Текст книги "Водитель полуторки 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Глава 21
Командир приехал девятого января. На ЗИС-5В. С деревянной кабиной. С одной фарой.
За ним шли ещё три таких же. Новые. Сосна на кабинах светлая, не потемневшая ещё, пахла смолой. Брезентовые крыши. Плоские крылья.
Командир вылез из первой. Молодой. Очень. Двадцать два, не больше. Высокий, нескладный, в шинели, которая была ему коротка в рукавах. Лицо круглое, курносое, в веснушках, даже зимой. Очков нет. На петлицах кубики. И эмблема, техническая.
Он огляделся. На машины. На кухню. На Учёта. Задержался на Учёте взглядом. Моргнул. Потом посмотрел на роту.
– Техник-лейтенант Синицын, – сказал он. – Игорь Васильевич. Назначен командиром роты. – Помолчал. Покраснел. – Кто тут старший?
Лукич вышел вперёд. С папкой.
Колька не знал, что у Лукича есть папка. Папка была немецкая, кожаная, с застёжкой. В ней лежали все бумаги за три недели. Все, что приходили из батальона. Все, что Лукич подписал.
– Старшина Шмаков, – сказал Лукич. – Временно исполняющий. – Он протянул папку. – Вот. Возьмите.
– Это что?
– Это всё, – сказал Лукич. – Пишите.
Синицын взял папку. Посмотрел на неё. На Лукича.
– Сразу?
– Сразу, – сказал Лукич. – Я три недели ждал. Я больше не могу. Я старшина. Я считаю. А писать – это вы.
Синицын открыл папку. Полистал. Закрыл. Посмотрел на Лукича ещё раз. Внимательнее.
– Хорошо, – сказал он. – Буду писать. А вы считайте.
– Вот, – сказал Лукич. Выдохнул. Как будто снял с плеч мешок. – Вот это правильно.
Синицын повернулся к роте.
– А кто тут Батя? – спросил он.
Рота посмотрела на Кольку.
Вечером Синицын пришёл к Захару.
Колька лежал под ним. Подтягивал стремянки. Опять. Они на морозе слабли. Увидел сапоги. Новые, яловые, неразношенные. Потом сапоги согнулись. Потом рядом с Колькой, на брезент, под Захара, легла шинель. С кубиками.
Синицын лёг рядом. На спину. Посмотрел вверх. На раму. На мост. На рессоры.
– Новый лист, – сказал он. Показал пальцем. – Коренной. Не родной. С автобазы?
– С автобазы. В Сталинграде. В августе.
– Хорошо поставлен, – сказал Синицын. – Только стремянки надо было длиннее. На полвитка. Тогда бы не слабли.
Колька повернул голову. Посмотрел на него.
– Я с ГАЗа, – сказал Синицын. – Из Горького. Три года на конвейере. Потом в кузовном. Стекло ставил. На «эмки». – Он помолчал. – Потом курсы. Ускоренные. Три месяца. Потом сюда.
– Первый раз?
– Первый, – сказал Синицын. – На фронте первый. Под машиной не первый. – Он посмотрел на Кольку сбоку. – Мне в батальоне сказали: роту вам, техник-лейтенант, а в роте есть Батя, рядовой… младший сержант, он у них всё. Не мешайте ему. Учитесь.
– Так и сказали?
– Не так, – сказал Синицын. Покраснел опять. Под Захаром было видно, как краснеет. – Сказали: там всё на старшине и на одном шофёре держится. Вот я и думаю. Если держится, не надо ломать. Надо смотреть, как держится.
Он полежал ещё. Постучал пальцем по раме.
– А стекло где? – спросил он.
– Нет стекла. С моста у Калача.
– А фанера чья?
– Старшины.
– Со щелью. – Синицын улыбнулся. Под машиной. Широко, по-мальчишески. – Как в танке.
– Как в танке.
– Найдём стекло, – сказал Синицын. – Я стекольщик. У меня алмаз есть. С завода. В кармане. Три года ношу.
Десятого загремело.
Колька проснулся под Захаром оттого, что земля дрожала. Как девятнадцатого ноября. Только без тумана. Утро было ясное, морозное, синее. Солнце вставало на юго-востоке, красное, большое. И с севера, с запада, с юга, со всех сторон, кругом, било.
Кругом.
Колька встал. Посмотрел. Дымы стояли по горизонту. Везде. Кольцом.
– Кольцо, – сказал Лукич. Он стоял у кухни. С половником. В ушанке.
