444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Вершинин » Водитель полуторки 2 (СИ) » Текст книги (страница 18)
Водитель полуторки 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"


Автор книги: Андрей Вершинин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22

Про Паулюса узнали тридцать первого. К вечеру.

Узнали, как узнают всё: от шофёров. Колька стоял в очереди на заправку у склада горючего на западной окраине, и шофёр с соседнего ЗИСа, пожилой, с усами, перегнулся из кабины.

– Слыхал? Генерала ихнего взяли. Главного. В подвале. В универмаге. Сам вышел. Говорят, небритый.

– Слыхал, – сказал Колька.

Он не слыхал. Знал. С лета. С Оскола. «Паулюса возьмём». Сказал Лукичу в степи, у костра, и Лукич ответил: «Опять знаешь?»

Вот. Взяли.

Колька ехал обратно к роте и ждал, что почувствует что-то. Ну хоть что-то. Как Андрей, который читал про это в книжках, смотрел по телевизору хронику: генерал в шинели, с поднятым воротником, выходит из подвала. А почувствовал только, что Захар на подъёме тянет плохо. Свечу надо смотреть. Третью.

Лукич ждал у кухни. Посмотрел на Кольку.

– Слыхал?

– Слыхал.

– Ты ж говорил, – сказал Лукич. – Летом. В степи. Паулюса возьмём. Я ещё подумал: какого Паулюса? Кто такой? Контуженный. – Он помолчал. – Взяли.

– Взяли.

– Опять знал?

– Знал, – сказал Колька.

Лукич покачал головой. Не удивлённо. Устало. Как будто Колька был погодой. Как будто дождь, который обещали, пошёл.

– Ну, – сказал Лукич. – Значит, правильно знал.

Второго февраля Колька проснулся от тишины.

Он не сразу понял, отчего. Лежал под брезентом в землянке на западной окраине. Слушал. Что-то было не так. Что-то пропало.

Он вылез.

Утро было серое. Мороз. Над городом стоял дым, как всегда. Как все месяцы. Только дым стоял ровно. Столбами. Не дрожал.

И было тихо.

Колька стоял и слушал. Ничего. Ни пушки. Ни пулемёта. Ни мины. С севера, где ещё вчера било весь день, где был Тракторный, где сидели последние, ничего.

Так бывает после длинного перегона. Едешь сутки. Двое. Мотор гудит всё время, и ты перестаёшь его слышать, он у тебя в ушах, в зубах, в позвоночнике. А потом приезжаешь. Глушишь. И в ушах продолжает гудеть. Ты сидишь в тишине и слышишь мотор, которого нет.

Колька стоял и слышал войну, которой не было.

Рота вылезала из землянок. Шофёры. Мотоциклисты. Повар. Стояли. Слушали.

Синицын вышел в шинели нараспашку. Посмотрел на север.

– Всё? – спросил он. Тихо.

Никто не ответил.

Где-то далеко, в городе, хлопнул выстрел. Один. Потом ещё. Потом сразу много. Очередями. Ракетами. В небо. Зелёные. Красные. Как в Новый год над Доном. Город стрелял в небо.

Потом стих.

И стало совсем тихо.

Лукич стоял у кухни. Без ушанки. Колька не видел, когда он её снял.

– Всё, – сказал Лукич. Синицыну. Командиру. Как положено. – Всё, товарищ техник-лейтенант.

Учёт стоял у кухни. Жевал. Посмотрел на север. Пожевал.

Отвернулся.

На Тракторный поехали третьего. Колька и Стёпка. На Захаре.

Синицын отпустил. Колька пришёл к нему с утра, сказал, что нужно. Синицын посмотрел на Кольку. Потом на Стёпку, который стоял у Захара с ключом в кулаке и не смотрел ни на кого.

– Поезжайте, – сказал Синицын. – До вечера. Если спросят, вы за запчастями. Я тут… – Он остановился. Покраснел. – Я не знаю, что я тут. Поезжайте.

