Текст книги "Росомаха. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Я проснулся затемно, ещё до того, как первые серые лучи начали пробиваться сквозь плотные шторы, и долго лежал без движения, глядя в потолок и прислушиваясь к своим ощущениям. Тело было напряжено, но не от страха – от предвкушения, той особенной, холодной собранности, которая всегда появлялась у меня перед важным боем, когда ставки были высоки, а цена ошибки – жизнь.

Мне было непонятно, почему меня решили шантажировать паучком? Опаснейшая тварь, да и денег может приносить баснословные суммы. Хотят получить выкуп?

Внутри меня, на своём ином плане, тихо и ровно пульсировало присутствие Алиски – она не спала, чувствовала моё состояние и не мешала, только иногда подавала слабые, едва уловимые импульсы тепла, будто говорила: «я здесь, я с тобой, не бойся». Я не боялся, но её поддержка всё равно была приятна.

За окном шумел ветер, и редкие капли дождя стучали по подоконнику – непогода, начавшаяся ещё ночью, не собиралась униматься, и к утру она только усилилась, затянув небо сплошной серой пеленой и заставив деревья в парке жалобно скрежетать голыми ветвями. Октябрь выдался холодным и сырым, и этот холод, казалось, пробирался даже сквозь стены, напоминая о том, что зима не за горами.

Я сел на кровати, свесив ноги на пол, и полминуты сидел так, собираясь с мыслями. Потом встал, подошёл к окну и отодвинул штору. За стеклом было темно – только редкие фонари разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом, и их лучи, отражаясь от мокрого асфальта, создавали причудливые, мерцающие узоры.

Сегодняшний день обещал быть сложными явно насыщенным.

Василий встретил меня внизу с таким видом, будто не спал всю ночь – лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а руки, когда он наливал чай, чуть заметно дрожали.

– Ваше благородие, – сказал он, ставя передо мной чашку, – вы уверены, что не хотите взять кого-то с собой? Я понимаю, они сказали «один», но…

– Василий, – я перебил его, и он замолчал на полуслове. – Мы это уже обсуждали. Я еду один. Так нужно.

– Но если они вас убьют? – спросил он, и в его голосе прозвучало то отчаяние, которое бывает только у старых слуг, которые любят своих господ как родных детей и боятся их потерять. – Что тогда с нами будет? Что с родом будет?

– Не убьют, – ответил я твёрдо. – Я не позволю. И всегда есть Бродислав, род не зачахнет теперь.

Он хотел сказать что-то ещё, но я поднял руку, и он замолчал, только вздохнул и отошёл, делая вид, что что-то делает.

Я ел не спеша, хотя аппетита не было – организм требовал сил, и я подчинялся ему механически, отправляя в рот кусок за куском, запивая их горячим, крепким чаем с мятой. Арина и Лиля ещё спали, и я не стал их будить – прощания только расстроили бы их, а мне перед дорогой нужна была ясная голова, а не лишние эмоции.

Когда я закончил завтракать, поднялся к себе, закрыл дверь и встал перед зеркалом. На меня смотрел молодой мужчина в тёмной, походной одежде – никаких украшений, никаких опознавательных знаков, только удобная куртка из плотной кожи, высокие ботинки и перчатки без пальцев, которые не мешали бы выпускать когти. Ну и, конечно, кольцо.

Я выпустил лезвия – они вышли легко, без усилий, будто только и ждали, когда я позволю им вырваться на свободу. Когти тускло поблёскивали в утреннем свете, и я провёл пальцем по одному из них – остро, холодно, никаких эмоций, только инструмент.

«Ты готов, пап?» – спросила Алиска у меня в голове.

«Готов», – ответил я и убрал когти.

Бродислав ждал меня в кабинете, и вид у него был такой, будто он собирался не на операцию по спасению паучка, а на войну – в лёгкой броне, с мечом на поясе и арбалетом за спиной. Карта лесопилки и окрестностей была разложена на столе, и он тыкал в неё пальцем, объясняя диспозицию.

– Я поставлю людей здесь, здесь и здесь, – он показал три точки на карте. – На расстоянии выстрела из арбалета. Если что пойдёт не так – мы будем рядом.