Колька посмотрел на него. На руку с половником.
Лукич перехватил его взгляд.
– Не крещусь, – сказал он. – Рука не идёт. Привыкла уже.
Рёв шёл час. Потом стих. Потом пошло дальше. Вглубь. Туда. В котёл.
К обеду роту подняли.
Степь внутри кольца была другая.
Колька въехал в неё на второй день. За пехотой. За танками. По дороге, которую немцы держали два месяца. Своей. Немецкой. С указателями.
И увидел машины.
Сначала одну. «Опель». Тупорылый, серый. Стоял на обочине, носом в сугроб. Брошенный. Двери открыты. Снег в кабине.
Потом три. Потом десять.
Потом Колька перестал считать.
Они стояли вдоль дороги. На дороге. По обе стороны. В балках. В поле. Колоннами. Вразброс. Сколько хватало глаз. Тысячи. Грузовики. Легковые. Тягачи. Бронетранспортёры. Автобусы. Мотоциклы. Санитарные фургоны с крестами. Штабные машины с антеннами.
Всё серое. Всё в инее. Всё мёртвое.
Колька ехал медленно. Смотрел.
«Опели». «Мерседесы». «Форды», немецкие, кёльнские, не те, что у румын. «Ганзы». «Хорьхи» штабные, длинные, с запасками на боках. Французские «Рено», тупые, с решёткой, как у сундука. «Ситроены», «Пежо». Чешские «Татры», с воздушным охлаждением, носатые. Итальянские. Какие-то, которых Колька не знал. Английский грузовик, взятый немцами в сороковом, во Франции, наверное. Наша полуторка. Наша. С немецким номером на борту.
Вся Европа. Всё, что немцы собрали с половины мира, всё, что пришло сюда своим ходом через тысячу вёрст. Стояло в снегу. С пустыми баками.
Андрей когда-то отдал бы за это всё. За такое поле. Он ездил в Польшу за одним «Опелем», ржавым, без мотора, и вёз его на трейлере четыре дня. А тут их было сто. Тысяча. С моторами. С колёсами. С родными фарами.
Колька ехал и смотрел. И не чувствовал ничего.
Железо. Мёртвое. Пустое. Замёрзшее.
Он подумал, что это странно. Что он должен что-то чувствовать. Как реставратор. Как Андрей. Он чувствовал только одно: что этого очень много. Что это всё ехало сюда. К Волге. К Сталинграду. К Тракторному, где под яблоней лежала Стёпкина мать. Ехало и приехало. И встало.
Стёпка сидел рядом. Смотрел в щель фанеры.
– Батя, – сказал он. – Это всё ихнее?
– Ихнее.
– И оно больше не поедет?
– Не поедет.
Стёпка смотрел.
– Это хорошо, – сказал он.
Лукич ничего не брал.
Колька это заметил на третий день. Рота шла через брошенное. Мимо машин, мимо складов, мимо землянок с открытыми дверями. Мимо ящиков. Мимо всего. А Лукич сидел в кузове Захара на бочке и смотрел. И не слезал.
Вечером Колька спросил.
– Лукич. Ты чего?
– Чего?
– Не берёшь ничего.
Лукич сидел у кухни. Смотрел в огонь. Долго молчал.
– Не могу, Батя, – сказал он наконец. – Много.
– Много?
– Когда мало, берётся, – сказал Лукич. – Брошенная машина. Одна. Подошёл, посмотрел. Это пригодится, это пригодится. Снял. Сложил. Учёл. – Он покачал головой. – А тут смотрю. До горизонта. Машины, машины, машины. И всё снимать можно. Всё бери. И не берётся. Руки не идут. Как будто сто лет учёта на меня свалили. Как будто я за всю жизнь не сосчитаю.
Он помолчал.
– Под Вязьмой, – сказал он. – Помнишь? Наше бросали. Я ходил, снимал. Каждую машину. Стоял без шапки, пока жгли. Жалко было. А тут не жалко. А снимать не могу. – Он посмотрел на Кольку. – Это что, Батя? Это я старый стал?
– Нет, – сказал Колька. – Это много стало.
Лукич подумал.
– Вот, – сказал он. – Много. – Помолчал. – Ну, одно возьму. Одно. Чтоб не совсем.
– Что?
– Стекло, – сказал Лукич. – Захару.
Стекло нашёл Стёпка.
Он ходил вокруг стоянок, как ходил вокруг Учёта: медленно, внимательно, ничего не трогая. Смотрел. На четвёртый день прибежал.
