Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Глава 19
Лобового стекла у Захара не было три недели.
Сначала Колька ездил так. Как Дуська ездила осенью сорок первого, «на ветерке». Только Дуська ездила в сентябре. А в декабре ветерок в донской степи был такой, что через полчаса брови у Кольки становились белые, ресницы слипались, а щёки переставали быть щеками. Становились чем-то деревянным, чужим, приставленным к лицу снаружи.
Стёпка сидел справа, замотанный в румынский брезент по самые глаза. Двойной. Тот самый, с повозки.
– Батя, – говорил он из брезента. – У вас нос белый.
Колька тёр нос варежкой. Ехал дальше.
На четвёртый день Лукич не выдержал.
Он пришёл к Захару утром с листом фанеры. Где взял, не сказал. Фанера была толстая, трёхслойная, с одного края горелая, с другого с немецкими буквами по трафарету. Лукич приложил её к рамке лобового. Померил. Отложил. Достал из кармана нож.
– Ты чего, Лукич?
– Ничего, – сказал Лукич. – Технику безопасности делаю.
Он прорезал в фанере щель. Длинную, узкую, в ладонь высотой, на уровне глаз. Поставил фанеру в рамку. Прикрутил проволокой. Отошёл. Посмотрел.
Захар стоял с фанерой вместо стекла и смотрел на мир через щель. Как танк. Как дот.
– Амбразура, – сказал Равиль. Он шёл мимо с канистрой и остановился. – Захар теперь крепость, Батя. Его теперь штурмом брать.
– Не нравится, не езди, – сказал Лукич.
Колька залез в кабину. Сел. Посмотрел в щель. Степь была видна. Белая, плоская. Полоса степи шириной в ладонь. Ветра не было.
– Нравится, – сказал Колька.
– То-то, – сказал Лукич. – Найдём стекло, вставим. А пока так. На учёте фанера не стоит. Её никто не спросит.
Стёпка залез в кабину справа, посмотрел в щель, потом на Кольку.
– Как в танке, – сказал он с уважением.
Немцы пошли с юга двенадцатого.
Колька узнал об этом не сразу. Узнал так, как узнают на войне: по дорогам. Дороги вдруг стали другими. Всё, что две недели шло на запад, к кольцу, к Калачу, к окружённым, вдруг стало поворачивать. На юг. Танки. Пушки. Машины. Шли туда, где горизонт по ночам светился, а днём стоял дым.
– Прорываются, – сказал Бельский. Вечером. У Захара. Он теперь часто приходил к Захару по вечерам. Садился на подножку, если не было ветра, и молчал. – К своим. Снаружи. С юга. Танки, много. Свежие, с Кавказа.
– Рудаков говорил, – сказал Колька.
– Рудаков говорил, – согласился Бельский. – Рудаков вообще много чего говорил. – Он потёр бровь со шрамом. – А вы, Бирюков, что скажете?
Колька посмотрел на юг. На светящийся горизонт.
– Не пройдут, – сказал он.
– Знаете?
– Нет. Не знаю.
Бельский посмотрел на него поверх очков. Чужих. Стариковских. В железной оправе, с треснутым левым стеклом, с двадцать третьего августа.
– Вот это честно, – сказал он. – Это мне больше нравится.
Через три дня мимо прошёл «Студебеккер».
Рота стояла у дороги, у колодца в балке, грела воду. Ведро на костре. Прохоровское. Стёпка дежурил. И по дороге с севера пошла колонна. Небольшая. Машин восемь. Колька поднял голову на звук.
И узнал звук раньше, чем увидел машину.
Это было глупо. Он это понимал. Он стоял у костра в донской степи в декабре сорок второго года, а в ушах у него было другое. Ангар под Солотчей. Запах растворителя. Музейный стенд. Мотор «Геркулес», шесть цилиндров, рядный, низкий рокот на холостых. Он этот мотор перебирал. Своими руками. Два раза. Для выставки к Девятому мая, для чужого коллекционера, который потом не заплатил.
Колонна шла мимо.
Высокие, угловатые, тупорылые. Три оси. Шесть колёс, все ведущие. Кабины с плоскими крыльями. Тент. А на двух последних, на месте кузова, рельсы под брезентом. Колька знал, что под брезентом. Брезент был тот же, что на ноябрьских колоннах.
– Студер, – сказал Колька вслух.
– Чего? – спросил Лукич.
Колька не ответил. Он шёл к дороге.
Последняя машина притормозила у колодца. Шофёр, молодой, весёлый, в новом полушубке, высунулся из кабины.
– Славяне, вода есть?