– Если что пойдёт не так – я сам справлюсь, – ответил я. – Твоя задача – подстраховать на случай, если кто-то попытается уйти. И забрать паучка, если я не смогу.

– Ты сможешь, – сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я невольно усмехнулся.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты мой брат, потому что ты лучший боец и сильный маг, – ответил он просто. – А ещё Росомахины не сдаются.

Я хлопнул его по плечу, и мы вышли.

Дорога до лесопилки заняла около часа, хотя в хорошую погоду можно было доехать и за сорок минут – но дождь, усилившийся к середине утра, размыл просёлочную дорогу, превратив её в месиво из грязи и листьев. Дворники на лобовом стекле работали без остановки, но толку от них было мало – вода стекала по стеклу сплошным потоком, и я видел дорогу скорее по памяти, чем по видимости.

Я ехал один, как и требовали похитители, и эта мысль – что я добровольно лезу в логово врага без поддержки – должна была бы пугать, но вместо страха я чувствовал только глухую, холодную решимость. Они убили троих моих людей. Они украли то, что принадлежало мне. Они думали, что могут диктовать мне условия. Сегодня они поймут, как ошибались.

Лес по обе стороны дороги был тёмным и мрачным – голые деревья, потерявшие листву ещё в начале октября, тянули к небу чёрные, скрюченные ветви, похожие на пальцы утопленников. Ветер раскачивал их, заставляя скрежетать друг о друга, и этот звук, смешиваясь с шумом дождя и редкими раскатами грома где-то вдалеке, создавал ту особую, гнетущую атмосферу, которая бывает только перед чем-то нехорошим.

Лесопилка появилась из темноты неожиданно – сначала я увидел ржавую вывеску, качавшуюся на ветру, потом – покосившийся забор из горбыля, а за ним – несколько ветхих строений, которые, казалось, держались на честном слове и молитвах. Центральное здание, когда-то бывшее цехом, было самым большим – с высокой крышей, в которой зияли дыры, и широкими воротами, когда-то распахнутыми, а теперь заколоченными крест-накрест досками.

Я остановил машину в сотне метров от входа и вышел под дождь.

Вода тут же принялась стекать по лицу, но я не обратил на это внимания – я смотрел на здание и слушал. В магическом зрении лесопилка светилась, как новогодняя ёлка – десятки плетений, одни слабые, другие почти неразличимые на общем фоне, опутывали строение со всех сторон. Ловушки. Засада. Они готовились.

«Их четверо, – сказала Алиска у меня в голове. – Нет, пятеро. Один прячется в подвале».

«Слабаки?»

«Маги. Двое слабых, один сильный, один – просто боец, без магии. И тот, кто прячется – он тоже с магией, но странной. Я не могу её определить».

«Спасибо, милая», – ответил я и пошёл к входу.

Дверь в цех была приоткрыта, и я толкнул её, не ожидая подвоха – ловушки были снаружи, на подходах, но не здесь. Видимо, они хотели, чтобы я вошёл. Что ж, я войду.

Внутри было темно и сыро, пахло гнилым деревом и плесенью, и этот запах смешивался с чем-то ещё – металлом, кровью, страхом. Я сделал несколько шагов, и мои ботинки заскрипели по усыпанному опилками полу.

– Я здесь, – сказал я громко, и мой голос, усиленный магией, разнёсся под высоким потолком, заставляя эхо метаться от стены к стене. – Выходите.

Сначала я услышал шаги – нет, не так. Сначала я увидел магию: серые, пульсирующие нити, которые потянулись из-за штабелей досок в дальнем конце цеха, сплетаясь в фигуры людей. А потом из темноты вышли они.

Четверо. Трое в лёгкой броне, с мечами и арбалетами, и один в дорогом, тёмно-синем костюме, который выглядел на этой лесопилке так же неуместно, как бриллиант в куче навоза.