– Батя! Там автобус!
Автобус стоял в балке. Длинный. Серый. Немецкий. С высокой крышей. Штабной, наверное, или санитарный. Стоял, накренившись, на спущенных колёсах. Стёкла выбиты. Все. Кроме одного.
Сбоку, посередине, одно окно было целое. Большое. Плоское. В резиновом уплотнителе. Даже не треснуло. Только иней на нём.
– Вот, – сказал Стёпка. – Целое. Я посмотрел. Оно плоское. Как у Захара было.
Синицын пришёл. Посмотрел на окно. Потрогал. Постучал ногтем. Прислушался. Слушал стекло, как Бельский слушал мотор.
– Хорошее, – сказал Синицын. – Толстое. Немецкое. Больше, чем надо. Вырежем.
– На морозе? – спросил Колька.
– На морозе стекло злое, – сказал Синицын. – Колется не туда. Надо согреть. Немного. Не сильно. Чтоб не лопнуло от тепла. – Он подумал. – Костёр. Рядом. Не под ним. И подождать.
Окно вынули. Вместе с резиной. Синицын и Колька, вдвоём. Осторожно. Синицын поддевал резину ножом, Колька держал стекло. Стёпка держал Учёта, который пришёл посмотреть и стоял рядом, жуя, с интересом.
Стекло положили на сиденье из автобуса. Рядом с костром. Ждали час. Синицын трогал его ладонью. Ждал. Трогал.
– Можно, – сказал он.
Достал из кармана гимнастёрки что-то маленькое, в тряпочке. Развернул. Стеклорез. Алмаз в латунной оправе, на деревянной ручке. Старый. Ручка потемнела от рук.
– Отцовский, – сказал Синицын. – Отец на ГАЗе тоже. Стекольщиком. Он мне в сороковом отдал. Сказал: ты уже лучше меня режешь.
Он померил стекло. Шнурком. Шнурок у Кольки был снят с рамки Захара заранее. Синицын приложил шнурок, отметил углём. Положил линейку. Немецкую, железную, из того же автобуса. Поставил алмаз.
Провёл.
Звук был тонкий. Сухой. Как будто муха пролетела. Один раз. Без остановки. От края до края.
Синицын положил стекло краем на линейку. Нажал. Ладонью. Легко.
Стекло щёлкнуло и разломилось. Ровно. По линии.
– Вот, – сказал Синицын. Улыбнулся. – Всё. Теперь сбоку. Ещё два раза.
Ещё два раза.
Ставили вечером. Стекло вошло в рамку Захара. Синицын подогнал. Резину от автобуса разрезал, натянул по краю. Вставили. Колька прижимал. Синицын обстукивал по краю деревянной ручкой стеклореза. Мягко. Ровно.
Встало.
Колька сел в кабину. Посмотрел.
Степь. Белая. Широкая. Вся. Не полоса в ладонь. Вся степь. С небом. С закатом. С машинами вдали, мёртвыми. С ротой.
Стекло было чуть зеленоватое. Немецкое. С крошечным пузырьком в левом нижнем углу.
Он сидел и смотрел в стекло.
– Хорошо видно? – спросил Синицын снаружи.
– Хорошо.
– Это я рад, – сказал Синицын. – Это я по-настоящему рад.
Лукич подошёл. Держал фанеру. Ту, со щелью. Посмотрел на стекло. На фанеру.
– На учёте не стоит, – сказал Лукич. – А выкидывать жалко.
Он положил фанеру в кузов. Под брезент. К тросу Митяя. К шноркелю. К обгорелому домкрату.
Под огонь Синицын попал на седьмой день.
У аэродрома. Немецкого. Большого. Колька не знал, как он называется. Потом узнал. Питомник. Название было смешное, как Мышкова. Как будто немцы специально выбирали.
Аэродром взяли утром. Рота пошла туда за пехотой: возить снаряды, вывозить раненых. На аэродроме стояли самолёты. Немецкие. Транспортные, трёхмоторные, гофрированные, как стиральные доски. Разбитые. Сгоревшие. Целые. Брошенные. С задранными носами. С отломанными крыльями. Вокруг лежали ящики. Мешки. Раненые немцы, которых не успели вывезти. Мёртвые немцы, которых не успели похоронить. Их было много. Колька старался не смотреть.
Из балки за аэродромом ударили миномёты.
Немцы. Кто-то, кто не сдался. Кто-то, кто сидел в балке, в блиндажах, и ещё стрелял.
Мина легла в двадцати шагах от Захара. Вторая ближе.