Ехали через город.

Колька ехал по улицам, которых не было. Были направления. Здесь была улица, потому что здесь не было стен. По бокам стены. Коробки. Чёрные. Пустые окна. Трубы. Груды кирпича, засыпанные снегом. Трамвайные рельсы, вздыбленные, закрученные, торчащие из снега, как рёбра. Трамвай. Один. Обгорелый. На боку.

Людей было мало. Солдаты. Наши. Сидели у костров в развалинах, грелись. Бродили. Смотрели. Как будто тоже не верили.

Пленные. Колоннами. На восток.

Женщины. Колька не ожидал. Откуда-то из подвалов, из-под земли, выходили женщины. Старухи. Дети. Закутанные. Чёрные от копоти. С вёдрами. С санками. Стояли у развалин. Смотрели на солдат. На машины.

Одна старуха подняла руку. Перекрестила Захара. Медленно. Колька проехал мимо.

На север. Вдоль Волги.

Стёпка сидел рядом и молчал. Смотрел через стекло. Через новое, зеленоватое, с пузырьком. Колька видел краем глаза, как он смотрит. Как узнаёт. Губы шевелились. Названия улиц. Которых не было.

Тракторный стоял.

Колька знал, что он стоит. Он видел его трубы с гребня, двадцать шестого. Но вблизи было другое.

Цеха стояли без крыш. Стены, огромные, кирпичные, в пробоинах. Сквозь пробоины небо. Фермы, железные, закрученные, свисают внутрь. Трубы. Высокие. Некоторые целые. Некоторые обломанные на середине. В снегу у стен танки. Немецкие. Наши. Разбитые. Станки, вытащенные во двор. Зачем, Колька не понял.

Ворота. Те самые. Из которых в августе выходили танки. С рабочими за рычагами. Ворот не было. Были столбы. И арка над ними, разбитая.

Стёпка смотрел на ворота.

– Там сборочный, – сказал он. – Папкин. Справа. Где крыши нет.

– Пойдёшь?

Стёпка подумал.

– Потом, – сказал он. – Сначала домой.

Посёлка не было.

Колька ехал по нему и не узнавал. В августе тут были дома. Двухэтажные. Белёные. С палисадниками. С бельём на верёвках.

Теперь торчали трубы. Печные. Из снега. Чёрные. Рядами. Как будто кто-то посадил в степи лес из труб. И больше ничего.

Стёпка вёл. Колька не знал, куда. Стёпка знал. «Налево. Тут колонка была. Прямо. Тут магазин был». Колонки не было. Магазина не было. Стёпка говорил «была», «был», и Колька поворачивал.

– Стой, – сказал Стёпка.

Колька остановил.

Стёпка вылез. Пошёл. Колька пошёл за ним.

Две трубы. Рядом. Одна обломана. Груда кирпича под снегом. Сад. Вернее, то, что было садом. Пни. Обгорелые. Один ствол стоял. Голый. Чёрный. Сломанный на высоте человеческого роста.

Под стволом, в снегу, лежал кирпич.

Стёпка подошёл. Присел. Смахнул рукавицей снег с кирпича. Кирпич был на месте. Тот самый. «Чтобы знать».

Стёпка сидел на корточках у кирпича. Долго. Колька стоял поодаль. Не подходил.

Потом Стёпка встал. Посмотрел туда, где были ворота во двор. Где был столб.

Столб стоял.

Кирпичный, белёный. Половина побелки облупилась, половина почернела от копоти. Сбоку выбит угол. Пулями иссечён. Стоял. Один. Без ворот. Без забора.

Стёпка пошёл к нему. Быстро. Почти бегом.

Колька пошёл за ним.

На столбе, на белой стороне, на уровне Стёпкиных глаз, было написано углём. Крупно. Его буквами. Выцветшее. Наполовину стёртое ветром и снегом. Но читалось.

«ПАПА Я С ШОФЁРАМИ. СТЁПА».