Я узнал его сразу – граф Кузнечиков, тот самый папенькин сынок, который пытался оскорбить Лиллю на приёме у Дятлова. Бледное, тонкое лицо, надменный взгляд, дрожащие от возбуждения пальцы – он стоял за спиной своих бойцов и улыбался, и в этой улыбке было что-то болезненное, нездоровое.

– Здравствуй, барон, – сказал он, и его голос, высокий и срывающийся на фальцет, разнёсся по цеху, заставляя эхо повторять каждое слово. – Не ожидал меня увидеть?

– Честно говоря, да, – ответил я, и мой голос был спокоен, хотя внутри всё кипело. – Я думал, у тебя хватит ума не лезть туда, где тебя не ждут.

– Ума? – он засмеялся, и смех его был неприятным, истеричным. – У меня хватило ума организовать эту встречу. У меня хватило ума украсть твоего паучка. У меня хватило ума убить твоих людей. А ты приехал один, как я и просил. Так кто из нас умнее?

– Тот, кто жив останется, – ответил я.

Кузнечиков перестал смеяться и сделал шаг вперёд.

– Знаешь, зачем я тебя позвал? – спросил он, и в его голосе появилась та особая, маслянистая нотка, которая бывает у людей, уверенных в своей безнаказанности. – Я хочу предложить тебе сделку.

– Какую? – спросил я.

– Ты сильный маг, Росомахин, – он развёл руками, будто представлял меня невидимой публике. – Мне нужны такие люди. Отец говорит, что скоро начнётся большая игра, и тот, у кого будут сильные союзники, выиграет. Я хочу, чтобы ты работал на меня.

– Я не продаюсь, – сказал я.

– Каждый продаётся, – он усмехнулся. – Вопрос цены. Я дам тебе защиту. Твой род будет под крылом моего отца. Никто не посмеет тронуть твоих людей. Никто не посмеет украсть твоё имущество. Ты станешь неуязвимым.

– А взамен? – спросил я.

– А взамен ты будешь делать то, что я скажу, – он сделал ещё шаг вперёд, и я заметил, как его бойцы напряглись – видимо, им не нравилось, что он подходит так близко. – Будешь решать мои проблемы. Будешь убирать моих врагов. Будешь моей тенью.

– Ты хочешь, чтобы я стал твоим наёмным убийцей? – спросил я.

– Я хочу, чтобы ты стал моим другом, – он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего дружеского. – У которого есть талант решать проблемы.

– А если я откажусь? – спросил я.

Кузнечиков вздохнул – театрально, будто играл на сцене.

– Тогда, боюсь, тебе и твоим людям придётся несладко, – он показал рукой на бойцов. – Мой отец – очень влиятельный человек. Он может уничтожить твой род одним словом. И никто не посмеет ему перечить. Так что подумай, барон. Сотрудничество – это выгодно. А сопротивление… сопротивление смертельно.

Я посмотрел ему в глаза – маленькие, бегающие, с расширенными зрачками – и понял, что он не врёт. Он действительно верил в то, что говорил. Он верил, что его отец всесилен. Он верил, что я испугаюсь.

– Ты убил троих моих людей, – сказал я тихо. – Ты украл моё имущество. Ты угрожаешь моей семье. И после этого ты предлагаешь мне дружбу?

– Бизнес есть бизнес, – пожал он плечами. – Ничего личного.

– Для меня – личное, – ответил я.

Я сделал шаг вперёд, и бойцы Кузнечикова, наконец, среагировали – двое выхватили мечи, третий поднял арбалет. Но я был быстрее. Я выпустил когти, и они вышли из-под кожи беззвучно, легко, будто всю жизнь только и ждали этого момента.

– Не подходи! – крикнул один из бойцов, и его голос дрожал – он видел мои когти, видел, как они блестят в полумраке цеха, и понимал, что это не просто оружие, это часть меня.

– Сейчас я тебя… – начал было Кузнечиков, но я не дал ему закончить.

Я рванул вперёд, и время для меня замедлилось – дар Росса, усиленный тренировками и рунами, позволял видеть каждое движение противников за долю секунды до того, как они его совершали. Арбалетчик нажал на спуск, но я уже ушёл с линии выстрела, и болт просвистел мимо, вонзившись в деревянную колонну за моей спиной.

