборот.

– Не наоборот, – сказал Колька.

Танки уходили по одному. Заводились. Рычали. Выползали из балки, белые, полосатые. Уходили на юго-восток. Туда, где Дон. Туда, где Калач.

Лейтенант стоял в люке последнего. Обернулся.

– Захар! – крикнул он. – Спасибо, Захар!

И ушёл.

Колька стоял в кузове над пустыми бочками.

Стёпка сидел в кабине. Высунулся.

– Батя. Они куда?

– На Калач.

– Это где Валя была?

Колька посмотрел на Стёпку. Стёпка не знал про Калач ничего, кроме того, что слышал у костров. От Лукича, от Равиля. Стёпка слушал всё.

– Где Валя была, – сказал Колька.

Степь была в брошенном.

Колька видел такое. В октябре сорок первого. Под Вязьмой. Только наше. Брошенные машины, брошенные пушки, брошенные повозки. Он помнил, как Лукич ходил вдоль той дороги и снимал всё, что можно снять.

Теперь было не наше.

Румынские повозки. Сотни. Высокие, с колёсами на железных шинах, с брезентовыми верхами, как у переселенцев в американском кино. Лошади, мёртвые и живые. Живые бродили по степи, без хозяев, в упряжи, и рвали из-под снега траву. Пушки. Ящики. Грузовики.

Бельский остановился у грузовика.

Колька видел, как он остановился. Шёл мимо, к Захару, и вдруг встал. Как вкопанный. Перед грузовиком. Небольшим, тупорылым, с округлыми крыльями. Тёмно-зелёным. Румынским, с номером на борту, с какими-то буквами.

Бельский смотрел на него. Потом подошёл. Открыл капот. Колька подошёл тоже.

– Форд, – сказал Бельский. Тихо. Как будто здороваясь. – Восьмицилиндровый. V-образный. Американский. – Он потрогал рукой головку блока. – Вот и встретились.

– Вы его знаете?

– Знаю, – сказал Бельский. – Я его в тридцать четвёртом видел. В Детройте. На заводе. Нас возили. Делегацией. Смотреть, как делают. – Он помолчал. – Мы тогда ГАЗ с ними делали. С фордовскими. Полуторку. Твою Дуську, Бирюков, если по-честному, придумали в Детройте. А потом мы её переделали. Под нашу дорогу.

Колька смотрел на Бельского. Бельский смотрел на мотор.

– Как он у румын оказался? – спросил Колька.

– Купили, – сказал Бельский. – До войны. Румыны всё покупали. Ничего не делали. – Он закрыл капот. Аккуратно. – А мы делали. Плохо, дорого, медленно. Но сами.

Он постоял ещё. Потом похлопал «Форд» по крылу. Как Митяй хлопал Фрица.

– Ну, – сказал Бельский. – Бывай.

И пошёл к Захару.

Лукич стоял в двадцати шагах и снимал с румынской повозки брезент.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю