Текст книги "Росомаха. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Василий, сидевший рядом с водителем, тихо заговорил:

– Ваше благородие, а старый барон-то прав. Война грядёт. Не сегодня, так завтра.

– Знаю, Василий, – я посмотрел на дорогу, которая уходила вдаль, к лесу, к нашему дому. – Но сегодня – не об этом.

– А о чём?

– О том, что мы есть. Что мы вместе. Что у нас есть дом, который мы построили.

Василий помолчал, потом кивнул.

– Верно, ваше благородие. Верно.

Машина катила по тракту, оставляя позади усадьбу Смородинских, их парк, их гостиную, полную голосов и сплетен. Впереди, в сгущающихся сумерках, уже угадывались огни Россомахино – наши огни.

Я закрыл глаза. Когти под кожей замерли, спокойные, ждущие. Алиска вздохнула во сне и прижалась ближе.

Глава 10

Утро после возвращения от Смородинцевых выдалось холодным, по-настоящему осенним, когда солнце ещё не поднялось, а иней на траве уже серебрится. Я проснулся оттого, что в спальню дуло из неплотно закрытого окна – Василий наверняка специально приоткрыл его вечером, чтобы я не задохнулся в тепле, старый ворчун. Алисы рядом не было, она уехала в форт затемно, даже не разбудив меня. На подушке осталась только записка, наспех набросанная карандашом: «К вечеру буду. Не скучай, герой».

Я усмехнулся, сунул бумажку в карман штанов и поднялся.

Василий встретил меня в прихожей с неизменным ворчанием – что барон простудится, что осень на дворе, а я в одной рубашке хожу, что матушка ваша, упокой Росс её душу, всегда говорила, что барину нужно тепло. Он накрывал завтрак, гремел посудой, бубнил под нос, и в этой привычной суете было что-то успокаивающее, будто ничего не изменилось и не могло измениться.

За столом уже сидели Арина и Лиля. Арина развернула газету на всю ширину, что-то комментировала, тыча пальцем в новостную ленту. Лиля слушала вполуха, помешивая чай, и иногда кивала, хотя было видно, что её мысли где-то далеко.

– Первый заказ, – сказала Арина, откладывая газету. – Охотники просят куртки. Тёплые, с карманами, чтобы не сковывали движения. И чтобы защита была – они там по камням лазают, вечно всё рвут. К зиме надо успеть, а времени в обрез.

– Успеешь, – я взял блин, свернул трубочкой, макнул в мёд. – Ты же у нас быстрая.

– А ты бы помог, – она посмотрела на меня с укором, но в глазах уже плясали смешинки. – А то мы тут сами, сами… Куртки кроим, шьём, примеряем, а барон только и знает, что по изнанкам шастать.

– Я в этом ничего не понимаю, – честно признался я.

– А ты не понимай, – Арина отмахнулась. – Ты просто стой рядом и делай вид, что разбираешься. Это помогает работницам. Они, когда барона видят, стараются вдвое больше.

Лиля фыркнула, прикрыв рот ладошкой. Арина удовлетворённо кивнула, будто только что решила важный государственный вопрос.

Я доел, отодвинул тарелку и посмотрел на пустое место Вероники. Она уже ушла в школу – Василий сказал, что она уходит затемно, проверяет тетради, готовится к урокам, раскладывает наглядные пособия. Дети её любят, хвалят, родители тоже довольны.

– Схожу, посмотрю, как у неё дела, – я поднялся.

– Передай ей, – Арина запнулась, подбирая слова, и я заметил, как она покраснела, – что мы гордимся. Что у нас теперь своя школа, своя учительница. И что если ей что-то нужно – пусть скажет. Не стесняется.

– Передам, – я кивнул и вышел.

На улице было свежо, по-осеннему прозрачно. Солнце только поднималось из-за леса, и его косые лучи золотили крыши домов, заборы, голые ветви деревьев, которые давно сбросили листву. Деревня просыпалась – где-то стучали топоры, лаяли собаки, дети уже играли в догонялки у новых домов, а женщины несли корзины с бельём к колодцу, переговариваясь на ходу.