Первый мечник попытался ударить меня сбоку, но я перехватил его клинок когтями – сталь скрипнула, посыпались искры, и меч разломился на две части, будто был сделан не из металла, а из хрупкого стекла. Боец замер на секунду, глядя на обломки в своих руках, и этой секунды мне хватило, чтобы ударить – не смертельно, только вырубить, когти вошли в его плечо, и он рухнул на пол без звука, только глухо стукнулся головой о доски.

Второй был умнее – он не стал атаковать в лоб, а попытался зайти со спины, но я слышал его дыхание, чувствовал его магию, видел каждое его движение краем глаза. Я развернулся, пропуская его удар водной плети, и когти моей левой руки полоснули по его посоху – сталь зазвенела, рассыпаясь на мелкие осколки, и один из них попал ему в лицо, заставив заорать от боли и закрыть глаза руками.

Арбалетчик пытался перезарядить оружие, но я подскочил к нему быстрее, чем он успел вставить новый болт, и когти моей правой руки прошли через его горло.

Всё заняло не больше минуты. Трое бойцов были обезврежены, а Кузнечиков стоял там же, где и стоял, только теперь его лицо было белым, как мел, а губы дрожали.

– Ты… – прошептал он, и в его голосе не было прежней самоуверенности, только страх. – Ты монстр.

– Я предупреждал, – сказал я, убирая когти. – Где паучок?

Кузнечиков попятился, нащупывая рукой что-то за спиной, и я заметил, как его пальцы сжались на рукояти кинжала, спрятанного за поясом.

– Не советую, – сказал я.

– Ты не посмеешь меня тронуть, – выдавил он, и его голос сорвался на визг. – Мой отец…

– Твой отец не здесь, – я сделал шаг вперёд, и он отступил, ударившись спиной о колонну. – А я здесь. И я очень зол. Где паучок?

– В подвале, – прошептал он, и его глаза наполнились слезами – не раскаяния, страха. – Он в подвале. Живой. Мы его не тронули.

– Хорошо, – я кивнул. – А теперь расскажи, кто тебя надоумил. Ты не мог сам придумать эту операцию. Ты даже бойцов нормальных нанять не смог, не то что артефакт для поимки паучка достать. Кто за тобой стоит?

– Я не знаю, – он замотал головой, и слёзы покатились по его щекам, смешиваясь с потом и грязью. – Мне сказали, что это будет легко. Что ты слабак, что ты испугаешься, что ты согласишься на любые условия. Меня обманули.

– Кто сказал? – я повысил голос, и он вздрогнул.

– Я не знаю, – повторил он, и в его голосе прозвучало отчаяние. – Кто-то из окружения отца. Он сказал, что ты опасен, что тебя нужно либо подчинить, либо убрать. Я выбрал подчинить. Ошибся.

– Ошибся, – согласился я.

Я хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в цех ворвался Бродислав – с мечом в руке, в сопровождении четверых бойцов, и вид у них был такой, будто они готовы были убивать.

– Всё кончено, – сказал я, поворачиваясь к нему. – Паучок в подвале. Забери его. А этого, – я кивнул на Кузнечикова, который сполз по колонне на пол и теперь сидел в луже собственной мочи, трясясь всем телом, – допроси. Узнай, кто за ним стоит.

– А если не скажет? – спросил Бродислав.

– Скажет, – ответил я. – У него сейчас такое состояние, что он расскажет всё, что знает, и даже то, чего не знает.

Бродислав кивнул и отдал приказ бойцам – они подхватили Кузнечикова под руки и поволокли к выходу, не обращая внимания на его всхлипывания и мольбы о пощаде.

Паучок нашёлся в подвале – в том самом контейнере, который Олег сконструировал для сбора яда, только теперь он был пуст, а сам паучок сидел в углу, нахохлившись, и дрожал от холода и страха. Увидев меня, он попытался выпустить струйку яда, но у него ничего не вышло – видимо, его не кормили, и силы были на исходе.

– Всё хорошо, малыш, – сказал я, осторожно беря контейнер в руки. – Я заберу тебя домой.

Он не ответил, но и не сопротивлялся – только смотрел на меня своими чёрными, блестящими глазами, и в этом взгляде было что-то странное, похожее на разум. Да не, бред.

Когда я вышел из лесопилки, дождь кончился, и сквозь разрывы в тучах пробивалось солнце – бледное, осеннее, но всё же тёплое. Я глубоко вдохнул холодный, влажный воздух и почувствовал, как напряжение, сжимавшее грудь последние сутки, начинает понемногу отпускать.

«Ты справился, пап», – сказала Алиска у меня в голове, и в её голосе прозвучала гордость.

«Мы справились», – ответил я.

«Я же говорила – я полезная».

«Говорила», – я усмехнулся и сел в машину.

Я уже выезжал на тракт, когда зазвонил мобилет. Я взглянул на экран – Дятлов.

– Слушаю, – сказал я, принимая вызов.

– Я слышал, у вас были неприятности, барон, – голос княжича был спокойным, ровным, без тени насмешки или беспокойства. – И, кажется, вы с ними справились.

– Откуда вы знаете? – спросил я.

– У меня свои источники, – ответил он. – И я хочу вас предупредить: это не конец. Кузнечиков – пешка. За ним стоит кто-то более опасный. Кто-то, кто знает о вас больше, чем вы думаете.

– Кто? – спросил я.

– Не сейчас, – ответил Дятлов. – Встретимся завтра, я расскажу. Но будьте осторожны. Ваши враги не дремлют.

Он сбросил вызов, и я остался сидеть в тишине, глядя на дорогу, которая уходила вперёд, к лесу, к дому, к академии.

«Кто же ты?» – подумал я, убирая мобилет в карман.

Глава 20

Мы подъехали к фабрике, когда солнце уже поднялось довольно высоко, но его лучи, пробивавшиеся сквозь плотную пелену облаков, не грели – только подсвечивали стены зданий тусклым, болезненным светом, и от этого вся территория казалась какой-то выцветшей, будто нарисованной акварелью на старой, выгоревшей бумаге. Я заглушил двигатель, и несколько секунд мы сидели молча, слушая, как ветер гуляет между строениями, как где-то далеко лает собака и как редкие капли дождя, начавшегося ещё ночью, всё ещё стучат по крыше машины, разбиваясь о металл мелкими, едва слышными ударами.

– Ты готов? – спросил Бродислав, и в его голосе прозвучала та особая, тяжелая усталость, которая бывает у людей, проведших бессонную ночь за работой.

– Готов, – ответил я и открыл дверцу.

Воздух снаружи оказался влажным и холодным, с противной, пробирающей до костей сыростью, которая бывает только глубокой осенью, когда земля уже промёрзла, но снег ещё не выпал. Впрочем, здесь снега – редкость. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как запах мокрой листвы и машинного масла заполняет лёгкие, и направился к входу на фабрику, за мной, тяжело ступая по размокшей гравийной дорожке, шёл Бродислав.

Олег встретил нас уже на пороге – он выбежал из цеха, бледный, взволнованный, с растрёпанными волосами и красными, воспалёнными глазами, будто не спал всю ночь, а может быть, и не одну. Его руки, когда он протягивал их к контейнеру с паучком, чуть заметно дрожали, и я заметил, как побелели его костяшки, когда он сжал края металлического ящика.

– Жив? – спросил он, и в его голосе прозвучало столько надежды и страха одновременно, что я невольно задержал ответ на секунду.

– Жив, – сказал я, и он выдохнул – шумно, облегчённо, будто только что узнал, что его собственный ребёнок выжил после тяжёлой болезни.

Мы занесли контейнер в цех, и Олег сразу же принялся за дело – открыл крышку, проверил клапаны, осмотрел систему жизнеобеспечения, которая за время отсутствия паучка никуда не делась, но всё равно требовала контроля. Паучок, сидевший в углу контейнера, выглядел плохо – он был бледным, вялым, почти не двигался, и только его чёрные, блестящие глаза смотрели на нас с тем особенным, почти человеческим выражением, которое я видел у животных, переживших сильный стресс.

– Ещё пара дней без еды – и мы бы его не спасли, – сказал Олег, доставая из шкафа коробку со специальным составом и начиная готовить корм для паучка. Его движения были быстрыми, уверенными, будто он делал это сотни раз, хотя на самом деле прошло всего несколько недель с тех пор, как он начал работать с этим монстром. – Истощён, напуган, но живой, и это главное. Он же изнаночная живность. Ему подпитка макрами и магией нужна как воздух, если не сильнее.

Он поднёс к контейнеру небольшую колбу с питательной жидкостью, и паучок, почувствовав знакомый запах, ожил – зашевелил лапками, выпустил слабую, едва заметную струйку яда на стекло и начал есть, жадно припадая к кормушке. Олег смотрел на него с таким выражением, будто присутствовал при рождении собственного ребёнка, и его лицо, обычно такое серьёзное и сосредоточенное, сейчас было мягким, почти нежным.

– Спасибо, ваше благородие, – сказал он, поворачиваясь ко мне, и в его голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная благодарность, что я почувствовал себя неловко. – Если бы не вы…

– Если бы не я, – перебил я, – этого бы не случилось. Я должен был предусмотреть. Не предусмотрел. Теперь исправляю.

Олег хотел возразить, но я поднял руку, и он замолчал.

– Охрану усилим, – сказал Бродислав, стоявший у двери и наблюдавший за происходящим. – В два раза. Никто больше не подойдёт.

– Поставь людей из тех, кому доверяешь, – сказал я, поворачиваясь к нему. – И проверь всех, кто был в ту смену. Кто-то слил информацию, и я хочу знать, кто.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула та холодная, жестокая решимость, которую я видел у него перед боем.

– Сделаю, – сказал он и вышел.

В Россомахино мы въехали, когда солнце уже поднялось выше, и его лучи, наконец, пробились сквозь облака, осветив крыши домов, и трубы фабрики золотистым, почти праздничным светом. Деревня жила своей жизнью – на улицах было многолюдно, и этот шум, привычный и успокаивающий, напомнил мне, что мир не рухнул, что жизнь продолжается, несмотря на все неприятности.

У ворот административного здания стояло несколько телег, гружённых стройматериалами, и я заметил, как рабочие, переругиваясь и смеясь, разгружают доски и брёвна, складывая их в аккуратные штабеля у забора. Откуда-то доносился стук топоров, скрип пил, и в этом шуме, таком обыденном и привычном, было что-то успокаивающее, будто сама деревня говорила мне: «Всё хорошо, барин, мы справимся».

Иван был у крыльца – он стоял, прислонившись к перилам. Увидев нашу машину, он спустился навстречу, и его огромная, мощная фигура, загораживавшая полнеба, казалась особенно внушительной на фоне невысоких построек.

– Ваше благородие, – он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. – А мы уж думали, вы задержитесь. Василий сказал, что вы вчера поздно вернулись, я и не стал беспокоить.

– Правильно сделал, – ответил я, протягивая ему руку. – Заходи, есть разговор.

Мы прошли в кабинет, и я сел в своё кресло, чувствуя, как усталость, накопленная за последние дни, понемногу отпускает – может быть, потому что я был в своей деревне, среди своих людей, и мог позволить себе расслабиться. Иван устроился напротив, и его огромные ладони, обычно сжимавшие кузнечный молот или топор, сейчас аккуратно перебирали какие-то бумаги, разложенные на столе.

– Докладывай, – сказал я.

Он начал рассказывать – быстро, но без суеты, перечисляя цифры, имена, даты, и я слушал его, иногда кивая, иногда переспрашивая, и чувствовал, как внутри поднимается удовлетворение. Новые дома сданы, переселенцы въезжают, спиртозавод работает на полную мощность, люди довольны – всё, что я задумал, начинало приносить плоды.

– Кальвадос купцы расхватали до окончания настаивания, – говорил Иван, и его голос, обычно хриплый и грубый, сейчас звучал почти гордо. – Деньги на счетах, я уж и не знаю, куда их девать. Антон Антонович говорит, что нужно вкладывать в расширение, но я думаю – может, людям зарплаты поднять?