– Есть, – сказал Колька. Он стоял у переднего колеса. Смотрел на колесо. На ступицу. На раздатку под днищем. На лебёдку на переднем бампере. Лебёдка. Своя. Барабан с тросом. Он потрогал барабан рукой. Холодный.
– Ты чего, браток? – спросил шофёр.
– Ничего. Хорошая машина.
– Хорошая, – сказал шофёр. И засмеялся. – Американская. Через Персию гонят. Через горы. Говорят, там прямо на заводе собирают, в Иране, и сюда. Я на ней от самой Волги. Ни разу не встала.
– Не встанет, – сказал Колька.
– Знаешь?
– Знаю.
Шофёр посмотрел на него с интересом. Потом на Захара с фанерой в рамке. Потом опять на Кольку.
– Ты сам-то на чём? На этом? – Он кивнул на Захара. – С амбразурой?
– На этом.
– Немецкий, что ли?
– Наш. Захар.
Шофёр набрал воды, крикнул «Спасибо, славяне!» и тронулся. Колька стоял у дороги и слушал, как уходит шестицилиндровый «Геркулес». Низко. Ровно. Как в ангаре.
Лукич подошёл и встал рядом.
– Ты его знаешь, – сказал Лукич. Не спросил.
– Знаю.
– Откуда?
Колька подумал.
– Из МТС, – сказал он.
Лукич посмотрел на него. Долго. Потом хмыкнул.
– Хорошая у тебя МТС была, Батя, – сказал он. Как Равиль когда-то. – Американская.
И пошёл к ведру.
Свежую армию привезли пятнадцатого.
Эшелонами. На станцию к северу. Рота пришла туда к выгрузке: тысячи людей в новых полушубках, в новых валенках, в белых маскхалатах. Молодые. Большие. Говорили с сибирским «чё». Смотрели на степь, на снег, на небо, как смотрят люди, которые только что приехали и ещё не поняли, куда.
Как те, в излучине. В июле. «Откуда драпаете, славяне?»
Эти не спрашивали. Эти спрашивали другое.
– Далеко до немца, браток?
– Вёрст двести.
– Двести? – Сержант, рыжий, с обмороженным уже носом, посмотрел на Кольку. – А нам сказали, пешком.
– Пешком, – сказал Колька.
Армия пошла на юг пешком. Двести вёрст. По голой степи. По снегу. Машин на всех не было. Не было и на десятую часть. Машины везли пушки, снаряды, кухни. Людей везли, кого могли.
Рота возила.
Двадцать пять человек в кузов ЗИСа. Тридцать, если стоя. Отвёз на двадцать вёрст вперёд, высадил, пошёл назад за следующими. Подобрал отставших. Тех, кто сел на обочину и не встаёт. Тех, кто стёр ноги в новых валенках. Тех, кто просто упал. Высадил впереди. Назад.
Колька не считал рейсы. Лукич считал. Колька слышал, как он считает вечером у кухни. Шёпотом. Губами. Двести. Триста. Человек. Тысяча.
Захар ходил с фанерой. В щель Колька видел полосу дороги и людей на ней. Колонны. Белые. Бесконечные. Шли, наклонившись вперёд, против ветра. Молча. С винтовками, с пулемётами на плечах, с плитами миномётов на спинах. Шли и шли.
На второй день пошёл снег.
На третий день пришёл буран.
Буран Колька знал по той жизни. На ралли. В Монголии, в мае, когда снег пошёл посреди пустыни, и вся колонна встала на сутки, и они сидели в кабинах и пили чай из термосов, и навигатор, Серёга, рассказывал анекдоты, и было весело.
Здесь было не весело.
Ветер шёл с востока, сбоку. Снег шёл не сверху. Он шёл сбоку, параллельно земле, сплошной стеной, и в нём не было ничего. Ни неба. Ни земли. Ни дороги. Колька смотрел в щель и видел белое. Сплошное белое. Бегущее слева направо.
Он снял фанеру. Стало хуже. Снег бил в лицо, в глаза, в рот. Он поставил фанеру обратно.
Лукич шёл впереди Захара. Пешком. С фонарём.
Колька не просил. Лукич сам вылез из кузова, когда Захар встал в третий раз, взял «летучую мышь» и пошёл. Шёл в двух саженях перед радиатором, в свете фар, которые теперь можно было включать, потому что никакой самолёт в такое не полетит. Маленький. Круглый. В ушанке, завязанной под подбородком. С фонарём в поднятой руке. И Колька ехал за фонарём.
Фонарь качался. Пропадал. Появлялся. Колька ехал на него.
За Захаром шла рота. За ротой шла армия. Колька не видел ни роты, ни армии. Видел фонарь.
Через час Лукич остановился. Повернулся. Подошёл к кабине. Лицо у него было белое, всё, от бровей до подбородка, как в муке.
– Дороги нет, – сказал Лукич. – Кончилась. Замело.
– Вешки?
– Нет вешек. Кончились.
Колька вылез. Встал рядом. Смотрел в белое.
Где-то впереди было то, куда надо. Река. Хутора. Немцы. Где-то сзади шла армия. Двести вёрст пешком, в новых валенках. И всё, что было между, было белое.
Колька постоял. Потом присел. Снял варежку. Положил ладонь на снег.
Снег под ладонью был разный. Сверху рыхлый, свежий. А под ним, на вершок глубже, твёрдый. Укатанный. Колёсами. Дорога была. Её просто замело.
Колька пошёл вперёд. Шаг. Присел. Ладонь в снег. Твёрдо. Ещё шаг. Ладонь. Твёрдо. Ещё. Ладонь. Рыхло.
Он вернулся на шаг. Сдвинулся влево. Ладонь. Твёрдо.
– Свети сюда, Лукич.
Лукич светил.
Так они шли час. Колька впереди, на корточках, ладонью по снегу. Лукич с фонарём над ним. Захар сзади, на первой, Стёпка за рулём. Стёпка сам попросился. Колька подумал и пустил. На первой передаче, по прямой, за фонарём, ничего хитрого. Стёпка вёл. Двойной выжим, папкина наука. Захар его слушался.
Рука у Кольки через полчаса перестала чувствовать снег. Он поменял руку. Потом обе перестали.
Потом впереди, в белом, показалось тёмное. Вешка. Палка с пучком соломы наверху.
Дорога.
Колька встал. Разогнулся. Спина не разгибалась. Он постоял, согнувшись, посмотрел на вешку. Лукич подошёл. Посветил на вешку. Посветил на Кольку.
– Это ты как, Батя? – спросил он. – Ладонью?
– Ладонью.
– Это тебя тоже в МТС учили?
– Нет, – сказал Колька. – Это меня Митяй учил. «Дорога, она под ногами. Её ногами слушать надо». Он ногами. Я рукой.
Лукич подумал.
– Ну, – сказал он. – Раз Митяй, тогда ладно.
Захар встал на рассвете. Не сломался. Встал.
Снег намело выше колёс. Выше ступиц. Захар упёрся радиатором в сугроб, который ещё вчера был ровным полем, и дальше не пошёл. Колька откапывал лопатой. Стёпка откапывал руками. Двадцать сибиряков из кузова откапывали чем было. Захар проходил десять саженей и снова упирался.
Сзади стояла рота. Тоже в снегу. Хата Кравчука сидела по раму. Петькин «Блиц», последний немец роты, сидел по кабину. Петька откапывал и ругался. Без мата. Колька слышал, как Петька подбирает слова. Изобретательно. Почти как Рудаков.
Армия шла мимо. Пешком. По снегу. По пояс. Шла и смотрела на машины в сугробах. Без злости. Как на сломанные телеги.
– Ничё, – сказал рыжий сержант, проходя мимо Захара. – Ничё, браток. Мы так дойдём. Ногами. А вы нас догоняйте.
Он ушёл в буран.
К обеду ветер стих. Снег лёг. Степь стала белая, плоская, гладкая, как простыня. И по этой простыне, сколько видно, на юг шла армия. Чёрными точками. Цепочками. Пешком.
Машины роты стояли в сугробах.
К речке рота пробилась на пятые сутки. Девятнадцатого.
Речка была маленькая. Узкая. Подо льдом. С крутым северным берегом и пологим южным. Колька не знал, как она называется. Потом узнал. Мышкова. Название было смешное, домашнее, как у кошки. А за ней, в трёх-четырёх верстах, на юге, гремело.
Немцы пришли к речке раньше. Не все. Передовые. Танки. Встали на том берегу. Наши встали на этом. Свежая армия дошла пешком, двести вёрст, и сразу легла на снег, на высокий берег, и окопалась. В мёрзлую землю. Сапёрными лопатками.
Рота возила к ним патроны.
От станции, вернее, от того места, куда уже доходили поезда, вёрст сорок по степи. Туда пустыми, назад гружёными. Двое суток без сна. Колька спал за рулём, на стоянках, по десять минут, и просыпался от того, что Стёпка трогает его за плечо: «Батя. Поехали».
На пятый день к речке Бельский поехал сам.
