Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
Бельский поправил очки.
– Я ничего не вижу, – сказал он. – У меня очки разбиты. Мальчика не вижу.
И пошёл к своему ЗИСу.
Два дня рота возила раненых к переправам. С севера, от завода. С запада, с окраин. Из города.
Стёпка ездил с Колькой. Сидел в кабине Захара, между Колькой и Кравчуком, в Лукичовой гимнастёрке до колен, в сапогах на четыре размера больше, которые Лукич нашёл неизвестно где и набил газетой. Ключ держал на коленях. Не выпускал.
Он молчал. Смотрел в окно. На город. Узнавал улицы. Губы шевелились: это школа, это баня, это клуб. Клуба не было. Бани не было. Школа стояла, без крыши.
На второй день Колька заметил, что Стёпка смотрит не в окно. На руки. На Колькины. На руль, на рычаг, на педали. Смотрит, как Колька переключает. Как выжимает сцепление. Как перегазовывает. С паузой.
– Ты чего? – спросил Колька.
– Ничего, – сказал Стёпка. – Папка так же делает. На тракторе. Двойной выжим.
– Двойной выжим, – сказал Колька. – Правильно.
– Он меня учил, – сказал Стёпка. – На тракторе. На заводском дворе. Я один раз сам ехал. По прямой.
– Ещё поедешь.
Стёпка посмотрел на него.
– На этом?
– На этом.
Стёпка посмотрел на руль. На ключ у себя на коленях. Потом отвернулся к окну. И Колька увидел, как у него дрожит подбородок. Один раз. Сильно.
Потом перестал.
Двадцать пятого вечером на Захара упала стена.
Не на Захара. Рядом. На ЗИС Бородина, который шёл вторым. Бородин вёз раненых по улице у вокзала, и стена дома, горевшего с двадцать третьего, рухнула на улицу. Целиком. Колька видел в зеркале, как она пошла. Медленно. Как будто думала.
ЗИС накрыло наполовину. Кабину. Кузов остался.
Бородина вытащили через час. Живого. С переломанными ногами. Раненых из кузова вытащили раньше. Все живые, кроме одного, который и так был тяжёлый.
Бородин лежал на носилках у Захара. Тихий мужик из-под Коломны. Ничего не говорил. Смотрел на Кольку. Потом сказал:
– Машину жалко. Равилева. Он её мне доверил.
Равиль стоял рядом. Наклонился к нему.
– Ничего, – сказал Равиль. – Ты мне её вернёшь. После войны. В Казани.
– Как я её верну? Её ж стеной.
– Другую вернёшь, – сказал Равиль. – Я не жадный.
Бородина увезли на пароходе. С ранеными. На тот берег.
В ту же ночь пришёл приказ.
Роту переправляют на левый берег. Работать на переправах. Возить к реке то, что повезут на этот берег, в город. Снаряды, патроны, хлеб. Город будут держать.
Переправлялись на пароме, ночью, у центральной пристани.
Колька въехал на паром последним. С Захаром. Рота ушла раньше, на других рейсах. Паром был старый, деревянный, на барже, буксир тянул его на тросе. На пароме стояли Захар, полуторка с ранеными и пушка без передка, которую кто-то бросил на пристани.
Стёпка стоял у борта. Рядом Лукич. Рядом Колька.
Паром отошёл.
Колька смотрел назад.
Город горел. Весь. От Тракторного до юга, вёрст на сорок вдоль реки. Огонь стоял над ним стеной. Красной. Тени домов в огне, чёрные, без крыш. Трубы заводов. Элеватор на юге, огромный, тёмный. И высота над городом, рыжая, с двумя баками. Баки было видно на фоне огня. Два круглых чёрных силуэта.
Волга внизу была красная. Огонь отражался в ней от края до края. Где-то на воде ещё горела нефть, пятнами, островами. Паром шёл между ними.
Стёпка смотрел на город. Молча. Держал ключ.
Над городом снова загудело. Далеко, высоко. Самолёты. Ночные. Бомбы падали в огонь. Огонь вздрагивал.
Лукич стоял у борта. Снял пилотку.
– Это что ж, – сказал он. – Это ж всё. Это ж весь город.
Колька смотрел.
Он думал про женщину с машинкой «Зингер». Про детей на верёвке. Про ноги в домашних тапках. Про девчонок-зенитчиц на бугре, которые опустили стволы. Про рабочих в кепках в люках. Про автобазу у оврага. Про женщину-механика, которая спросила: немец придёт?
Пришёл.
– Тут и встанем, – сказал Колька.
Лукич повернул голову.
Стёпка повернул голову.
– Тут, – сказал Колька. – Дальше не пойдём. Тут встанем.
Лукич смотрел на него. Потом на горящий город. Потом опять на него. Колька ждал: сейчас спросит. «Опять знаешь?»
Лукич не спросил.
– Тут, – сказал Лукич. – Ну, значит, тут.
И надел пилотку.
Стёпка смотрел на Кольку.
– Чего встанем? – спросил он. – Кто?
– Все, – сказал Колька.
– А откуда вы знаете?
Лукич положил ему руку на плечо. Тяжёлую. Широкую.
– Он знает, Степан, – сказал Лукич. – Ты не спрашивай. Он у нас такой. Контуженный.
Стёпка посмотрел на Лукича. На Кольку. На город.
– А папка? – спросил он.
Колька не ответил сразу.
– Папка там, – сказал он. – На заводе. Завод стоит.
– Стоит, – сказал Стёпка. – Я видел.
– Значит, и папка стоит.
Стёпка повернулся к городу. Держал ключ. Смотрел, как горит его улица, его школа, его завод, его город. Не плакал.
Паром шёл через Волгу. Медленно. Буксир тянул. Огонь отражался в воде. Сзади, на том берегу, бомбы падали в огонь.
Впереди был левый берег. Тёмный. Лес. Песок. Ни одного огня.
Колька стоял у борта и не оборачивался больше.
Глава 12
Левый берег был другой страной.
Колька понял это в первое же утро. Проснулся под Захаром, вылез, огляделся и не узнал ничего.
Леса. После трёх месяцев степи, после пыли и полыни, после горизонта без единого дерева, вокруг стоял лес. Настоящий. Дубы, старые, в три обхвата. Осокори, высокие, с белыми стволами, с листьями, которые шелестели от любого ветра. Вербы над водой. Тальник по пескам. Ежевика. Под ногами не пыль, а песок, белый, сыпучий, и прелые листья, и тень.
И вода. Везде. Протоки, ерики, старицы, озёра. Пойма между Волгой и Ахтубой была как губка. Вёрст двадцать в ширину, и вся в воде. Вода стояла в низинах, текла по протокам, блестела между деревьями. Над водой висели комары. Над комарами стрекозы.
Через Волгу, на том берегу, на правом, на горе, стоял дым.
Его было видно отсюда всегда. Утром, днём, вечером. Дым над городом. Чёрный, серый, рыжий. Иногда сквозь дым проступали коробки домов, трубы, элеватор на юге. Иногда ничего не проступало. Только дым. И звук. Ровный, непрерывный, тяжёлый. Как будто там, за рекой, работала огромная машина и никак не могла заглохнуть.
Колька это уже говорил себе. На Осколе. На Дону. Здесь машина была больше.
Возили ночью.
Днём по левому берегу били из-за Волги. Немцы сидели на высотах, на правом берегу, и видели всю пойму, как на ладони. Любую машину. Любую пыль. Днём машины стояли в лесу, под деревьями, накрытые ветками. Люди спали.
Ночью ехали.
Склады были в лесу, в глубине, у железной дороги. Переправы были у Волги. Между ними вёрст пятнадцать по пойме. По песку. По гатям. Через протоки по мостикам из брёвен. Без фар.