Колька нырнул под Захара. Сразу. Не думая. Как всегда.
Через секунду рядом с ним, под Захаром, на снег, лёг Синицын.
Лёг правильно. Колька заметил. Не на живот, головой к взрывам, как ложатся новенькие. На бок. За колесо. Голову под раму.
Мины рвались. Одна. Другая. Снег. Земля. Осколки стучали по кузову. По бочке. По новому стеклу.
Колька зажмурился. Стекло. Новое. Если…
– Карданный вал, – сказал Синицын рядом.
Колька открыл глаза.
Синицын лежал на боку. Смотрел вверх. На днище Захара. На кардан.
– Крестовина, – сказал он. Спокойно. Как будто в цеху. – Задняя. Люфт есть. Видите? Вот тут. Надо менять. Скоро. Иначе в степи встанете.
Мина. Близко. Захар качнулся.
– Вижу, – сказал Колька.
– У немцев крестовины другие, – сказал Синицын. – Не подойдут. Надо на полуторке смотреть. На нашей. Я тут нашу видел. С немецким номером. Если крестовина целая…
Ещё мина. Ещё.
Потом стихло.
Колька полежал. Послушал. Тихо. Где-то справа, у самолётов, закричал раненый. Наш. Колька узнал голос. Мишин. Тот, с треснувшим блоком.
Синицын уже вылезал. Колька вылез за ним.
Мишин лежал у своего ЗИС-5В. У нового, который ему дали с пополнением. Машина стояла с распоротым бортом. Мишин держался за ногу. Кровь на снегу.
Синицын был у него первым. Раньше Кольки. Раньше санитара. Встал на колени. Разрезал штанину ножом. Посмотрел. Наложил жгут. Ремнём. Своим.
Колька смотрел. Руки у Синицына не дрожали.
Мишина унесли.
Синицын стоял у распоротого ЗИСа. Смотрел на него. Потом пошёл к Захару. Сел на подножку. Достал из кармана папиросы. Хотел закурить.
Не смог.
Руки дрожали. Теперь. После. Так, что спичка ломалась. Одна. Вторая.
Колька сел рядом. Чиркнул своей. Дал прикурить.
Синицын затянулся. Посмотрел на свои руки. Спрятал их в карманы шинели.
– Простите, – сказал он.
– За что?
– Руки.
– У всех в первый раз, – сказал Колька. – У меня тоже.
– У вас тоже?
Колька подумал. Про первый день. Про мотоциклистов в деревне. Про то, как сидел потом за рулём полуторки и смотрел на свои руки.
– Тоже, – сказал он.
Синицын курил. Молчал.
– Крестовину я найду, – сказал он наконец. – Завтра. На полуторке. Я видел, где.
Крестовину он нашёл. Целую. С полуторки с немецким номером. Колька поставил её на Захара вечером, и Синицын лежал рядом, под машиной, и подавал ключи. Не советовал. Подавал.
Лукич пришёл к ним с канистрой.
Немецкой. Плоской, с тремя ручками, с крестом на боку. Поставил у колеса.
– Масло, – сказал Лукич. – Зимнее. Немецкое. Хорошее. Жидкое на морозе. Не на учёте. – Он покосился на Синицына. – Нашёл.
Синицын выглянул из-под Захара. Посмотрел на канистру. На Лукича. На Кольку.
Колька ждал. Что скажет командир. Командир, который пишет. Которому положено спросить, откуда, почему не сдано трофейщикам, почему не оформлено.
Синицын посмотрел на канистру ещё раз.
– Я тут новенький, – сказал он. – Я ещё не всё вижу.
И полез обратно под Захара.
Лукич стоял. Смотрел на сапоги Синицына, торчащие из-под машины. Потом на Кольку.
Колька пожал плечами.
– Ишь ты, – сказал Лукич. Тихо. – Новенький. Не всё видит. – Он покачал головой. – Где они таких берут, Батя? Опять очкарика прислали. Только без очков.
Пленные пошли на девятый день.
Колонны. Сначала маленькие, по десять, по двадцать. Потом больше. Шли по дороге навстречу роте. На восток. В плен.
Румын в ноябре Колька помнил. Тех, в бараньих шапках. Те шли устало. Эти шли иначе.
Эти шли, как ходят мертвецы в той жизни, в кино. Медленно. Шатаясь. Опустив головы. В шинелях, поверх которых было намотано всё. Одеяла. Женские платки, цветастые, с бахромой. Мешки. Куски брезента. На головах пилотки, поверх пилоток платки, поверх платков ещё что-то. На ногах сапоги, а поверх сапог солома, обмотанная тряпками. Лица чёрные. Обмороженные. Щёки в струпьях. Носы белые. Глаза.
Глаза Колька видел, когда колонна шла мимо Захара. Пустые. Не злые. Не испуганные. Пустые.
Конвоиров было двое на сотню. Конвоиры шли сбоку, с винтовками, в полушубках, и смотрели на пленных без интереса. Пленные не бежали. Некуда было бежать. Кругом была степь. Белая. До горизонта.
Учёт стоял у кухни. Привязанный. Жевал.
Колонна дошла до кухни. И передние увидели Учёта.
Колонна шарахнулась.
Вся. Разом. Как стадо. Передние встали, задние наткнулись на них, кто-то упал. Кто-то закричал. По-немецки. Слово Колька не понял. Потом понял. Повторяли. Показывали руками.
– Камель! Камель!
Учёт посмотрел на колонну. Сверху. Пожевал. Вытянул шею. Понюхал воздух.
Колонна шарахнулась ещё раз. Обошла кухню. Широко. По снегу. По целине. Подальше от верблюда.
Лукич стоял у кухни с половником. Смотрел на это.
– Не кусается он! – крикнул он вдогонку. – Чего шарахаетесь? Плюётся только!
Колонна шла дальше. Оглядываясь.
– Боятся, – сказал Стёпка. Он стоял у Учёта. Держал верёвку. – Батя. Они Учёта боятся.
– Боятся.
– Они танков не боялись. А Учёта боятся.
Колька подумал.
– Танки они знали, – сказал он. – А Учёта не знали. Не ждали.
Стёпка посмотрел на колонну. На спины в платках. На солому на сапогах.
– Мы их тоже не ждали, – сказал он. – А они пришли.
Он погладил Учёта по шее.
– Пусть боятся, – сказал Стёпка.
Мальчишка шёл в конце колонны.
Третьей колонны. Или четвёртой. Колька не считал. Колонны шли весь день. Рота стояла у дороги, ждала, пока пройдут, чтобы ехать дальше.
Мальчишка отстал. Шёл один, шагов на двадцать позади. В шинели. Немецкой. Серой. Огромной. Шинель была ему до пят. Рукава подвёрнуты. Голова замотана платком. Лицо из-под платка. Детское. Худое. Безбровое. Лет шестнадцать. Может, семнадцать. Как Стёпка. Чуть старше.
Он шёл и смотрел на кухню. На котёл. На дым из трубы.
Остановился. Напротив кухни. Напротив Захара. Стоял. Смотрел на дым.
Конвоир обернулся. Крикнул: «Шнель! Давай!» Мальчишка не пошёл. Стоял.
Колька сидел на подножке. Ел. Хлеб. Свой. Пайку. Полбуханки. С кипятком.
Мальчишка смотрел на хлеб.
Колька смотрел на мальчишку.
Он подумал про Вязьму. Про октябрь сорок первого. Про колонны наших, которые шли так же. На запад. В плен. В шинелях. С пустыми глазами. Про баб в деревнях, которые выходили к дороге и совали хлеб. Картошку. Что было. Немцы отгоняли. Бабы совали.
Он не думал, что это правильно. Не думал, что неправильно. Не думал, что жалко. Мальчишка был немец. Мальчишка пришёл сюда сам. С винтовкой. На Волгу. Стёпкина мать лежала под яблоней.
Колька встал. Подошёл. Протянул хлеб.
Мальчишка посмотрел на хлеб. Потом на Кольку. Не взял.
Колька сунул хлеб ему в руки. В рукавицы. Рукавицы были вязаные. Женские. С узором.
Мальчишка взял. Посмотрел. Прижал к груди. Под шинель. Не ел. Прижал.
Сказал что-то. Тихо. «Данке», наверное. Колька не расслышал.
Повернулся. Пошёл. За колонной. Быстро. Почти бегом. Оглянулся один раз.
Колька вернулся к подножке. Сел.
Кравчук сидел рядом. Смотрел.
– Свій хліб віддав, – сказал Кравчук.
– Свой.
– Нащо?
Колька подумал. Долго.
– Так, – сказал он.
Кравчук посмотрел на него. Кивнул. Как будто это был ответ. Отломил от своей пайки половину. Протянул Кольке.
Колька взял.
Стёпка стоял у Учёта. Смотрел вслед мальчишке. Потом на Кольку. Ничего не сказал.