Ниже, другой рукой. Колькиной. «ЗИС ЗАХАР».

Стёпка стоял перед столбом. Смотрел.

А потом увидел то, что было ниже.

Ещё ниже. На ладонь. Мельче. Другим углём. Или карандашом. Плотницким. Толстым. Буквы угловатые, твёрдые, с нажимом. Буквы человека, который пишет редко, но пишет крепко.

«СТЁПА. ВИДЕЛ. ЖИВ. Я В БАТАЛЬОНЕ НА ЗАВОДЕ. МАМУ ПОХОРОНИЛ ХОРОШО. ЖДИ. ПАПА. 3.IX».

Стёпка стоял.

Колька стоял за ним. Видел его затылок. Уши. Торчащие из-под ушанки. Видел, как он не двигается.

Третье сентября. Через десять дней после. Отец пришёл. Нашёл дом. Нашёл кирпич под яблоней. Нашёл надпись. Прочитал. Написал. Ушёл обратно на завод.

В ноябре рабочий с перевязанной рукой сказал: был. В октябре. В батальоне. Уши как у тебя. Потом разбросало. Не знаю.

Стёпка стоял.

Потом снял рукавицу. Протянул руку. Потрогал буквы. «ПАПА». Пальцем. По углю. Осторожно. Чтобы не стереть.

– Это его, – сказал Стёпка. Не оборачиваясь. – Он так «Ж» пишет. С хвостом. Он мне в табеле расписывался так.

– Его, – сказал Колька.

– Третье сентября.

– Третье.

– Он видел, – сказал Стёпка. – Что я с шофёрами. Он знает.

– Знает.

Стёпка стоял. Рука на столбе. Колька ждал, что он заплачет. Стёпка не плакал. Ни разу. Кроме концерта, где «само».

– Был, – сказал Стёпка. – В сентябре был. В октябре был. Два раза был.

Он убрал руку. Надел рукавицу.

Полез за пазуху. Достал коробку. Немецкую. С мелом. Открыл. Взял палочку. Снял бумажку.

И стал писать.

Ниже. Под папиным. Белым по белёному. Мел на побелке видно было плохо. Стёпка писал с нажимом. Буквы выходили бледные, но выходили.

«ПАПА. Я ЖИВ. ВОЖУ ЗАХАРА САМ. СО ВТОРОЙ. АВТОРОТА. ИЩИ. СТЁПА. 3.II.43».

Дописал. Посмотрел. Подумал.

Дописал ещё одно слово. Внизу. Мельче.

«ЖДУ».

Положил мел обратно в коробку. Закрыл. Сунул за пазуху.

Повернулся к Кольке.

– Немецким мелом, – сказал он. – Ничего?

– Ничего.

– Мел – он мел.

– Мел.

Стёпка посмотрел на столб ещё раз. На три надписи. Одна под другой. Углём. Углём. Мелом.

– Он придёт, – сказал Стёпка. – Посмотрит. Он ходит смотреть. Раз пришёл, и ещё придёт.

– Придёт.

– А ты знаешь?

Колька посмотрел на столб. На буквы «ЖДИ». На «Ж» с хвостом.

– Не знаю, – сказал он. – Но придёт.

Стёпка кивнул.

– Как с Валей, – сказал он.

Сборочный цех они нашли. Стёпка нашёл. Внутри было пусто. Снег. Станки. Гильзы. Каски. Немецкие, наши. Конвейер, на котором стоял трактор, недоделанный, без колёс, весь в дырах.

Стёпка ходил по цеху. Смотрел. Ничего не искал. Просто смотрел.

У стены, на кирпиче, кто-то написал: «ЗДЕСЬ СТОЯЛИ РАБОЧИЕ СТЗ». И фамилии. Много. Столбиком. Углём, карандашом, гвоздём процарапано.

Стёпка читал фамилии. Долго. Все.

Гончарова не было.

– Нету, – сказал он.

– Значит, не тут стоял, – сказал Колька. – Или не успел написать.