Иван встретил меня у администрации. Он был в рабочей куртке, с блокнотом в руках, и выглядел озабоченным – брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина.

– Ваше благородие, – он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть тревогу. – Две семьи приехали. Гончары, хорошие мастера, с инструментом, с заказами. Но жить им негде. Общинный дом забит под завязку, в новых кварталах ещё не всё достроено. Я уж и не знаю, куда их селить.

– Стройте, – я кивнул. – Глеб и Тихон справятся?

– Справятся, – Иван замялся, переступил с ноги на ногу. – Но они и так с утра до ночи… Устают, ваше благородие. Хорошо хоть маги, без них бы мы вообще встали.

– Наймите помощников, – я посмотрел на него. – Деньги есть. Скажи Тонтонычу, пусть выделит.

Иван кивнул, записал что-то в блокнот и ушёл, на ходу отдавая распоряжения двум молодым парням, которые ждали его у крыльца.

Школа разместилась в бывшем складском помещении на южной улице – Василий нашёл его, когда начал искать, где бы организовать обучение для детей переселенцев. Снаружи здание выглядело неказисто, старое, с облупившейся краской на дверях, но внутри было светло и тепло. Василий постарался – поставил новые печи, застеклил окна, даже парты сделал по мерке, чтобы дети не горбились. Пахло деревом, мелом и чем-то ещё – тем особенным запахом, который бывает только в местах, где учатся дети, где они смеются, спорят, пишут на доске мелом, выводя первые буквы.

На перемене малышня носилась по коридору, и их гомон разносился далеко. Увидев меня, они притихли на секунду, потом кто-то крикнул «барон!», и они снова бросились врассыпную, только пятки засверкали. Я улыбнулся.

Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради. Она была в простом тёмном платье, волосы собраны в узел, и в этом образе было что-то трогательное, почти беззащитное – будто она сама ещё не до конца поверила, что всё это по-настоящему, что она здесь, что никто не прогонит.

– Здравствуйте, – я присел на первую парту. – Как дети?

– Хорошо, – она подняла голову и чуть улыбнулась. – Любопытные. Умные. Один мальчик вчера спросил, почему небо голубое. Я не знала, что ответить, пришлось сказать, что спрошу у вас.

– Надо спросить у Василия, – я усмехнулся. – Он умный, он всё знает. Или у Олега, тот вообще гений, он даже паучка приручил.

Вероника кивнула, снова уткнулась в тетради, но я заметил, как её взгляд скользнул в окно – туда, где за домами виднелись трубы фабрики, и рука с ручкой замерла на секунду.

– Хотите навестить Бродислава? – спросил я прямо, без обиняков.

Она покраснела – густо, до корней волос, даже шея стала розовой. Отложила ручку, поправила выбившуюся прядь.

– Он занят, – сказала она тихо. – Я не хочу мешать. У него дел много, фабрика, охрана, вы сами знаете.

– Он всегда занят, – я встал, одёрнул куртку. – Но для вас найдёт время. Поверьте мне.

Я не стал дожидаться ответа. Вышел в коридор, где меня уже ждала Алиска – она сидела на подоконнике, поджав хвост, и смотрела на улицу сквозь мутное стекло.

– Хорошая она, – сказала Алиска, не оборачиваясь. – Добрая. Дети её любят, это видно. И она их любит, по-настоящему.

– Знаю.

– И он её любит, – она посмотрела на меня, и в её золотых глазах мелькнуло что-то взрослое, почти мудрое. – Твой брат. Я чувствую.

– Посмотрим, – я погладил её по голове, провёл рукой по густой шерсти. – Не торопи события. Пусть само идёт.

Она фыркнула, спрыгнула с подоконника и исчезла за дверью, оставив после себя лёгкий запах хвои.

На фабрику я заехал ближе к обеду, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть воздух, но не настолько, чтобы растопить утреннюю изморозь на крышах. Здесь было шумно – станки гудели, маги земли укрепляли стены, поднимая из земли новые опоры, а Олег возился с новой установкой для обработки панцирей, которая, по его словам, должна была ускорить производство втрое. Увидев меня, он махнул рукой и что-то крикнул, но я не разобрал слов – слишком громко работали механизмы.