С ротой. В кабине Хаты, справа от Кравчука. Колька не понял, зачем. Бельский сказал: посмотреть, где разгружать. Колька посмотрел на Бельского и понял, что Бельский врёт. Бельский хотел посмотреть, как это. Где рота разгружает. Где люди ложатся на снег. Он месяц сидел в штабах, выбивал горючее, выбивал резину, выбивал фанеру. Устал он от этого больше, чем от бомбёжек.
Разгружали в балке у речки. В полуверсте от берега. Ближе было нельзя: открыто, немец бьёт по всему, что движется.
Пехотный капитан встретил их в балке. Без шапки, голова перевязана, бинт поверх бинта.
– Патроны, – сказал он. – Слава богу. Слава богу, патроны. – Он посмотрел на машины. – А гранаты?
– Есть.
– Слава богу. – Капитан повернулся, показал рукой на запад. Вдоль речки. – Там у меня взвод. На отшибе. В балочке у самой воды. Их вчера отрезали. Немец с танками прошёл между нами и ими, по льду, и встал. Взвод держится. Патронов нет. Утром стреляли. Сейчас не стреляют. Или кончились. Или…
Он не договорил.
– Сколько до них? – спросил Колька.
– Версты две. По берегу. Но по берегу нельзя, там его танки. Видят всё. Можно балками, в обход. Вёрст пять. Но балки замело. По пояс. Машина не пройдёт. Мои ходили ночью, двое. Не вернулись.
Колька посмотрел на запад. Степь. Белая. Балки, засыпанные снегом, угадывались по теням.
Машина не пройдёт.
Он обернулся.
Сзади, в конце колонны, за кухней, стоял Учёт.
Учёт не пошёл.
Колька навьючил на него четыре ящика патронов и два ящика гранат. Кравчуковы вьюки. Учёт стоял, пока вьючили, жевал, смотрел вдаль. Колька взял верёвку и потянул.
Учёт не пошёл.
Колька потянул сильнее. Учёт повернул голову. Посмотрел на Кольку сверху. Пожевал.
– Не пойдёт, – сказал Лукич. – Он без Степана не ходит.
– Степан не пойдёт.
– Тогда и он не пойдёт.
Стёпка стоял у Захара. Смотрел на Кольку. Не просил. Просто смотрел.
Колька посмотрел на него. На ключ в кулаке. На ватник поверх Лукичовой гимнастёрки. На уши, которые торчали из-под ушанки. Пятнадцать лет. Сапоги, набитые газетой.
– Нет, – сказал Колька.
– Батя, – сказал Стёпка. – Он без меня не пойдёт.
– Знаю.
– А там патронов нет.
– Знаю.
Стёпка молчал. Ждал.
Бельский подошёл. Встал рядом. Посмотрел на Стёпку. На верблюда. На Кольку.
– Бирюков, – сказал он тихо. – Он не пойдёт без мальчика. Мальчик не пойдёт без вас. Вы пойдёте?
– Пойду.
– С мальчиком?
Колька не ответил.
Бельский потёр бровь. Посмотрел на запад. На балки.
– Я не приказываю, – сказал он. – И не запрещаю. Я тут ничего не… – Он остановился. Не договорил. Сам услышал, что сейчас скажет, и не сказал. – Решайте сами, Бирюков. Это ваш человек.
Колька посмотрел на Стёпку.
– Держишься за меня, – сказал он. – Всё время. Где я, там ты. Лягу – ложишься. Встану – встаёшь. Скажу назад – идёшь назад. С ним или без него.
– Без него не пойду.
– Скажу назад – идёшь назад.
Стёпка смотрел на него. Потом кивнул.
– Иду назад, – сказал он.
Равиль подошёл с винтовкой.
– Я с вами, – сказал он.
– Мотовзвод.
– Мотовзвод в снегу стоит, Батя. Мотоцикл по такому снегу не король. Мотоцикл по такому снегу дурак. – Равиль повесил винтовку на плечо. – Я пешком тоже умею.
Учёт шёл по балкам, как по дороге.
Колька шёл впереди. Проваливался по пояс. Выбирался. Проваливался. За ним шёл Стёпка, в его следу, держась за ремень Колькиного вещмешка. За Стёпкой на верёвке шёл Учёт.
Учёт не проваливался.
Ноги у него были широкие, плоские, мягкие. Он ставил их на снег и не тонул. Не до конца. Тонул по колено там, где Колька тонул по пояс. Шёл мягко, широко, не спеша. Переваливаясь. С шестью ящиками на боках. Жевал.
Через полверсты Колька понял, что надо иначе.
– Стёпка. Пусти его вперёд.
Стёпка пустил. Учёт пошёл вперёд, мимо Кольки. Шёл, прокладывая тропу. Широкую. Утоптанную его ногами. Колька шёл за ним по тропе. Проваливался по колено. Не по пояс.
Равиль шёл последним. Оглядывался.
– Батя, – сказал он через версту. Тихо. – Это ж он нас ведёт.
– Он.
– Двести вёрст за кухней пешком. Теперь нас. – Равиль покачал головой. – Его бы в мотовзвод. Он бы там всех обогнал.
Над балкой иногда пролетало. Высоко. Мины, снаряды. Шли через, на нашу сторону, на высокий берег. Балка была глубокая, и сверху её не видно. Учёт на взрывы не оборачивался. Стёпка оборачивался. Потом перестал.
На третьей версте балка вышла к речке. Колька лёг на краю. Посмотрел.
Речка. Лёд, белый. Высокий берег, наш. Метрах в двухстах ниже по течению, у самой воды, маленькая балочка. Вход в неё был виден. Чёрные пятна на снегу у входа. Воронки. И тёмные бугорки.
А между Колькой и балочкой, на льду, у того берега, стояли два танка. Немецких. Серые. С белыми разводами. Стояли и молчали.
От балочки донёсся выстрел. Один. Винтовочный.
Живы.
– Как пройдём? – шёпотом спросил Равиль.
Колька смотрел на танки. Танки смотрели вдоль речки. На восток. На наш высокий берег. Туда, где была рота, где был капитан с перевязанной головой. На запад, сюда, они не смотрели. Здесь ничего не было. Здесь была пустая балка.
– По нашему берегу, – сказал Колька. – Под обрывом. У самого льда. Их башни отсюда обрыв не берут. Мёртвая зона. Двести метров.
– А если повернут?
– Если повернут, ляжем.
– А Учёт?
Колька посмотрел на Учёта. Учёт стоял в балке, огромный, бурый, в инее. Жевал.
– Учёт ляжет, – сказал Стёпка. – Он умеет. Он сам ложится. Когда надо.
Под обрывом шли быстро. Колька впереди, пригнувшись. Стёпка. Учёт. Равиль.
Учёт шёл молча. Снег под обрывом был утоптан ветром, твёрдый. Колька слышал, как Учёт ступает. Мягко. Глухо. Как будто ничего.
На середине пути от танка ударил пулемёт.
Не по ним. Колька понял сразу. По балочке. По взводу. Короткая очередь, длинная. Из балочки в ответ одиночный. Ещё один.
Танки их не видели.
До балочки оставалось пятьдесят метров. Тридцать. Колька видел вход. Видел каску за бруствером из снега. Видел ствол, который повернулся к ним.
– Свои! – крикнул Колька. Не громко. Хрипло. – Свои! Патроны!
Ствол замер.
Они ввалились в балочку. Колька, Стёпка, Учёт, Равиль.
В балочке было одиннадцать человек. Колька посчитал сразу, не думая. Семь сидели у бруствера, с винтовками. Четверо лежали в глубине, на шинелях. Раненые. Или нет. Командовал сержант. Немолодой, с чёрной бородой в инее. Он смотрел на верблюда.
Все смотрели на верблюда.
– Это… – сказал сержант. – Это чего?
– Патроны, – сказал Колька. – И гранаты. Снимайте.
Сержант смотрел на Учёта. Учёт смотрел на сержанта. Сверху. Пожевал.
– Ну, тогда здравствуй, – сказал сержант Учёту. Серьёзно.
И полез снимать ящики.
Немцы пошли через полчаса.
Пехота. С того берега, по льду, под прикрытием танков. Человек тридцать. Белые халаты на белом льду. Цепью. Короткими перебежками.
Взвод стрелял. Теперь было чем. Сержант с бородой лежал у бруствера и бил из винтовки, спокойно, с выдохом. Колька лёг рядом. С Мухинской трёхлинейкой. Лёг на цель. Раз. Два.
У взвода был ДП. Один. Лежал у бруствера. Пулемётчик лежал рядом с ним. Убитый. Утром.
Колька подполз к ДП. Взял. Отвёл затвор.
Затвор не пошёл. Шёл туго, как по клею. Колька понял. Смазка. Летняя, густая, на морозе встала, как сало. Пулемётчик утром стрелял, пока тёплый был. Потом остыл. Потом его убили. Потом пулемёт замёрз.
– Не стреляет он, – сказал сержант, не оборачиваясь. – С утра не стреляет. Мы его грели. Не стреляет.
Колька достал нож. Перочинный. Из-под Дуськиного сиденья. Вынул затвор. Скоблил ножом. Смазку. Белую, твёрдую, как воск. Со всех трущихся. Тряпкой. Своей портянкой, другой не было, снял валенок, размотал. Насухо. Насухо надо. На морозе лучше сухой, чем густой. Это он знал. Это он знал из той жизни, из Монголии, из зимних этапов. Ружейное масло зимнее, жидкое, если есть. Нету. Значит, сухой.
Собрал. Отвёл затвор. Пошёл. Легко.
Вставил диск. Положил ДП на бруствер.
Немцы были на середине реки.
Колька лёг на пулемёт. Короткими. По три. По цепи. Белые халаты падали на белый лёд. Залегали. Стреляли с земли. Колька бил. Взвод бил. Равиль бил с другого края, из винтовки, быстро, как с мотоцикла.
Цепь остановилась.
Танк на льду развернул башню.
– Ложись! – заорал Колька.
Он обернулся. Стёпка лежал в глубине балочки. За Учётом. Учёт лежал. Сам. Подогнув ноги, как все верблюды ложатся, поджав колени, огромный, бурый, как стена. Стёпка лежал за ним, прижавшись к боку. Держал верёвку. Смотрел на Кольку поверх горба.
Танк выстрелил. Снаряд ударил в край балочки, в бруствер, левее. Снег, земля, лёд. Кто-то закричал.
Учёт не встал. Повернул голову. Посмотрел туда, куда упал снаряд. Пожевал.
Танк выстрелил ещё. Мимо. Выше.
А потом сзади, с высокого берега, с нашей стороны, ударила пушка. Одна. Потом вторая. Колька не видел, откуда. Где-то на берегу, за спиной, кто-то увидел танки на льду. Увидел, что они развернули башни, и бьют по балочке, и стоят боком.
Первый танк задымил.
Второй дал задний ход. Пошёл к тому берегу. По льду. Лёд под ним хрустнул. Танк пошёл дальше. Лёд хрустнул сильнее.
Танк провалился задом. Медленно. Задрал ствол в небо. Встал так. Наполовину в воде.
Немецкая пехота на льду встала и побежала назад.
Сержант с бородой опустил винтовку. Посмотрел на Кольку. На ДП.
– Ты его как? – спросил он.
– Насухо.
Сержант подумал.
– Насухо, – повторил он. – Надо запомнить.
Назад шли в сумерках. С двумя ранеными. Одного, лёгкого, в ногу, вёл Равиль. Второго, тяжёлого, в грудь, везли на Учёте. Привязали к седловине между горбами, к вьючным ремням. Учёт шёл и не жаловался. Стёпка шёл рядом и держал раненого за руку, чтобы не сползал.
Взвод остался. С патронами. С гранатами. С ДП, который стрелял.
Сержант с бородой проводил их до выхода из балочки.
– Передай капитану, – сказал он. – Держимся. До утра. До сколько надо.
– Передам.
Сержант посмотрел на Учёта. Потом на Стёпку.
– Сынок, – сказал он. – Это твой?
– Мой, – сказал Стёпка. – Он ротный. Но он мой.
– Ну, – сказал сержант. – Береги. Он у тебя геройский. Я таких не видал.
Стёпка ничего не сказал. Только угол рта дёрнулся. Почти улыбка.
В роте было плохо.
Колька понял это за версту. По тому, как стояли машины. Не в балке, где разгружались. Выше. На склоне. Две горели. Остальные стояли косо, брошенные, с открытыми дверцами.
Танки прошли по краю балки. Днём. Пока Колька был у речки. Три танка, с того берега, в обход, и вышли к балке, где разгружали. Ударили по машинам. Пехота отбила. Пушки отбили. Танки ушли.
Две машины сгорели. Полуторка и ЗИС. Шофёров вытащили. Один обгорел. Второй цел.
И ещё.
Колька увидел Лукича. Лукич сидел на снегу, у Хаты. Без ушанки. Просто сидел. Смотрел на что-то рядом с собой.
Рядом с ним на брезенте лежал Бельский.
Бельский был живой.
Колька упал рядом на колени. Бельский лежал на спине. Без очков. Лицо серое. Правый рукав полушубка разрезан, рука перетянута, перевязана, бинт насквозь красный. Грудь тоже перевязана. Поверх гимнастёрки. Полушубок распахнут.
Санитар стоял рядом. Сказал Кольке тихо:
– Рука. Кость. В грудь осколок. Не знаю. Машину ждём.
Бельский открыл глаза.
Посмотрел вверх. В небо. Серое, сумеречное. Без очков он смотрел, как все близорукие, широко, беспомощно. Потом повернул голову. Увидел Кольку. Не увидел. Угадал.
– Бирюков?
– Я.
– Взвод?
– Живой. С патронами.
– Хорошо, – сказал Бельский. – Это хорошо. Мальчик?
– Живой.
– Верблюд?
– Живой.
Бельский закрыл глаза. Открыл.
– Я на машины смотрел, – сказал он. – Танки шли. А я на машины смотрел. Думал, Хату надо отогнать. Она деревянная. Загорится. Побежал к Хате. Глупо. – Он помолчал. Дышал коротко. – Технолог. Всю жизнь машины. Вот и…
– Молчите, товарищ старший лейтенант.
– Не буду молчать, – сказал Бельский. – Некогда молчать. Бирюков. Слушайте.
Колька наклонился.
– Рота ваша, – сказал Бельский. – Не по бумаге. По бумаге Шмаков. Потом пришлют кого-нибудь. Но рота ваша. С октября. С лета. Я давно знаю.
– Товарищ…
– Слушайте, – повторил Бельский. Левой рукой нашёл Колькину руку. Сжал. Слабо. – Считать будете. Людей. Придётся. Я говорил вам. На Осколе. Нельзя, а приходится. Это хуже всего. – Он перевёл дыхание. – Считайте по одному. Не ротой. По одному. Генка. Васька. По одному. Тогда можно.
– По одному.
– И Захара… – Бельский улыбнулся. Слабо, краем рта. – Захара не перекрашивайте. Серый. Пусть. Она по серому пишет. Я видел.
Колька молчал.
Бельский отпустил его руку. Полез левой рукой к планшету. Планшет лежал рядом, на брезенте, расстёгнутый. Он нашарил в нём что-то. Сложенный лист. Протянул Кольке.
Колька взял. Развернул.
Чертёж. Карандашом, тонко, аккуратно, рукой Бельского. Воздухоочиститель. Двойной. С циклоном. Стрелки, размеры, пометки мелким почерком.
– Обещал, – сказал Бельский. – Если встанем на Волге. После войны. – Он закрыл глаза. – Встали. Это аванс. Остальное после войны. На заводе. Если завод…
Он не договорил.
– Будет завод, – сказал Колька.
– Знаете?
– Знаю.
Бельский открыл глаза. Посмотрел на него. Близоруко. Широко.
– Опять знаете, – сказал он. – Хорошо. Вот это хорошо.
Подошла санитарная полуторка. Бельского подняли. Положили на носилки. Колька нёс. Лукич нёс с другой стороны. Задвинули в кузов.
Колька нашёл на снегу очки. Стариковские. В железной оправе. Одно стекло треснутое, с августа. Второе теперь тоже треснуло. Он отдал их санитару.
– Его, – сказал он. – Он без них не видит.
Санитар сунул очки Бельскому в карман гимнастёрки.
Полуторка ушла. На север. По тёмной степи, без фар, медленно.
Колька стоял и смотрел. Чертёж был у него в руке. Он сложил его. По сгибу. Положил в нагрудный карман. К письму матери. К Шуркиному письму. К сухарю Вали.
Карман был полный.
Лукич стал командиром в тот же вечер.
Пришёл связной из батальона. Молодой, замёрзший. С бумагой. Спросил старшего. Рота посмотрела на Лукича.
– Я? – спросил Лукич.
– Вы старшина, – сказал связной. – Вы старший.
Лукич посмотрел на бумагу. На связного. На Кольку.
– Я старшина, – сказал Лукич. – Я не командир. Командир – это который пишет. Который в штаб ходит. Который карту понимает. А я считаю. Я по хозяйству.
– Распишитесь, – сказал связной. – Что приняли.
Лукич взял карандаш. Стёпкин. Колька отдал. Расписался. Криво. Медленно. Как Агафье отвечал. Отдал бумагу.
Связной ушёл.
Лукич сел у кухни. Положил руки на колени. Посмотрел на них.
– Батя, – сказал он. – Ты знаешь, чего я сейчас подписал?
– Что роту принял.
– Что роту принял, – повторил Лукич. – Сорок человек. Девять машин. Кухню. Верблюда. – Он покачал головой. – Верблюда, Батя. Я верблюда принял. Под роспись.
Он посидел.
– Ты вот что, – сказал он. – Ты веди. Как вёл. Я при имуществе буду. И подписывать. А вести ты будешь. Договорились?
– Договорились.