– Подними, – сказал я. – И стройку продолжай. Люди идут? Пусть идут. Место всем найдётся. Необычные личности приходили?

Иван прекрасно понял, что я имел ввиду, но только грустно покачал головой, отвечая на мой вопрос.

Он кивнул, записал что-то в свой блокнот, и я заметил, как его лицо, обычно суровое, стало мягче, почти счастливым.

– Ещё Вероника Сергеевна просила зайти, если увижу вас, – добавил он. – Говорит, учебники нужны новые, старые совсем износились.

– Заедем к ней, – ответил я.

Спиртозавод встретил нас запахом дрожжей и бродящих яблок – этот запах, густой и сладковатый, витал над всей территорией, смешиваясь с ароматом мокрой древесины и дыма из труб. Здание, которое ещё недавно было только на чертежах, теперь гудело, как огромный живой организм – работали станки, переливались по трубам жидкости, переругивались рабочие, и в этом шуме было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

Олег уже был на здесь – он стоял у новых бочек, в которых созревала первая партия кальвадоса, и что-то записывал в потрёпанный блокнот, время от времени отрываясь, чтобы проверить показания на манометрах. Увидев нас, он расплылся в улыбке и жестом пригласил подойти.

– Ваше благородие, попробуйте, – сказал он, открывая кран на одной из бочек и наливая в небольшую стеклянную мензурку янтарную, переливающуюся на свету жидкость. – Первая партия уже практически готова, через неделю можно разливать. Я рецепт доработал, теперь вкус мягче, аромат богаче, сам пробовал.

Я взял мензурку, поднёс к носу, вдохнул. Пахло яблоками, дубом и чем-то ещё – может быть, карамелью, а может быть, дымом. Я сделал маленький глоток, и тепло разлилось по горлу, оставляя послевкусие, которое хотелось растянуть, насладиться, запомнить.

– Хорошо, – сказал я, возвращая мензурку. – Молодец, Олег. Продолжай в том же духе.

Он просиял и начал объяснять, что ещё можно улучшить – какие сорта яблок лучше использовать, как изменить температурный режим, как ускорить выдержку. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были уже далеко – в школе Вероники, где ждали новые учебники, и в форте, где меня ждала Алиса.

Мы подъехали к школе, когда уроки уже начались, и из распахнутых окон доносились детские голоса – кто-то читал стихи, кто-то отвечал у доски, кто-то спорил о чём-то с учительницей, и в этом шуме, таком живом и весёлом, было что-то, что напоминало мне, ради чего всё это делается. Ради того, чтобы эти дети росли не в землянках, а в тепле, не боялись завтрашнего дня, учились, играли, спорили, мечтали.

Я зашёл в здание и на минуту задержался в коридоре, слушая, как эхо разносит голоса. Пахло мелом, деревом и чем-то ещё – тем особым, неуловимым запахом, который бывает только в школах, где дети учатся, смеются, растут.

Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради, и её лицо, обычно бледное и напряжённое, сейчас было спокойным, почти умиротворённым. Она писала красными чернилами на полях, что-то исправляла, и её рука двигалась быстро, уверенно, будто она делала это всю жизнь, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она впервые взяла в руки учительскую указку.

Увидев меня, она подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с радостью.

– Андрей! – она встала, поправляя платье, и я заметил, как она волнуется – её пальцы чуть заметно дрожали, когда она убирала выбившуюся прядь волос за ухо. – Я не ждала вас сегодня, простите.

– Решил заехать, – я сел на первую парту – ту самую, за которой обычно сидел, когда приходил в школу, – и она опустилась на стул напротив. – Как дела?

– Хорошо, – она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости, только тихая, спокойная уверенность. – Дети стараются. Младшие уже читают по слогам, старшие пишут диктанты. Мы даже поставили маленький спектакль на прошлой неделе – про Росса и его слуг. Родители пришли, хлопали, дети были счастливы.

– А вы? – спросил я. – Вы счастливы?

Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, чего не видел раньше – не благодарность, не надежду, а что-то другое, более глубокое и тёплое. Покой, может быть. Или обретённый смысл.

– Да, – сказала она тихо, кивнув своим мыслям. – Я счастлива.

Мы поговорили ещё немного о школе, о детях, о планах на зиму, и я обещал, что новые учебники привезут на следующей неделе.

– И ещё, – добавил я, вставая, – если что-то понадобится – сразу говорите. Не стесняйтесь. И лучше напрямую Тонтонычу.

– Хорошо, – она кивнула. – Спасибо, господин.

Я вышел из школы и сел в машину. Бродислав уже ждал меня, и в его глазах читался немой вопрос: «Куда дальше?». Интересно, почему он не пошёл со мной? Всё ещё не хочет афишировать свои с Вероникой отношения? Хотя, в отношении детей, возможно, это и оправдано.

– А поехали в форт? – сказал я. – К Алисе и команде хоть заскочу.

Дорога в форт заняла не больше получаса, но мне показалось, что мы ехали целую вечность – может быть, потому что мысли мои были заняты предстоящей встречей, а может быть, потому что осенняя дорога, размытая дождями и усеянная опавшей листвой, требовала постоянного внимания и не позволяла расслабиться ни на секунду. Бродислав молчал, глядя на мелькающие за окном голые деревья, и только иногда подавал голос, когда нужно было предупредить о яме или крутом повороте.

Кстати, мы уже вполне комфортно ездили за рулём, без водителя. И я, и брат. И наше окружение даже перестало крутить у виска с мыслями, что господа благородия чудить изволят.

Форт встретил нас привычным шумом – на площадке перед воротами несколько команд охотников готовились к выходу на изнанку, перекрикиваясь и смеясь, и их голоса, такие живые и непосредственные, напомнили мне, что жизнь здесь идёт своим чередом, независимо от моих проблем. Кто-то проверял оружие, кто-то пересчитывал макры, кто-то просто курил, прислонившись к стене, и в этом обыденном, почти рутинном занятии было что-то успокаивающее.

Я оставил машину у входа и направился к нашему кабаку, где, по словам Бродислава, должна была быть Алиса. Он остался. У него были свои дела на фабрике, и я не стал его задерживать.

Алису после некоторых блужданий и вопросов я нашёл на тренировочной площадке за казармами – она стояла в центре, с мечом в руке, и отрабатывала какую-то сложную связку ударов, двигаясь с той особенной, хищной грацией, которую я так любил в ней. Её волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, на щеках горел румянец, и каждый выпад, каждый удар, каждая подсечка были точными, выверенными, почти идеальными.

Увидев меня, она опустила меч и улыбнулась улыбкой, от которой у меня всякий раз теплело на душе, и я чувствовал, как напряжение, сжимавшее грудь последние сутки, начинает понемногу отпускать.

– О, герой пожаловал! – она подошла ко мне, и я заметил, что она тяжело дышит – видимо, тренировалась уже давно, не жалея себя. – Я слышала, ты сегодня отличился.

– Слухи преувеличены, – ответил я, обнимая её.

– Сомневаюсь, – она отстранилась, заглянула мне в глаза и недоверчиво хмыкнула. – Ты выглядишь уставшим. Не спал?

– Спал, – соврал я, и она укоризненно покачала головой, но спорить не стала.

– Ладно, – она взяла меня за руку и потянула к скамейке, стоявшей у стены казармы. – Садись, рассказывай. Как паучок? Как деревня? Как там Вероника?

Я сел рядом, и она опустилась на скамейку, прислонившись плечом к моему плечу, и в этом простом, почти бытовом жесте было столько тепла и доверия, что я почувствовал, как во рту пересохло, будто я не пил несколько часов.

– Паучок в порядке, – сказал я, глядя на площадку, где несколько охотников из её команды отрабатывали удары по манекенам. – Олег его выходил, уже ест, уже шевелится. Деревня живёт, строятся новые дома, переселенцы идут. Вероника просила учебники, я обещал привезти на неделе.

– Хорошо, – она кивнула, и в её голосе прозвучало удовлетворение. – А ты? Ты как?

– Я нормально, – ответил я, и она снова покачала головой.