Бродислав стоял у входа в главный цех, проверяя охрану. Он был в лёгкой броне, при мече, и выглядел так, будто только что вернулся с войны – собранный, напряжённый, готовый к любой неожиданности.

– Брат, – он кивнул, когда я подошёл. – Как съездили? Сергей Викторович как?

– Нормально, – я остановился рядом, оглядывая двор. – Сергей Викторович здоров, передавал привет. Мышкин приезжал.

– Мышкин? – Бродислав нахмурился, и его рука сама собой легла на рукоять меча. – Зачем? Он не из тех, кто просто так в гости ездит.

– Не знаю, – честно признался я. – Говорил о войне. О том, что нужно готовиться. Что ситуация на границах ухудшается, а в столице интриги.

– Ему верить нельзя, – Бродислав покачал головой, и в его голосе прозвучала та твёрдая, выверенная уверенность, которая бывает только у людей, прошедших войну. – Он на своей стороне. Всегда. И никто не знает, что у него на уме.

– Знаю, – я посмотрел на него. – Как у тебя тут?

– Порядок, – он чуть расслабился, убрал руку с меча. – Нападений нет, слава Россу, но я усилил посты. И…

Он запнулся, и я заметил, как чуть заметно дрогнули его пальцы – то ли от холода, то ли от волнения. Я ждал, не торопил.

– Вероника, – сказал он наконец, и голос его стал тише, будто он боялся, что кто-то услышит. – Она ходит к травницам одна. По темноте возвращается, когда уже ни зги не видно. Может, охрану ей дать? Двух человек, надёжных.

Я посмотрел на брата. Он не отводил взгляд, смотрел прямо, но я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки на пальцах, сжимающих пояс.

– Дай, – сказал я. – Двух. И чтобы они были незаметными, не пугали её.

– Уже подобрал, – он выдохнул, и напряжение в его плечах чуть спало.

Я усмехнулся про себя, но ничего не сказал. Пусть идёт само.

В этот момент из цеха выбежал мастер – молодой парень, всегда спокойный и рассудительный, сейчас был бледен как полотно. Он запыхался, слова путались, и он несколько раз начинал и замолкал, будто не веря сам себе.

– Ваше благородие, – выдохнул он наконец. – Там… на складе… ящик. Странный. Мы его не заказывали, и никто не привозил. Охрана говорит, что ночью никого не было, ворота закрыты, сигнализация не срабатывала. А ящик стоит.

Я переглянулся с Бродиславом. Мы пошли за ним, не сговариваясь.

Склад находился в дальнем конце фабрики, за артефакторной, в самом тёмном и холодном углу. Здесь даже днём царил полумрак, пахло старым деревом, металлом и чем-то ещё – затхлым, давно не проветриваемым.

Ящик стоял у стены, прислонённый к мешкам с углём. Он был старым, деревянным, с потускневшими символами, которые я видел раньше, но не мог вспомнить где – может быть, в библиотеке Василия, в одной из тех книг, которые я листал долгими вечерами.

Олег уже был здесь. Он стоял на коленях перед ящиком, водил пальцами по резьбе, бормотал что-то под нос – формулы, названия, даты. Я разобрал только «магия ключников».

– Я такие символы в книге видел, – сказал он, не оборачиваясь. – Древняя артефакторика, сейчас её никто не использует. Слишком сложно, слишком затратно. И секреты утеряны.

– Открой, – я кивнул.

Олег поколебался секунду, потом достал инструмент, поддел крышку. Дерево поддалось с сухим треском.

Внутри лежали свиток и небольшой кристалл. Кристалл пульсировал слабым, ровным светом – я узнал эту магию. Эти золотистые линии ни с чем мне уже не спутать. Я узнал магию ключников, хотя сам владеть ею не мог. Такие же золотистые линии были в амулете Госпожи, в том самом, который чуть не сделал меня рабом. Но эта была чище. Древнее. И в ней не чувствовалось той жертвенной, кровавой тяжести.

– Это невозможно, – Олег отшатнулся, чуть не упав. – Такие кристаллы не делают уже триста лет. Технология утеряна, мастера умерли, секреты ушли с ними на перерождение.

– А этот сделали, – я взял свиток.

Бумага была плотной, почти новой, хотя свитку, по словам Олега, должно было быть несколько столетий. Почерк – старый, с вязью, буквы прыгали, будто их выводила рука, привыкшая не к перу, а к мечу. Я читал медленно, шевеля губами, и Бродислав замер за моей спиной, даже дышать перестал.

«Тому, кто придёт после. Я знал, что выживу не я. Береги дар, потомок. Не верь тем, кто обещает силу без жертвы. Они лгут. Этот камень – ключ. Он откроет путь, когда придёт время. Спрячь его. Жди. Если ты это читаешь, то время пришло, береги сей дар».

Подпись – «Первый барон Росомахин».

В комнате стало тихо так, что слышно было, как потрескивают угли в печи за стеной и как где-то далеко лает собака.

– Это подлог, – сказал Бродислав, но голос его дрогнул, и я понял, что он сам не верит в свои слова. – Не могло сохраниться. Триста лет – это не шутка.

– Могло, – Олег поднялся, вытер руки о тряпку, которую достал из кармана. – Если его зачаровали. Если магия сохранила бумагу и дерево. Это сложно, но возможно.

– Зачем? – я посмотрел на кристалл. Он пульсировал золотом ровно, спокойно, будто ждал. – Зачем первому барону прятать послание на триста лет? Он мог передать его по наследству, как кольцо, как меч, как любой другой артефакт.

– Чтобы предупредить, – тихо сказал Бродислав. – Тех, кто придёт после. Тех, кто столкнётся с тем же, с чем столкнулся он. Может быть, он знал, что род прервётся. Что его дети не доживут. Что тайна уйдёт с ним.

Я спрятал кристалл в пространственный карман, туда, где лежали макры, вода, сушёное мясо и всё, что могло пригодиться в любой момент. Свиток – туда же.

– Никому не говорить, – я обвёл взглядом Олега, мастера, Бродислава. – Никому.

Они кивнули, и я увидел в их глазах то, что хотел видеть – понимание.

Вечером, когда я вернулся в особняк, девчата уже сели ужинать. Алиса приехала из форта, раскрасневшаяся, с мороза, волосы растрепались, на щеках – румянец. Она рассказывала, как команда добыла редкого зверя – каменного ящера, шкуру сдали на фабрику, и я выкупил её, как обычно, слегка выше рынка, чтобы ребята не обижались и знали, что их труд ценят.

– Хорошо поохотились, – она улыбнулась, садясь за стол. – Без тебя скучно, но справились. Илья командовал, Лёха страховал, Ольга огнём прикрывала. Слаженно получилось.

– Молодцы, – я сел рядом.

За ужином говорили о делах. Арина хвасталась первым заказом – охотники уже принесли задаток, работа закипела, швеи не успевают, пришлось нанимать ещё двух мастериц из переселенок. Лиля молчала, но иногда поглядывала на меня, и я чувствовал её взгляд – внимательный, изучающий. Вероника рассказывала, как дети нарисовали её портрет мелом на доске – смешно и трогательно, нос кривой, глаза разные, уши торчат, но они старались.

– Смешно получилось, – она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости. – Но они старались. И я повесила портрет над доской, чтобы видели.

– Это главное, – я кивнул. – Чтобы от души делали.

Арина, сидевшая напротив, заметила, что я задумчив, и отложила вилку.

– Что-то случилось? – спросила она, и в её голосе прозвучала тревога. – Ты сам не свой сегодня.

– Нет, – я покачал головой. – Просто устал. День длинный был.

Она не поверила, я видел это по её глазам, но спорить не стала. Только вздохнула и снова взялась за еду.

Ночью, когда все разошлись по комнатам и в доме наступила тишина, я вышел на крыльцо. Луна висела высоко, почти полная, и её холодный свет серебрил крыши домов, дорожки, голые ветви деревьев, которые тянулись к небу, как чёрные, переплетённые пальцы. Было холодно, по-настоящему, с первым намёком на зиму, но я не чувствовал холода – мысли были далеко.

Алиска появилась из темноты бесшумно, как тень, и села рядом на ступеньку, поджав хвост. Её глаза светились золотом в лунном свете.

– Ты чувствовал кристалл, – сказала она. Не спросила – утвердила, будто знала всё с самого начала.

– Да, – я не стал отрицать.

– Он пахнет дедушкой, – она повела носом, будто до сих пор чувствовала тот запах. – Но не совсем. Что-то примешано, чужое. Древнее.

– Ты знаешь, что это?

– Нет, – она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду. – Но дед придёт, когда будет нужно. Он всегда приходит. Может быть, завтра. Может быть, через год. Я спать.

Алиска зевнула, сверкнув клыками, ткнулась носом мне в колено и исчезла – растворилась во мне, оставив после себя только лёгкий запах хвои и едва заметное тепло.

Я остался один. Смотрел на луну, на деревню, которая спала за домами – тихая, спокойная, укрытая осенней тьмой.

Первый барон ждал. Триста лет. Он знал, что кто-то придёт после, и оставил камень – ключ, который должен открыть путь. Я не знал, что он открывает, но чувствовал, что рано или поздно придётся это узнать.

Мышкин появился не случайно, и это тревожило меня больше, чем старый кристалл. Князь знал больше, чем говорил, и он ждал – чего-то своего. Может быть, моего поражения. Может быть, моей слабости. А может быть, того момента, когда я стану ему нужен.

Я вернулся в дом. В прихожей, на старом продавленном стуле, дремал Василий – накинул на плечи старую шубу, вытянул ноги к печке, и его огромный живот мерно вздымался во сне. Я поправил шубу, чтобы не сползала, и он чуть улыбнулся во сне, будто чувствовал заботу.

Поднялся наверх, стараясь ступать бесшумно. В спальне горел ночник – маленький магический светляк, который Василий поставил на тумбочку, чтобы я не споткнулся в темноте. Алиса лежала на кровати, глядя в потолок, и её волосы рассыпались по подушке золотистым облаком.

– Иди сюда, – сказала она тихо, и в её голосе не было вопроса – только приглашение.

Я лёг рядом, чувствуя тепло её тела, слыша, как бьётся её сердце – ровно, спокойно, успокаивающе.

– Что-то случилось? – спросила она, повернув голову ко мне.

– Нет, – я обнял её, прижал ближе. – Всё хорошо.

– Ты врёшь, – она вздохнула, но не стала допытываться. – Но ладно. Завтра расскажешь.

– Хорошо, – я поцеловал её в макушку.

За окном шумел ветер, раскачивая голые ветви деревьев. Где-то в парке ухнула сова – одиноко, печально, но не страшно. Пахло приближающейся зимой и дымом из печей.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день, новые дела, новые заботы. Но сегодня – только тишина и покой. И тепло Алисы рядом. Этого было достаточно.

Глава 11

Утро в особняке началось с привычного шума – Василий гремел посудой на кухне, Арина спорила с Лилей о том, кто первый займёт ванную, а за окном моросил мелкий осенний дождь, который начался ещё ночью и, похоже, не собирался заканчиваться. Капли барабанили по подоконнику, стекали по стёклам, размывая очертания деревьев за окном, и от этого света в комнате было серым, каким-то нерешительным, будто само небо не знало, стоит ли ему просыпаться.

Я проснулся затемно, как всегда, и долго лежал, глядя в потолок, перебирая в голове вчерашние разговоры – с Бродиславом о фабрике, с Вероникой о школе, с Ариной о её мастерской. Кристалл первого барона лежал в пространственном кармане, и я иногда ловил себя на мысли, что чувствую его там – не магией, нет, чем-то другим, более древним, будто камень был живым и ждал своего часа. За окном светало медленно, нехотя, и я позволил себе ещё немного полежать, слушая, как Василий хлопочет на кухне.

Алиска спала у меня в ногах, свернувшись тугим пушистым клубком, и иногда вздрагивала во сне – наверное, охотилась за кем-то. Я осторожно выпростал ноги из-под одеяла, стараясь её не разбудить, но она всё равно открыла один глаз, посмотрела на меня сонно и снова закрыла.

«Рано ещё», – пробормотала она мысленно, и голос её был сонным, тягучим, как патока. «Спи».

«Не могу», – ответил я так же, беззвучно.

«Тогда иди завтракать. Василий уже на кухне, и, кажется, он решил накормить всех блинами. Я чувствую запах».

Я усмехнулся, сел на кровати и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Василий действительно уже гремел посудой – звуки доносились снизу, приглушённые, но отчётливые, и к ним примешивался запах топлёного масла и свежего теста. Старый слуга никогда не спал долго, считал, что «барину нужно свежее с утра пораньше», и был свято уверен, что без его завтрака весь мой день пойдёт наперекосяк.

Я накинул халат, сунул ноги в домашние тапки и вышел в коридор. В доме было тихо – только половицы скрипели под ногами да где-то внизу звякнула чашка. Комнаты девушек были закрыты, и я не стал их будить – пусть спят, успеют, тем более что до выезда в академию оставалось ещё около часа.

Василий встретил меня в столовой с подносом в руках, и вид у него был такой торжественный, будто он собирался не завтрак подавать, а принимать парад. На столе уже стояли тарелки, чашки, блюдце с мёдом, маслёнка с золотистым маслом и стопка блинов, которые только что сняли с печи – тонких, кружевных, с хрустящими краями. Пахло корицей, топлёным маслом и чем-то ещё, тем особенным запахом, который бывает только в старых домах, где пекут хлеб по утрам и где каждая вещь помнит своих хозяев.

– Доброе утро, ваше благородие, – Василий поставил поднос на стол, поправил салфетку, отодвинул стул. – Выспались?

– Выспался, – я сел, взял блин, свернул трубочкой. – А ты?

– Да куда мне, старику, – он отмахнулся, но я заметил, как блестят его глаза. – Я и так мало сплю. Дела, заботы… Вон, Арина Алексеевна вчера до полуночи шила, свет в окне горел, я проверял. Лилия Сергеевна с ней сидела, книжку читала. Молодёжь, что с них взять – не угомонятся, даже когда спать пора.

– Они не спали?

– Не-а, – Василий покачал головой, и его подбородки заходили ходуном. – О чём-то шептались, голоса серьёзные были. Я не подслушивал, конечно, но стены в этом доме тонкие, сами знаете.

Я не стал спрашивать, о чём именно они шептались, – если нужно будет, скажут сами.

В столовую начали спускаться девушки. Арина появилась первой – в халате, с растрёпанными рыжими волосами и заспанным лицом, она ещё не проснулась окончательно и двигалась на автопилоте. Она села на своё место, взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток, поморщилась – наверное, обожглась – и поставила чашку обратно на блюдце.

– Доброе утро, – пробормотала она, протирая глаза.

– Доброе, – я пододвинул ей блюдце с блинами. – Ты поздно легла.

– Не спалось, – она пожала плечами, взяла блин, но есть не стала – просто держала в руке, глядя на него рассеянным взглядом. – Думала много. О разном.

– О чём, например?

– Да так, – она отмахнулась. – О делах. О мастерской. О том, что скоро зима, а мы ещё не всё подготовили.

Лиля, вошедшая следом, молча села напротив и взяла чашку с чаем, грея ладони о горячий фарфор. Она выглядела задумчивой, но я не стал спрашивать – если нужно будет, скажет сама.

Завтрак прошёл в тишине, только Василий изредка ворчал о том, что «молодёжь не высыпается» и что «барину нужно тепло одеваться, потому что осень на дворе». Я слушал вполуха, кивал, доедал блины и думал о предстоящем дне.

В машине, по дороге в академию, дождь усилился, и дворники едва успевали счищать воду с лобового стекла, оставляя за собой мокрые полосы, которые тут же затягивало новой водой. Арина всю дорогу молчала, глядя в окно на мокрые поля и редкие деревья, мелькавшие за стеклом. Лиля сидела рядом со мной и иногда поглядывала на меня, но тоже молчала.