Вечером, у костра, Стёпка спросил.
– Батя. Ты зачем ему хлеб дал?
– Так.
– Он же немец.
– Немец.
– Он, может, у нас стрелял. На Тракторном.
– Может.
Стёпка смотрел в огонь.
– Я бы не дал, – сказал он.
– Знаю, – сказал Колька. – И правильно.
Стёпка поднял глаза.
– А ты дал.
– А я дал.
Стёпка думал. Долго. Ключ в руке. Поворачивал его.
– Это потому что ты старый? – спросил он.
Колька засмеялся. Неожиданно. Сам.
– Потому что старый, – сказал он.
Мел Стёпка нашёл в блиндаже.
В штабном, немецком, в балке у Гумрака. Рота стояла там ночь. Блиндаж был большой, в три наката, с печкой, с нарами, с картами на стенах. С доской. Чёрной. Школьной. Висела на стене, и на ней мелом были нарисованы стрелки. Немецкие. Квадратики. Подписи.
Под доской на полочке лежал мел. Коробка. Почти полная. Белый. Немецкий. Аккуратные палочки, круглые, в бумажных обёртках.
Стёпка принёс коробку к Захару. Держал её обеими руками.
– Батя, – сказал он. – Мел.
Колька посмотрел.
– Немецкий, – сказал он.
– Мел, – сказал Стёпка. – Он не немецкий. Мел – он мел.
Колька подумал.
– Я не буду писать, – сказал он. – Не я писал.
– А я не тебе, – сказал Стёпка. – Я Вале. Отдам. Когда увидим. Она ж говорила: кончился. Весь. Об дверцу.
Он сунул коробку за пазуху. Под ватник. К ключу.
– Я ж говорил, – сказал Стёпка. – Мел легче.
Город Колька увидел двадцать шестого.
С высоты. С западной стороны. Рота шла за пехотой к окраинам, и дорога поднялась на гребень, и Колька остановил Захара наверху. Вышел. Посмотрел.
Город лежал внизу. Длинный. Вдоль Волги. На двадцать вёрст. Сколько видно. Серый, чёрный, белый. Без крыш. Без окон. Без стен местами. Трубы. Стены. Коробки. Дым. Белая полоса Волги за ним. Вся во льду.
Колька его видел в августе. С этой же стороны. Живой. С трамваями. С квасом. С мальчишками на пристанях.
Теперь вот такой.
Стёпка вышел из кабины. Встал рядом. Смотрел.
Не на центр. На север. Налево. Туда, где вдоль Волги, далеко, в дымке, торчали трубы. Высокие. Много. Заводские.
– Тракторный, – сказал Стёпка.
– Тракторный.
– Там немцы ещё?
– Ещё.
Стёпка смотрел на трубы.
– Там папка, – сказал он. – И столб. И яблоня.
– Знаю.
– Мы туда поедем?
– Поедем.
– Когда?
Колька посмотрел на город. Направо, на юг, где с утра било. Налево, на север, где тоже било. Посередине, где-то в центре, над городом, торчала высота. Невысокая. Круглая. С разбитыми баками на макушке. Колька знал её. Был на ней в августе. Сегодня утром на неё, говорили, вышли наши с той стороны. С Волги. Те, кто держал город все эти месяцы. И наши с этой стороны. С запада. Сошлись. Как у Калача. Только на кургане.
Котёл разрезало надвое.
– Скоро, – сказал Колька.
Стёпка посмотрел на него.
– Ты знаешь?
Колька подумал.
– Знаю, – сказал он.
Стёпка кивнул. Как Лукич кивал. Не спрашивая больше.
Потом достал из-за пазухи коробку. С мелом. Открыл. Взял одну палочку. Посмотрел на неё. Положил обратно. Закрыл.
– Я там тоже напишу, – сказал он. – На столбе. Что сам. Со второй.
– Напишешь.
– Немецким мелом, – сказал Стёпка. – Пусть.
Ветер шёл с Волги. Холодный. Колька стоял на гребне, рядом со Стёпкой, рядом с Захаром. Смотрел на город. На курган. На трубы Тракторного.
Сзади, внизу, на дороге, рота ждала. Синицын стоял у своего ЗИС-5В, смотрел вверх, на гребень. Не звал.
Лукич стоял у кухни. Учёт стоял у кухни.
Через стекло Захара, новое, зеленоватое, с пузырьком в углу, город был виден весь.




