– Или не успел, – согласился Стёпка.

Он поднял с пола гвоздь. Длинный. Ржавый. Подошёл к стене. Под фамилиями. Процарапал. Медленно. Глубоко.

«ГОНЧАРОВ Н. П. СБОРОЧНЫЙ».

– Он тут стоял, – сказал Стёпка. – Я знаю. Он мне в сентябре написал: на заводе. Значит, тут.

Он бросил гвоздь.

Автобазу Колька искал сам. Уже без Стёпки, на обратном пути. Стёпка дремал в кабине, привалившись к дверце.

Автобазы не было. Был двор. Ворота без створок. Гаражи без крыш. Остов ЗИСа. Остов полуторки. Смотровая яма, засыпанная кирпичом.

У ямы стояли женщины. Три. С лопатами. Разгребали кирпич. В ватниках. В платках.

Колька остановил. Вылез.

Одна выпрямилась. Посмотрела. Высокая. В мужском ватнике, подпоясанном ремнём. Лицо чёрное, худое. Узнала не сразу. Посмотрела на Захара. На серую краску. На надпись. На крест с дыркой.

Потом на Кольку.

– Рессора, – сказала она. – Коренной лист. В августе. Задняя левая.

– Задняя левая.

– Держит?

– Держит.

Она кивнула. Посмотрела на Захара ещё раз. На колесо. Как будто хотела залезть под машину и проверить.

– Стремянки бы длиннее, – сказала она. – На полвитка. Я тогда торопилась.

Колька засмеялся.

– Так и говорят, – сказал он.

Женщина не спросила, кто говорит. Опёрлась на лопату.

– Ты тогда сказал, – сказала она. – Придёт. Но не возьмёт.

– Сказал.

– Пришёл, – сказала она. Посмотрела на двор. На гаражи без крыш. На яму. – Пришёл, а не взял.

– Не взял.

– Муж мой не знаю где, – сказала она. – База вот. Разгребаем. Машин нет. Механиков нет. Я есть. – Она помолчала. – Буду чинить. Что пригонят. Пусть пригоняют.

– Пригонят.

– Ну, – сказала она. – Езжай. Привет передавай. Старшине своему. Который мыло совал.

Колька поехал. Только на углу понял, что опять не спросил, как её зовут.

Награду за мост вручали девятого.

Строем. На снегу. У землянок. Приехал полковник из корпуса. Невысокий, седой, в бекеше. С ним адъютант с коробками. Рота стояла в две шеренги. Сорок три человека. Синицын впереди.

Полковник читал фамилии. По бумаге. Подходили. Получали. Отходили.

– Младший сержант Бирюков Николай Андреевич.

Колька вышел.

Полковник посмотрел на него. Снизу вверх. Внимательно.

– Орден Красной Звезды, – сказал он. – За захват моста через Дон в ночь на двадцать второе ноября.

Адъютант протянул коробку. Полковник взял. Открыл. Достал. Красная звезда. Эмаль. Серебро. Посередине боец с винтовкой.

Полковник прикрепил. Сам. На гимнастёрку, справа, под шинель, которую Колька расстегнул. Долго возился с винтом. Как Бельский когда-то с булавкой.

– Подполковник Рудаков, – сказал полковник тихо, пока возился, – просил передать. На словах. Велел дословно. – Он затянул гайку. Поднял глаза. – «Это Захару. Пусть не задаётся».

Колька стоял.

– Передал, – сказал полковник. – Где Захар?

Колька посмотрел на Захара. Захар стоял за шеренгой. Серый. С надписью. С дыркой в «А».

Полковник посмотрел туда же.

– Это?

– Это.

Полковник смотрел на Захара. Долго. На серую краску. На крест сквозь зелень.

– Немец, – сказал он.

– Наш, товарищ полковник. ЗИС. Мы его у немцев забрали. В Можайске.

– Ишь, – сказал полковник. – Ну, Захар. Носи.

Колька отошёл. В строй.

– Старшина Шмаков Пантелей Лукич, – прочитал полковник.

Лукич не вышел.

Стоял в строю. Круглый. В ушанке. Смотрел на полковника. Не двигался.

– Шмаков, – повторил полковник.

Синицын обернулся. Колька толкнул Лукича локтем.

Лукич вышел. Медленно. Загребая правой. Встал перед полковником.

– Медаль «За отвагу», – сказал полковник. – За мост. Под огнём подавал диски к пулемёту.

– Мне? – сказал Лукич.

– Вам.

– За что? Я диски подавал.

– За то и, – сказал полковник.

Лукич стоял. Полковник прикрепил медаль. Серебряную. Круглую. На красной колодке. Отступил.

– Подполковник Рудаков, – сказал полковник, – про вас тоже велел передать. Дословно. – Он помолчал. Посмотрел на Лукича. На ушанку. На медаль. – «Где Бирюков таких берёт».

Лукич посмотрел на медаль у себя на груди.

Потом на полковника.

– Это он меня берёт, – сказал Лукич. – Я сам не иду.

Полковник засмеялся.

Вечером Лукич сидел у кухни. Трогал медаль пальцем. Колька подсел.

– Я её Агафье напишу, – сказал Лукич. – Напишу: получено. Подпись, число.

– Напиши.

– А больше ничего не напишу, – сказал Лукич. – Она поймёт.

Письмо из Пустошки пришло одиннадцатого. Два письма. В одном конверте. Танькиной рукой оба.

Первое от матери. Мать писала, что жива-здорова, что Танька научилась на новой гармошке, которую дал дед Анисим, старой, хромке, своей, «Светит месяц» и «Катюшу». Что мельница стоит. Что Шура Кожина ходит к тётке Поле каждый вечер, сидят вместе, Шура ей читает. Что ворот, сынок, не выпарывай.

Второе было от тётки Поли.

Колька развернул. Танька писала аккуратно, буквы ровные, а внизу было приписано, другим, ещё детским: «писала Таня Бирюкова под диктовку».

'Коленька, сынок.

Получила я твоё письмо. Читали мне Таня и Шура, два раза. Я не упала. Ты не бойся. Я как ты велел, не падаю. Тётя Маша приходит, Шура приходит, телёнок Васька вырос, бычок теперь, бодается, весь в него.

Спасибо тебе, что написал, как было. Что сразу. Что не мучился. Что ты при нём. Я знаю, ты при нём был, хоть ты и не пишешь. Я знаю.

Коленька. Вот что. Ты ему зуб был должен, он мне рассказывал, как вы дрались, когда маленькие. Так ты отдал, ты пишешь, арбузом. Ну и всё. Значит, квиты. Значит, ничего никому не должны.

А только ты всё равно приезжай. После войны. Ко мне. Как домой. Сынок.

Пелагея Ермолаева'.

Колька сидел с письмом.

Синицын подошёл. Хотел что-то спросить. Посмотрел на Кольку. Не спросил. Ушёл.

Колька сложил письмо. Положил в нагрудный карман. К чертежу Бельского. К Шуркиному письму. К письму Нины. К материнскому.

Сухаря больше не было. Съели.

Карман был полный.

Погоны привезли четырнадцатого.

Синицын привёз из батальона. Мешок. Вывалил на нары в землянке. Погоны. Полевые. Защитного цвета. С красными кантами. С просветами. Без просветов. Звёздочки отдельно. Лычки отдельно. Тесьма.

– Пришивать, – сказал Синицын. – До пятнадцатого. Всем.

Рота пришивала вечером. У печки. При коптилке. Колька пришивал свои. Сержантские. Три лычки поперёк. Синицын сказал утром: младший сержант Бирюков представлен, приказ есть, сержант. Колька пришивал и думал, что ему, Андрею, в той жизни, в армии, тоже пришивали. Сержантские. В девяносто пятом. Только там было тепло, и пришивала мать, когда он приехал в отпуск.