Когда мы въехали на территорию академии, я сразу заметил, что здесь что-то происходит. Обычно пустынный двор перед главным корпусом был заполнен студентами – они стояли группами, о чём-то оживлённо спорили, кто-то бежал к доске объявлений, расталкивая локтями толпу. В воздухе висело то особенное напряжение, которое бывает перед большими событиями, когда все ждут чего-то важного и никто не хочет пропустить момент.

– Что там случилось? – спросила Арина, вставая на цыпочки, чтобы лучше разглядеть происходящее.

– Не знаю, – я пожал плечами. – Сейчас узнаем.

Мы направились к главному корпусу. По пути нас обгоняли другие студенты, и я слышал обрывки разговоров – «Кубок», «первокурсники», «турнир в столице». Арина ускорила шаг, и я едва поспевал за ней.

У доски объявлений действительно было не протолкнуться. Студенты толпились, пытаясь прочитать текст, написанный крупными буквами на плотной бумаге. Кто-то уже записывался в списки участников, кто-то просто обсуждал шансы, и в этом гуле голосов было трудно разобрать отдельные слова.

– Пробьёмся, – сказала Арина и, не дожидаясь ответа, начала расталкивать толпу локтями.

Я пошёл за ней, и через минуту мы уже стояли у самой доски, читая объявление.

«Кубок первокурсников. Ежегодное соревнование между студентами первых курсов. Три этапа: магическая дуэль, физическое многоборье, командная эстафета. Победители получают право представлять академию на Межакадемическом турнире в столице. Заявки принимаются до завтрашнего вечера. Судьи – магистры академии и приглашённые специалисты».

Арина прочитала объявление первой и тут же повернулась ко мне.

– Ты будешь участвовать? – спросила она, и в её голосе не было вопроса – скорее утверждение, будто она уже всё решила за меня.

– Пока не знаю, – ответил я, разглядывая подписи внизу листа. Среди судей была фамилия Кленова, и это меня насторожило. – Надо подумать.

– О чём тут думать? – Арина всплеснула руками. – Это же шанс, Андрей! Победители едут в столицу, на турнир между академиями. Ты представляешь, что это значит для твоего рода? О тебе заговорят, о Росомахиных вспомнят. Это то, чего ты добиваешься.

– Я знаю, – я кивнул, не отрывая взгляда от списка судей. – Но посмотри, кто будет судить.

Арина проследила за моим взглядом и нахмурилась.

– Кленов, – сказала она тихо. – Тот самый.

– Тот самый, – подтвердил я.

Мы отошли от доски, освобождая место другим. Лиля, которая всё это время стояла чуть поодаль и не вмешивалась в разговор, подошла к нам.

– Я буду участвовать, – сказала она спокойно, и в её голосе не было сомнений. – В магической дуэли.

– Я тоже, – добавила Арина. – В физическом многоборье.

Я посмотрел на них. Они смотрели на меня в ответ, и в их глазах была та же решимость, которую я видел у себя в зеркале перед важными боями.

– Вы уверены? – спросил я. – Кленов будет судить, и если он увидит, что вы имеете ко мне отношение, он может попытаться вам навредить.

– Пусть попробует, – Арина усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от её отца – такая же уверенность в своих силах, такая же готовность идти до конца. – Я не боюсь ни его, ни его судейства. И Лиля не боится.

– Не боюсь, – подтвердила Лиля, и её голос был тихим, но твёрдым.

Я не стал спорить – спорить с ними в таком настроении было бесполезно.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда подавайте заявки. Но будьте осторожны. Кстати, идея! Может, составим семейную, так сказать, команду? Мы втроём!

– Плохая идея, – пожала плечами Смородинцева. – Во-первых, мы сами по себе тебе не ровня, ко дну потянем. С нами ты не победишь, как ни больно мне об этом говорить, это правда. А во-вторых, нас будут засуживать, сам догадываешься. Собирай свою команду! А мы найдём желающих к нам.

Они кивнули и ушли, оставив меня одного у доски объявлений.