Без фар Колька ездил и раньше. Под Москвой, зимой, по снегу. Снег светится. Здесь песок тоже светился, белый, но лес над ним был чёрный, и дорога пропадала под деревьями совсем. Колька ехал по звёздам, когда видел звёзды. По силуэтам деревьев. По памяти. В первую неделю он прошёл каждую дорогу днём, пешком, и запомнил. Каждый поворот. Каждое дерево. Каждую яму.
Потом показывал другим. По одному. Как в степи. Петьку. Ваську. Стёпку.
Стёпку не надо было показывать. Стёпка ездил с ним в кабине, каждую ночь, в Лукичовой гимнастёрке, перешитой поваром, и запоминал сам. Колька однажды сбился, на развилке у трёх дубов, свернул не туда. Стёпка сказал тихо:
– Левее. Там дуб с дуплом. Мы мимо дупла ехали.
Колька свернул левее. Был дуб с дуплом.
– Ты как запомнил?
– Не знаю, – сказал Стёпка. – Запомнил.
Ключ на семнадцать лежал у него на коленях. Всегда.
Песок был хуже грязи.
Грязь под Гжатском держала хоть как-то. Брёвна лежали, колёса шли. Песок не держал ничего. ЗИС с полным кузовом садился в него по ступицы на первом же сыпучем месте и стоял. Колёса крутились, песок летел струями. Машина закапывалась сама. Глубже. Ещё глубже. До рамы.
Рота стояла в песке каждую ночь. Толкали. Подкапывали. Тянули тросом.
Колька думал неделю. Потом вспомнил.
Не здесь. Там. В той жизни. Пустыня. Этап. Дюны. Штурман кричит в шлемофон: давление! Давление спускай! И механики бегут к колёсам, откручивают золотники, и воздух шипит, и колесо садится, становится плоским, широким, мягким. Как лапа у верблюда. И грузовик, который только что стоял в песке намертво, выползает. Медленно. Но выползает.
Колька подошёл к Захару, нагнулся к переднему колесу и открутил колпачок.
– Батя! – Лукич появился сразу, как будто из-под земли. – Ты чего?
– Давление спускаю.
– Зачем⁈
– Чтобы по песку шёл.
– Он же на ободе пойдёт! Ты резину порежешь! Ты знаешь, сколько резина стоит? Где я тебе резину возьму⁈
– Не на ободе, – сказал Колька. – Наполовину. Колесо мягкое станет. Широкое. Пятно больше. На песке держит.
– Какое пятно?
– Пятно, где колесо землю трогает.
Лукич смотрел на него.
– Это где ж так делали? – спросил он подозрительно.
– В пустыне.
– Опять в пустыне, – сказал Лукич. – Ты, Батя, в пустыне был, в горах был, на Волге был. Ты где только не был. Тебе двадцать с небольшим.
Колька спустил давление в шести колёсах. Наполовину. Захар осел. Колёса стали плоские, широкие, как оладьи.
Лукич ходил вокруг и страдал. Снимал пилотку.
Ночью Захар прошёл весь песок от склада до переправы. Ни разу не встал. С полным кузовом. Рота ехала за ним и стояла в песке, как всегда. А Захар шёл.
Утром Лукич сам ходил от машины к машине и спускал давление. Сам. Своими руками. Шипел золотниками.
– Наполовину, – говорил он шофёрам. – Не больше. Это я слежу. На твёрдом подкачать. Насос у меня. Резина на учёте.
Гать делали из хвороста.
Там, где песок был совсем сыпучий, на подходах к Волге, на берегу, никакое давление не помогало. Там рубили тальник. Связывали в пучки. Фашины, сказал Бельский, это называется фашины, ещё при Петре. Пучки клали поперёк дороги, плотно, один к одному. По ним шли машины. Хворост пружинил под колёсами, трещал, но держал.
Рубили днём. В лесу. Под деревьями. Вся рота. И Стёпка.
Стёпка рубил хорошо. По-мужицки. Лукич смотрел на него и одобрял. Говорил, что Степан у него лучший в роте по хворосту, после него самого.
Васька рубил рядом со Стёпкой и рассказывал.
Васька рассказывал всегда. Про Пустошку. Про Оку. Про телёнка Ваську, которого назвали в его честь. Про то, как они с Колькой в детстве лазили на мельницу и Колька упал в запруду. Колька этого не помнил. Колька слушал и кивал.
– А почему у вас зуба нет? – спросил Стёпка.
Васька остановился. Ткнул пальцем в дырку.
– Этого?
– Этого.
– А это Колька должен, – сказал Васька гордо. – По гроб жизни. Это я его разнимал. С Лёнькой Клёновым. Из-за девки. И мне Лёнька зуб выбил. Вместо Кольки. Колька мне должен.
Стёпка посмотрел на Кольку.
– Правда?
– Правда, – сказал Колька.
– А когда отдадите?
Колька не знал, что ответить. Васька засмеялся.
– А никогда, – сказал он. – Он же зуб мне не вставит. Он же не доктор. Он мне просто должен. Всю жизнь. Это хорошо, когда тебе должны. Спокойно.
Арбузы появились в начале сентября.
Лукич уехал на два дня. Куда, не сказал. Взял Петькиного Фрица, Петьку и мешок. Вернулся на третий день утром. Фриц шёл тяжело, осев на рессоры. Петька вылез из кабины, сияющий, как начищенный котелок.
Кузов был полон арбузов.
Полосатых. Огромных. Тёмно-зелёных с чёрными полосами. Лежали горой, до бортов, и пахли. Колька не думал, что арбуз пахнет. Арбуз пахнет. Свежим, сладким, огуречным.
Рота стояла вокруг Фрица и молчала.
– Это откуда? – спросил наконец Васька.
– Бахча, – сказал Лукич. Он вылез из кабины с таким лицом, какое бывает у людей, которые сделали что-то очень хорошее и знают это. – Колхоз. Вёрст сорок, за Ахтубой. Там бахчи до горизонта. Убирать некому. Мужиков нет. Бабы не успевают. Арбузы гниют.
– И чего, они отдали? – спросил Кравчук.
– Не отдали, – сказал Лукич. – Обменяли.
– На что?
– На разговор, – сказал Лукич. – По-людски. Председательша, баба, вдова. Я сел. Про погоду. Про сено. Про мужа её. Он под Ржевом. Три часа говорили. Потом в воротах: а арбузы у вас, говорю, гниют небось. Гниют, говорит. Ну, нам гнилые без надобности, говорю. А она: да что там, берите. Сколько увезёте. Только бахчу соберите. Половину нам, половину себе. – Лукич оглядел кузов. – Это наша половина. Ихнюю мы с Петькой на колхозный двор свезли.
– Это ж сколько вы собирали? – спросил Васька. Петька знал. Петька собирал.
– Двое суток, – сказал Петька за Лукича. – Без сна. Спина вот. Вот тут.
Лукич взял из кузова арбуз. Самый большой. Положил на подножку Фрица. Вынул нож. Воткнул.
Арбуз треснул сам. С хрустом. Раскрылся. Внутри он был красный. Тёмно-красный, сахарный, с чёрными семечками.
– Ешьте, – сказал Лукич. – Это не на учёте.
Рота ела арбузы месяц.
Утром арбуз. Днём арбуз. Ночью, перед рейсом, арбуз. Арбузами запивали кашу. Арбузами заедали хлеб. Солёными арбузами, которые повар засолил в бочке деда Кондрата, – Лукич скорбел, но разрешил, – закусывали. Колька не думал, что можно так много съесть арбузов. Можно.
Стёпка ел арбуз и плевал семечки.
Плевал он далеко. Колька заметил это на третий день. Мальчишка сидел на бревне у кухни, ел ломоть, и семечки вылетали у него изо рта, как пули, по одной, и летели через всю поляну, до самых кустов.
Равиль заметил тоже.
Равиль подошёл. Сел рядом. Взял ломоть. Откусил. Набрал в рот семечек.
Плюнул.
Семечка полетела. Далеко. До середины поляны.
Стёпка посмотрел на семечку. Набрал в рот. Плюнул. До кустов.
Равиль посмотрел на кусты. Набрал в рот. Надулся. Плюнул.
Семечка упала на шаг дальше середины.
– Ай, – сказал Равиль.
Рота уже собиралась вокруг. Васька. Петька. Кравчук. Повар. Колька подошёл тоже.
– Это нечестно, – сказал Равиль. – У него зубы есть все. У меня одного нет. Сбоку. Свистит.
– У меня тоже нету, – сказал Васька. – Дай я.
Васька плюнул. Семечка вылетела через дырку и упала ему на сапог.
Рота грохнула.
Стёпка смотрел на всех. Не смеялся. Потом, когда все уже смеялись, он вдруг тоже засмеялся. Тихо. Неуверенно. Как будто не знал, можно ли.
Колька услышал это и отвернулся. К Волге. К дыму над городом.
Это был первый раз за две недели.
Равиль положил руку Стёпке на голову. На стриженую макушку.
– Ты чемпион, – сказал он серьёзно. – Ты, Степан, чемпион по семечкам. Левого берега Волги. Я тебе медаль сделаю. Из крышки от консервов.
Сделал. На следующий день. Из крышки от американской тушёнки, круглой, с выдавленной звездой и надписью «Плевок». Стёпка носил её на гимнастёрке неделю. Потом спрятал в карман. К ключу.
Хлебовозку Колька увидел на дороге к Средней Ахтубе.
Фургон. Полуторка. Крытая, с деревянной будкой. На будке белой краской: «ХЛЕБ». Шла навстречу, медленно, по песку. Колька её пропустил, глядя на будку. Потом посмотрел в зеркало.
На будке сзади, на дверце, было написано мелко, краской, кривыми буквами: «Через тряпку».
Колька затормозил.
Он вылез из кабины и побежал за хлебовозкой. По песку. Хлебовозка шла медленно, и он догнал. Застучал кулаком по будке.
– Стой! Стой, говорю!
Хлебовозка встала. Из кабины высунулся шофёр. Молодой. Белобрысый. Не мальчик уже. Худой, вытянувшийся, с усиками. В пилотке на затылке.
– Чего стучишь? Чего надо?
Колька стоял и смотрел на него.
– Ефимов, – сказал он. – Ефимова спросить.
Шофёр смотрел на него.
Потом рот у него раскрылся. Широко. Потом лицо разъехалось в улыбке на всю ширину, и он вывалился из кабины на песок.
– Колька! – заорал Сенька Ефимов. – Колька! Бирюков! Живой! А я думал… Мне говорили… Колька!
Он обнимал его, тряс, хлопал по спине. Колька стоял и давал себя обнимать.
– Ты как тут? – говорил Сенька. – Ты откуда? Нас перевели! Весь хлебозавод! С печами, с тестомесами! Эшелоном! В августе! Мы тут, в лесу, за Ахтубой! Я ж каждый день тут езжу! А ты где? А Дуська где? Дуська-то где? Где Дуська?
– Сгорела, – сказал Колька. – В январе. Под Можайском.
Сенька перестал улыбаться.
– Сгорела, – повторил он.
– Патроны везла. Довезла.
Сенька постоял. Посмотрел на Захара, который стоял на дороге, серый, с брусом.
– А это?
– Захар.
– Захар, – сказал Сенька. – Как у Митяя. Его первый был Захар Иваныч. Он рассказывал. – Сенька заулыбался опять. – Митяй где? Митяй с тобой? Где Митяй?
Колька молчал.
Сенька посмотрел на него. Улыбка ушла медленно. Не сразу. Сначала из глаз. Потом изо рта.
– Колька, – сказал он.
– Прошлым летом, – сказал Колька. – Под Семлёвом. На станции. Через неделю, как ты уехал.
Сенька стоял на песке.
Потом повернулся, полез в будку. Колька слышал, как он гремит там чем-то. Вылез. В руках две буханки. Тёмные, тяжёлые, с горелой коркой. Тёплые. От них шёл пар.
– Горячий, – сказал Сенька. – С утра. Я тебе говорил. Спросите Ефимова.
– Говорил.
Сенька сунул ему обе буханки. Колька взял.
– Одну тебе, – сказал Сенька. – А вторую…
Он не договорил.
– Знаю, – сказал Колька.
– Через тряпку, – сказал Сенька. Он смотрел в песок. – Я всегда через тряпку лью. Он меня научил. Я на будке написал. Чтоб помнить. Ребята смеются. А я написал.
Он полез в кабину. Высунулся.
– Приезжай! – крикнул он. – За Ахтубой! Хлебозавод! Спросите Ефимова! Каждый день приезжай!
Хлебовозка ушла.
Колька стоял на дороге с двумя буханками. Горячими. Пар шёл в лицо.
Вторую он отнёс роте. Вечером. Резал Лукич. Каждому по ломтю. Стёпке, Ваське, Равилю, Кравчуку, всем. Лукич не знал, откуда хлеб. Колька не сказал. Сказал только, когда все уже ели:
– Это за Дмитрия Ильича.
Рота жевала. Стёпка спросил шёпотом у Васьки: кто такой Дмитрий Ильич? Васька пожал плечами. Он Митяя никогда не видел.
– Шофёр, – сказал Лукич Стёпке. – Был. Колькин. Ешь.
Однажды в середине сентября ночью рота упёрлась в воду.
Протока у Красной Слободы. Мост через неё был, бревенчатый, на сваях, с вечера. К ночи его не было. Снаряд. Мост лежал в воде, брёвна торчали, как рёбра. А на том берегу протоки, на косе, у самой Волги, ждали ящики. Патроны. Их ждали на причале. С причала их ждал город.
Протока была неширокая. Сажен тридцать. Но глубокая. Тёмная. Гладкая.
Где глубоко, там гладко.
Колька стоял на берегу и смотрел. Ряби не было нигде. Ни по краю, ни посередине.
– Сапёры к утру сделают, – сказал Бельский.
– К утру поздно.
– Знаю.
Сзади, в кустах, кто-то кашлянул.
Колька обернулся. Из темноты, из тальника, вышла лодка. Не вышла, выплыла, бесшумно, по протоке, вдоль берега. Плоскодонка. Длинная, чёрная, смолёная. На корме стоял человек с шестом. Высокий. Старый. Колька видел его на фоне неба. Борода. Картуз. Длинная рубаха навыпуск.
Лодка ткнулась носом в песок у ног Кольки.
Старик стоял на корме. Смотрел на ящики в кузове Захара. Потом на сломанный мост. Потом на Кольку.
– Сколько? – спросил старик.
– Сорок ящиков.
– Восемь ходок, – сказал старик.
Больше он ничего не сказал.
Грузили молча. Колька, Стёпка, Васька, Петька. По пять ящиков в лодку. Больше она не брала. Старик стоял на корме, держал шест и ждал. Когда пятый ящик лёг, он оттолкнулся шестом. Лодка пошла через протоку. Тихо. Без всплеска. Колька видел, как она пропадает в темноте. Через пять минут лодка появилась опять. Пустая.
Восемь ходок.
На шестой ходке с правого берега, из-за Волги, начали бить по причалу. Снаряды рвались на косе, на воде. Один разорвался в протоке, сажен в двадцати от лодки. Столб воды. Лодку качнуло.
Старик не остановился. Он стоял на корме и толкал шест. Ровно. Как будто ничего не было.
На восьмой ходке Колька сел в лодку сам. С последними ящиками. Старик посмотрел на него и ничего не сказал.
Они шли через протоку. Вода была чёрная. Шест входил в неё без звука. Колька сидел на ящиках и смотрел на старика.
– Ты как дно знаешь? – спросил он. – Тут же темно.
– Я не дно знаю, – сказал старик. – Я реку знаю.
– А река не врёт?
Старик посмотрел на него. Впервые. Внимательно. Сверху вниз.
– Кто так сказал?
– Один штурман. Давно.
Старик помолчал. Толкнул шест.
– Умный штурман, – сказал он.
На том берегу протоки, на косе, Колька помог выгрузить ящики. Старик ждал. Потом сказал:
– Ерофей. Бакенщик. С Ахтубы.
И оттолкнулся.
– Ерофей! – сказал Колька ему вслед. – А тебя где найти, если что?
– На воде, – сказал Ерофей из темноты.
Новая машина пришла в середине сентября.
Пополнение. Три ЗИСа. Пригнали из тыла, с завода. Новые. Колька пошёл смотреть и остановился.
Это был ЗИС. Но не такой.
Кабина деревянная. Не железная, а из досок, сбитых, крашеных зелёным, с брезентовой крышей. Крылья не штампованные, а плоские, из жести, прямые, как у полуторки военного образца. Фара одна. Слева. Справа пусто, дырка в крыле заделана. Бампера нет. Тормоза…
Колька полез под машину. Посмотрел.
Тормоза только сзади. Спереди нет. Совсем. Ни барабанов, ни тяг.
– Ну, – сказал Лукич. Он стоял рядом и смотрел на новые ЗИСы с таким лицом, с каким смотрят на покойника. – Ну, Батя. Это что ж такое.
– ЗИС, – сказал Колька.
– Это не ЗИС, – сказал Лукич. – Это гроб на колёсах. Кабина из досок. Фара одна. Тормоза… – Он махнул рукой. – Это что, они на заводе с ума сошли? Это ж как в двадцатом году. На этом ездить нельзя.
Колька обошёл ЗИС. Постучал по кабине. Доски. Крепкие. Сосна. Пахнут смолой.
– Можно, – сказал он.
– Чего можно?
– Ездить. – Колька постучал по плоскому крылу. – Смотри. Крыло прямое. Погнул – выпрямил кувалдой. Кабина деревянная – пробило, гвоздём заделал. Доску прибил. Фара одна – без фар всё равно ездим. Тормоза сзади – тормози заранее. – Он выпрямился. – Ломаться нечему, Лукич. Всё, что ломается, они сняли.
Лукич смотрел на него.
– Это ты сейчас его хвалишь? – спросил он.
– Хвалю.
– Ломаться нечему, – повторил Лукич медленно. Как будто пробовал. – Ломаться нечему.
Он обошёл ЗИС. Постучал по кабине сам. Послушал.
– Ну, – сказал Лукич. – Ну, если нечему. Тогда ладно.
Одну из новых машин дали Кравчуку.
Кравчук ходил вокруг неё полчаса. Стучал по доскам. Заглядывал под крылья. Садился в кабину, вылезал, садился опять. Наконец вылез, отошёл на три шага, посмотрел.
– Як хата, – сказал он. – Дерев’яна. Як у нас у селі. – И засмеялся. – Ну, хата так хата. Буду жить.
Он погладил дверцу. Доску.
– Хата, – сказал он. – Так и звать буду. Хата.
Четырнадцатого ночью роту подняли по тревоге.
Не снаряды. Не патроны. Люди.
Гвардейская дивизия. Колька узнал это у причала, позже. А сначала просто: станция в лесу, эшелон, и из эшелона люди. Много. Тысячи. Молодые. Очень молодые. В новых гимнастёрках, как те, в излучине. С новыми автоматами. С касками на ремнях. С вещмешками. Они выгружались в темноте, тихо, быстро, строились повзводно и шли к машинам.
Рота возила их всю ночь. От станции к Волге. Пятнадцать вёрст по пойме. По песку. По гатям. Без фар. В кузов Захара садилось тридцать человек. Стояли плотно, держась друг за друга. Молчали. Колька слышал их дыхание за кабиной. Иногда кто-то тихо говорил. Иногда смеялся. Нервно. Коротко.
Стёпка сидел в кабине и смотрел на них в заднее окошко. Колька видел, что они его ровесники. Почти. Года на три старше. На четыре.
У Волги, у Красной Слободы, их высаживали на берег. На песок. Дальше пешком. К причалам.
Колька на последнем рейсе не уехал сразу.
Поставил Захара в кустах. Вылез. Пошёл к реке. Стёпка пошёл за ним. Колька не прогнал.
Они стояли на высоком месте, на песчаном бугре, у вербы, и смотрели.
Через Волгу, напротив, горел город. Ночью он горел ярче, чем днём. Красный. Весь. По воде шли отблески. Над водой висели ракеты. Немецкие. Белые. Осветительные. Они висели на парашютах, медленно опускались, и под ними Волга была белая, как молоко. Видно каждую лодку.
А лодок было много.
Катера. Бронекатера. Баржи. Рыбачьи лодки. Плоскодонки. Колька увидел среди них одну, длинную, чёрную, и на корме человека с шестом. Может, Ерофей. Может, не он. Отсюда не разобрать.
На всё это грузились они. Молодые. Из его кузова. В касках. С автоматами. Они сходили с причала в катера, в баржи, плотно, как в кузове, и катера отходили. И шли через Волгу. Туда. В огонь.
С того берега по воде били. Колька видел, как вокруг катеров встают столбы. Белые в свете ракет. Как трассы, красные, зелёные, идут по воде. Как один катер, посередине реки, вдруг вспыхнул. Весь. И пошёл вниз по течению, горя.
Следующий шёл.
И следующий.
Стёпка стоял рядом. Колька чувствовал его плечо. Мальчишка не шевелился.
– Они туда, – сказал Стёпка. – В город.
– В город.
– Там мой завод.
– Там.
Стёпка помолчал.
– Они его держать будут? – спросил он.
– Будут.
– А если не удержат?
Колька смотрел на Волгу. На катера. На огонь. На горящий катер, который несло течением, и он всё горел и горел и становился всё меньше.
Тут и встанем, говорил он. На пароме. Три недели назад. Лукич не спросил. Стёпка спросил: кто? Он сказал: все.
Вот они. Все. Встают.
– Удержат, – сказал Колька.
Стёпка посмотрел на него.
– Вы знаете?
Колька не ответил сразу. Он смотрел, как очередной катер отходит от причала. Как в нём, плотно, стоят каски. Как катер выходит из тени берега на белую воду.
– Знаю, – сказал Колька. – Только не знаю, кто из них.
Стёпка не понял. Колька видел, что не понял. Это было хорошо.
Они стояли до рассвета. Катера шли до рассвета. Потом рассвело, и над Волгой встал туман, и в тумане перестало быть видно, кто плывёт и кто не плывёт. Только звук. Моторы. Выстрелы. И дым над городом, который поднимался над туманом.
– Пойдём, – сказал Колька. – Спать надо. Ночью опять.
Стёпка пошёл.
У Захара он остановился. Посмотрел на дверцу. Чистую. Серую. С проступающим крестом.
– А почему у него не написано? – спросил Стёпка. – Вы на стене написали «Захар». А на нём нет.
– Смыло, – сказал Колька. – Рекой.
– Давайте напишем.
– Нет.
– Почему?
Колька открыл дверцу.
– Не я писал, – сказал он. – Та, кто писала, напишет.
– А кто писал?
– Одна регулировщица.
– А где она?
Колька сел в кабину.
– Не знаю, – сказал он.
Стёпка залез следом. Сел. Положил ключ на колени.
– Найдёте? – спросил он.
Колька завёл Захара.
Захар схватил с полуоборота. Шесть цилиндров. Ровно.
– Найду, – сказал Колька.
Он не знал. Это он не знал. Это он просто сказал. Как тогда, про ветер.
Но сказал.




