Лукич сидел у печки. Пришивал свои. Старшинские. С широкой продольной полосой.

Пришивал медленно. Ворчал.

– При царе так же было, – ворчал Лукич. – Я в шестнадцатом году видел. Мальчишкой. У нас в селе фельдфебель жил, раненый, с германской. Ходил в таких. Поперёк, вдоль. Мы за ним бегали, смотрели. – Он откусил нитку. – Двадцать пять лет прошло. Революция. Гражданская. Колхозы. А погоны те же.

– Не те же, – сказал Синицын с нар.

– Те же, – сказал Лукич. – Я помню. Я ж смотрел. – Он приложил погон к плечу. Посмотрел в осколок зеркала, который висел на стене. – Как фельдфебель. Ишь ты.

Он посмотрел ещё. Поправил.

– Агафье напишу, – сказал он. – Пусть знает. Не кто-нибудь. Старшина в погонах. – Помолчал. – Тулуп-то висит. Ждёт. А я теперь в погонах приду. Как фельдфебель.

Стёпка сидел на нарах рядом с Синицыным. Смотрел, как все пришивают. Ему погоны не полагались. Он был не на учёте.

Синицын посмотрел на Стёпку. Потом на Лукича.

– Пантелей Лукич, – сказал он. – Насчёт Гончарова. Бумага пришла. Воспитанник роты. С довольствием. Подписано.

Лукич перестал пришивать.

– Пришла? – спросил он.

– Пришла.

Лукич посмотрел на Стёпку.

– Ну вот, Степан, – сказал Лукич. – Ты теперь у меня на учёте. Официально.

Стёпка посмотрел на него.

– А Учёт?

– Учёт по-прежнему не на учёте, – сказал Лукич. – Учёта по штату нету. Учёт – это я его так. По-людски.

Слух пришёл через Синицына. Шестнадцатого.

Он вернулся из батальона вечером. Сел у печки. Погрел руки.

– Говорят, – сказал он, – роту в тыл. Скоро. На переформирование. А потом…

Он замолчал.

– Чего потом? – спросил Лукич.

– Потом, говорят, за машинами. За новыми. Американскими. Принимать. – Синицын посмотрел на огонь. – Через Каспий. В Персию. Там их собирают, на заводах. А потом своим ходом. Через горы. Сюда.

Колька посмотрел на него.

«Студебеккер» у колодца в декабре. Весёлый шофёр. «Через Персию гонят. Ни разу не встала».

– В Персию, – повторил Лукич.

– Говорят.

Лукич сидел. Смотрел в огонь. Долго.

Потом засмеялся. Тихо. Потом громче.

– Крюком, – сказал он. – Опять крюком. Батя, ты слышишь? Нам на запад надо. Смоленск. Сорокино твоё. Деда Кондрата хутор, правда, уже наш. А нас в Персию. – Он вытер глаза. – Ну, крюк. Это не крюк. Это кругосветка.

– Дорога, она круглая, – сказал Колька.

– Круглая, – согласился Лукич. – Я ж говорил.

Он подумал. Повернулся к Синицыну.

– Товарищ техник-лейтенант. А в Персию верблюдов берут?

Синицын посмотрел на него.

– Каких верблюдов?

– Нашего. Учёта.

– Пантелей Лукич. Верблюда по штату не положено.

– А я его не по штату, – сказал Лукич. – Я его по-людски.

– Его в эшелон не возьмут.

– Возьмут, – сказал Лукич. – Я договорюсь. – Он помолчал. – Ему туда, считай, домой. Персия. Пустыня. Горы. Он, может, оттуда родом. Может, у него там родня. Нельзя ж человека… нельзя ж верблюда домой не взять, если по дороге.

Синицын смотрел на Лукича.

Стёпка смотрел на Синицына. С нар. Молча. Ключ в кулаке.

– Без Учёта не поеду, – сказал Стёпка.

Синицын посмотрел на Стёпку. На Лукича. На Кольку.

Покраснел.