Я стоял и смотрел на лист бумаги, на котором было написано о Кубке. Внутри поднималось что-то знакомое – азарт, смешанный с осторожностью, то самое чувство, которое я испытывал перед каждым боем в Колизее. С одной стороны, участие в таком соревновании могло укрепить положение моего рода, показать, что Росомахины вернулись и готовы занять своё место. С другой – привлекать к себе лишнее внимание, особенно со стороны Кленова, было опасно. Да и срать на него с высокой горы!

Я не заметил, как ко мне подошёл Леонид. Граф выглядел взволнованным – круги под глазами, растрёпанные волосы, манжеты рубашки расстёгнуты, будто он одевался второпях, но глаза горели, и в этом блеске было что-то такое, что я часто видел в зеркале перед важным боем.

– Ты видел объявление о Кубке? – спросил он, и в его голосе было столько нетерпения, что я невольно усмехнулся.

– Видел, – ответил я, отходя от доски, чтобы не мешать другим студентам, которые всё ещё пытались протиснуться к объявлению.

– Ты будешь участвовать? – Леонид смотрел на меня с надеждой, и я понимал, что для него это не просто соревнование – это шанс доказать что-то себе и другим.

– Пока не знаю, – сказал я честно, потому что не хотел давать пустых обещаний. – Надо подумать, взвесить все за и против. Это не просто развлечение, Лёня, это может быть опасно, особенно с таким судейством.

– Я тоже хочу участвовать, – Леонид говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что я уйду и он не успеет высказаться. – В магической дуэли, в бое, в чём угодно. Может быть, в эстафете, если команду соберём. Ты будешь собирать команду? Я бы хотел быть с тобой, если ты не против.

Я посмотрел на него. В его глазах была надежда, и я не мог её разрушить, хотя понимал, что брать в команду не особо опытного бойца – это риск. Но Леонид был упорным, он тренировался каждый день, и в нём было то, что не купишь за деньги – желание стать лучше.

– Посмотрим, – сказал я уклончиво. – Сначала надо узнать, кто ещё будет участвовать и какие у них шансы. Не хочу собирать команду из людей, которые подведут в самый ответственный момент.

Леонид кивнул, но я видел, что он расстроен – его плечи чуть опустились, и взгляд потускнел. Он попрощался и ушёл, а я направился к выходу из главного корпуса, на ходу размышляя о том, что сказал ему.

На скамейке в парке, под старым дубом, с которого ветер срывал последние жёлтые листья, сидел Игорь. Он листал учебник по истории магии – толстый, с пожелтевшими страницами, и выглядел так, будто пытался выучить китайский язык за одну ночь. Дождь моросил, но он, казалось, не замечал ни капель, оседавших на его волосах, ни холода, который пробирал до костей.

Я сел рядом, и скамья жалобно скрипнула под моим весом.

– Ты видел объявление о Кубке? – спросил я, глядя на дорожку, по которой сновали студенты с книгами и свитками в руках.

– Видел, – ответил Игорь, даже не поднимая головы от книги.

– Ты будешь участвовать? – я повернулся к нему, ожидая ответа.

– Нет, – сказал он, и в его голосе не было ни сомнений, ни сожалений, только спокойная, ровная уверенность.

– Почему? – удивился я. – Ты быстрее и сильнее любого первокурсника. В физическом многоборье у тебя есть все шансы.

Он отложил книгу и посмотрел на меня. В его серых глазах с вертикальными зрачками не было страха – только усталость, которую я редко замечал в нём раньше.

– Я не маг, Андрей, я эрг, – сказал он, и в его голосе не было горечи – только констатация факта. – Меня не допустят до магической дуэли, потому что у меня по документам крохотный источник. Да кому я рассказываю, ты знаешь обо мне. В физическом многоборье я, может быть, и смог бы показать результат, но кто меня туда пустит? Меня даже на отборочный этап не зарегистрируют, если увидят мои документы. А командная эстафета? Кто возьмёт в команду того, кто не может использовать магию? Я буду обузой, а не помощью.

– Я возьму, – сказал я, и в моём голосе не было сомнений.

Игорь удивлённо поднял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал – может быть, надежда, а может быть, просто любопытство.