– И мне не говори, куда едем, – сказал Лукич. – Я всё равно не пойму. Ты просто едь. А я буду считать.
Почта пришла ночью. С той же санитарной полуторкой, которая вернулась из санбата за новыми ранеными. Шофёр привёз мешок. Бросил у кухни.
Лукич разбирал письма у огня. Медленно. Читал фамилии. Тем, кто был, отдавал. Тех, кого не было, откладывал. Отдельно. В другую стопку.
– Бирюков, – сказал Лукич.
Колька взял.
Конверт. Настоящий, не треугольник. Плотный, синий, довоенный. Адрес красивым почерком, с завитками, чернилами. Полевая почта. Бирюкову Н. А.
Обратный адрес: Ланская Н.
Колька сел на подножку Захара. Открыл. Лукич подвинул «летучую мышь».
Письмо было на двух листах. С обеих сторон. Почерком с завитками.
Колька читал.
Нина писала, что объехала шесть госпиталей. Что в Саратове снег и трамваи, и что бригада выступала в госпитале на Московской, в бывшей гимназии. Что знакомая военврач со Сретенки нашла. Что в госпитале на Московской, во втором отделении, лежала с августа по ноябрь сержант Лаптева Валентина. Ранение бедра. Ногу спасли. Хромает. Говорит, пройдёт. Выписана в часть в ноябре. В дорожно-эксплуатационный батальон, обратно, сама просилась. Куда-то на Дон. Нина её застала. В последний день перед выпиской.
'Я ей всё рассказала, Николай. Про шлем, про концерт, про то, как Вы сказали «не знаю». Она на меня ругалась. Что я ей про Вас рассказываю, а она и так знает. Потом ушла в коридор. Потом вернулась и спросила, какой Вы были. Я сказала: такой же. Она сказала: дурак, значит. Я сказала: да. И она засмеялась.
Мел у неё. Я видела. В кармане гимнастёрки, она его на подоконник выложила, когда переодевалась. Маленький, весь стёрся. Она сказала, это не её, это для дела.
Теперь Вы знаете. Теперь я больше не думаю. Теперь опять Вы.
Ваша Н. Л.
p.s. Фёдор Кузьмич кланяется. Заплата держит'.
Колька дочитал. Положил листы на колено. Сидел.
Лукич смотрел на него от огня. Не спрашивал.
– Жива, – сказал Колька.
Лукич кивнул. Как будто так и знал.
– На Дону, – сказал Колька. – Где-то на Дону. Хромает.
– Хромает, – сказал Лукич. – Это ничего. Я тоже хромаю. Это даже хорошо. Значит, бегать от тебя не будет.
Он посмотрел на огонь. На письма в другой стопке. Отложенные.
– Одно убыло, – сказал Лукич. – Одно прибыло. В один день. Это, Батя, не по-людски. Так нельзя. Так человека пополам рвёт.
– Рвёт.
– Ну, – сказал Лукич. – Ничего. Сошьём.
Колька не спал.
Он вышел из-под брезента, где спала рота. Пошёл к машинам. Девять. Захар с фанерой. Хата. Петькин последний «Блиц». Шесть других.
У Захара, с подветренной стороны, лежал Учёт. Подогнув ноги. Огромный, бурый, в инее. Стёпка спал у него под боком. В румынском брезенте. Голова на шерсти, между передними ногами и горбом. Учёт не спал. Жевал. Смотрел в степь.
Колька постоял над ними.
Учёт посмотрел на него. Медленно повернул голову. Посмотрел снизу вверх. Пожевал. Отвернулся.
Колька достал из кармана письмо. Не Нинино. Чертёж. Развернул. При свете луны, которая вышла после бурана, линии были видны. Тонкие. Ровные. Циклон. Стрелки. Внизу, в углу, мелко: «С. Б. 1939. Испр. 1942, июль».
Июль. В степи. В пыли. Когда Колька выскребал воздухоочиститель щепкой. Бельский сидел на подножке и чертил. И сказал: подарю после войны, если встанем.
Встали.
Колька сложил чертёж. Положил обратно.
На юге, за речкой, гремело. Меньше, чем днём. Реже.
Потом, к утру, загремело по-другому. Не с юга. С севера. Из-за спины. Много. Как тогда, девятнадцатого ноября, в тумане.
Стёпка проснулся. Поднял голову от Учёта.
– Батя. Это наши?
– Наши.
– Опять туда?
– Опять туда, – сказал Колька.
Было двадцать четвёртое декабря.




