– Я тут новенький, – сказал он. – Я ещё не всё вижу. Верблюда, например. Не вижу.

Девятнадцатого рота уходила из города.

На станцию. Грузиться. Тринадцать машин, четыре из них новые, деревянные. Кухня. Мотоциклы. Учёт за кухней на верёвке.

Колька вёл головным.

Дорога шла из города на юг, к станции на окраине, а потом там, у переезда, разворачивалась петлёй. Обратно. Колька знал её. Ездил по ней месяц.

На петле, на гребне, Колька остановил Захара.

Не надо было. Колонна шла сзади. Синицын ехал за ним, вторым. Колька остановил.

Вылез. Встал на подножку.

Захар стоял на гребне. Носом на запад. Петля развернула его. Впервые.

Колька стоял и смотрел.

Степь. Белая. Плоская. До горизонта. Солнце садилось. Красное. Большое. Низко. Прямо впереди. Прямо в лицо. Над степью.

Там был Дон. За ним излучина. Хутор деда Кондрата. Калач. Ледовая переправа. Маленькая фигурка с жёлтым флажком, выше устава.

Дальше, за Доном, Оскол. Песчанка. Бережное. Груша в степи, крест у неё. Лиски. Гришка.

Дальше Гжатск. Сорокино. Прасковья Никитична Прохорова. Манечка. Кукла. Семлёво. Баба Груша.

Дальше Смоленск.

Дальше всё.

Колька смотрел на запад. Впервые за год. С апреля сорок второго, с лежнёвки под Гжатском, он ездил на юг, на восток. Спиной к западу. В эшелоне сидел спиной к паровозу, лицом на запад, и эшелон увозил его от запада.

Теперь он стоял лицом на запад.

И солнце садилось там. Прямо в Захарово стекло. Зеленоватое. С пузырьком.

Лукич вылез из кузова. Подошёл. Встал рядом. Тоже посмотрел.

– Это запад, – сказал Лукич.

– Запад.

– Нам туда.

– Туда.

– А едем на юг, – сказал Лукич. – В Персию.

– Крюком.

Лукич помолчал.

– Помнишь, – сказал он. – В Можайске. Я тебе сказал. Иной раз, чтобы попасть на запад, надо сначала на юг.

– Помню.

– Я ж не знал тогда, – сказал Лукич. – Я ж так сказал. Для красоты.

– Сбылось.

– Сбылось, – согласился Лукич. – Это ты у меня научился. Знать. – Он посмотрел на Кольку. – Ты знаешь, Батя, чем кончится?

Колька смотрел на солнце.

– Знаю, – сказал он.

– Хорошо кончится?

– Хорошо.

Лукич кивнул.

– А мы доживём? – спросил он.

Колька не ответил сразу.

Солнце садилось. Половина ушла за край. Степь стала красная.

– Не знаю, – сказал Колька.

Лукич подумал.

– Это правильно, – сказал он. – Это я тоже не знаю. Это никто не знает. – Он постоял. – Поехали, Батя. Солнце сядет. Учёт замёрзнет. Он теплолюбивый. Ему в Персию.

Сзади Синицын высунулся из кабины.

– Бирюков! – крикнул он. – Едем?

– Едем!

Стёпка сидел в кабине Захара. Справа. На коленях коробка с мелом. Немецким. «Вале. Когда увидим».

Колька сел за руль.

Посмотрел ещё раз вперёд. На запад. На солнце в зелёном стекле.

Потом выжал сцепление. Двойным. С паузой. Как Захар любит.

Развернул.

Захар пошёл с гребня вниз. На юг. Крюком. За ним рота. Двенадцать машин. Кухня. Мотоциклы. Верблюд.

На дверце, белым по серому, было написано «ЗАХАР». Немного стёрлось. С края «Р» уже не было петельки. Колька не подновлял. Не он писал.

Дырка от пули в «А» смотрела вперёд. Как глаз.

Конец второго тома.

Том 3: /reader/676889


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю