Текст книги "Основатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава XI

Да, на стене в доме старосты висели именно они, украденные картины Жэня Боняня. «Старик, играющий на флейте» и «Птица на кленовой ветке, увитой вьюнком». Картины, украденные дважды! Ли Сючэнь похитил их из императорского дворца, в бытность свою чиновником-шэньши. Огнев же, в свою очередь, украл их у китайского гангстера. Так, походя. Просто потому, что имел возможность. Прибрал, что плохо лежало. И спрятал так, что не найдешь! Ну, кто догадается, что жемчужины династии Цин находятся нынче здесь, в Богом забытой деревне?

Черт возьми! Так это значит, что…

А то и значит!

Огнев и староста Аграфена как-то связаны между собой. Может быть, они даже любовники! А что? Аграфена – вдова, Огнев, кажется, тоже вдовый… Или, все же, женат? Впрочем, этот человек может нарушить все человеческие и нравственные законы. Значит, не только скит окормляет Огнев, но еще и деревню…

Ну да! Тут же река, Умборга! Ящики по ней и доставляли, на лодках, ну, не через тайгу же тащить! А потом – в скит через болотину, падь, уж как-нибудь донесут. Местных попросят. Или тех же раскольников.

– Кушайте, кушайте, гости дорогие! – продолжала потчевать староста. – Говорите, железная дорога? Неужто, прямо у нас пройдет?

Я повел плечом:

– Скорее, много южнее. Или наоборот – севернее. У вас уж больно болот много, марей.

– Да уж, то так! Прошлолетось в Листвяную Падь две телки забрели. Пастухи не усмотрели – вот телки-то и утопли. Беда!

– Беда-а… Уха у вас очень вкусная!

– Змееголов! – поправив бусы, улыбнулась Аграфена Ивановна. – Уж на что страшнАя рыбина, а с ухи за уши не оттащишь! Вот еще налимью ушицу пробуйте… И жареного тайменя!

Уху тут, как видно, варили по старым традициям, рыбу меж собою не смешивали. Налимья уха – так налимы, а змееголов – так змееголов.

Улучив момент, я толкнул Базиля ногою, шепнул:

– Что-то ты давно не курил!

– И правда… Аграфена Ивановна! – начальник охраны вытащил портсигар. – Где тут у вас покурить можно?

– Да на крыльце ж! Эвон, на лавочку сядете… Там и пепельница – туес, – старостиха рассмеялась, показав крепкие белые зубы. – Мы ж не староверы-раскольники – это там от табака шарахаются! А у нас многие курят. Но, больше – нюхают. Сами табак посадили! Виргинский! Селифан! Эй, Селифане… Угости-ка гостей табачком! Нашим.

Селифан – уже знакомый нам несколько суетливый мужик средних лет с рыжеватой бородкою и аккуратно стриженными «в кружок» волосами – одернув рубаху, поспешно вскочил из-за стола. Мы с Базилем и еще двое охранников – братья-охотники, Федор и Степан – вышли на крыльцо и уселись на стоявшую там длинную лавку.

Тут же появился и Селифан с кисетом:

– Угощайтесь, гостюшки! Это вот – нюхайте. А сие – в самокрутку.

Я не курил – потому тут же взял щепотку понюхать… Нюхнул… Чихнул! И закашлялся прямо до слез!

– Хар-роший у вас табачок! Забористый.

– А то!

– А вот попробуй-ка нашего, – Базиль щедро предложил папироски «Дукат», весьма недешевые, изготовленные из смеси египетского и турецкого табаков.

– Ого! Торговые! – Селифан втащил из кармана штанов коробок «шведских» спичек с желтой этикеткой с изображением льва и надписью – «Безопасные». Таких спичек много выпускалось в последнее время, вот благовещенский предприниматель Кунст небольшую фабрику выстроил.

Все, кроме меня, закурили

– Спички-то благовещенские? – как бы между прочим, спросил я.

– Оттуда, – Селифан махну рукой.

– Значит, в город частенько ездите?

– Да какое там частенько! Чай, не ближний свет, – выпустив дым, рассмеялся мужик. – Купец один привозит. Хороший человек, со старостой нашей знается.

Незаметно подмигнув Базилю, я продолжил расспросы:

– А что за купец-то? Может, я знаю?

– Да верно, мил человек, знаете! Николай Семенович Огнев, купец первой гильдий!

Базиль подавился табачным дымом…

Я похлопал парня по спине и улыбнулся:

– Как же, как же, слыхал! И впрямь, Николай Семенович – человек известный. И часто он у вас?

– Да бывает, наезжает… – Селифан вдруг прищурился и шмыгнул носом. – Сразу стол ему, банька! На трех лодках иногда припожалует… Эти, как их? Вель-глоты…

– Вельботы?

– Так! Там и весла, и парус… Хороший человек господин Огнев! Не токмо нам, еще и по скитам много чего развозит. Ну, тут наши тащить помогают, да…

– А, интересно, что привозит-то?

– Книги божественные, иконы… Во прошлый раз целый ящик привез! Так и подписано было: «Иконы. Оптом».

– Вон оно ка-ак!

– А что, раскольники иконы почитают? – неожиданно осведомился один из братьев-охранников, Степан, заядлый охотник и спорщик.

– Почитают, да не все! – важно отозвался Селифан. – Чтимые иконки-то еще до Никона писаны. Ну, или с них списки. Богородицу чтут – Тихвинскую, Владимирскую, Казанскую. Еще – Спаса Нерукотворного. В скиту, что за Листвяной Падью, такая икона и есть! Старинная. Еще очень любят Николая Угодника, – выпустив дым, продолжал Селифан. – Особо чтят – с ликом, что насторону смотрит. Так его и называют – Никола Отвратный. Верят, что отвращает от всякого несчастья. Ну и мы так же верим… Ну, еще Иоанн Богослов, Иоанн Предтеча, Илия Пророк, Михаил-Архангел… Много почитают-то!

– Понятно, – покивал я. – Добрый у вас табачок, ага!

– Посейчас еще принесу, – вскинулся Селифан. – Табак-то наш. Сами ростим!

Выращивают табак… – я рассеянно покусал ус. – А что если в форте – небольшую такую табачную фабрику? Название придумать, красивые пачки… Виргинский табак все-таки!

Мужичок ушел в избу, и я тот час же рассказал своим о картинах и о возможной связи старосты Аграфены с Огневым.

– Думаете, любовь у господина Огнева со старостихой? – вскинул глаза Базиль. – Тогда все понятно. И в деревне у него все схвачено, и – надо думать – в скиту.

Я усмехнулся:

– Ну, в скиту, положим, не все! Раскольники вообще мало кому из мирских доверяют. Тем более – такие упертые!

– Да уж, – покивал начальник охраны. – Как еще нас там примут?

– Думаю, что никак, – я напряженно задумался. – В сам скит нас точно не пустят! Для них это святое, сакральное место, доступное только своим.

– Что же, с боем брать?

– Нет, не с боем, – оглянувшись на дверь, отрывисто бросил я. – Пистимея же говорила как-то… Своих зашлем! Староверов. Так сказать, на разведку…

– Своих? – Базиль ахнул. – Это что ж – ту ведьму, что ль? Так она всех нас и выдаст! Вот, как пить-дать…

– Не выдаст, – перебил я. – Ей от нас все-таки кое-что нужно. К тому же, кажется, она тамошнего старца Зосиму недолюбливает. Да и не одна пойдет!

– Как это, не одна? Нас же не…

– Пелагея! Она ж сама из раскольников и все их обычаи знает прекрасно… Ну, и… – тут я немного помолчал и хитро прищурился. – Не может такого быть, дорогой мой Василий Михайлович, чтоб кто-то из твоих парней да из староверов был! Слишком уж тут их, староверов, много. Кто-то у нас есть из бывших… Ну, или не из самых радикальных. Наверняка!

– Так есть! – подал голос дотоле молчавший Степан. – Еремей-то Кудинов как раз истинный раскольник и есть. Из молокан, те не скитами – улицами живут. Он ведь у нас и не курит, и водки в рот не берет!

– Молодец! – я одобрительно кивнул. – Так, сперва проведем разведку… А там поглядим!

– Сначала еще до скита добраться надо, – напомнил Базиль. – Когда там еще болотина просохнет? Может, просохла уже?

– Да! – я предостерегающе понял руку. – Раз уж тут Огневым пахнет… Держите себя с осторожностью. Зря не болтайте. Базиль, предупреди всех!

– Да понял я уже, шеф! Сделаем.

В сенях послышались шаги. Верно, вернулся Селифан с новой порцией табачка…

– Все курите? – прозвучал звонкий голос.

Ан, нет! Не Селифан – Пелагея. И не с табачком, а с фотоаппаратом.

– Мне Аграфена Ивановна разрешила снимки сделать! – скромно пояснила девушка. – Ну, деревню поснимать и всех, кто хочет. Правда, на всех у меня фотопластинок не хватит, точно! Для дела ведь припасла. Не знала, что тут…

– Пелагея, а ты их сразу вместе снимай, группами, – посоветовал я. – Так сказать, групповые портреты! Эвон… народ-то к тебе повалил!

Первыми прибежали девушки. Не просто так, а сперва бросились по домам, приоделись, нарумянились…

– Встаньте вот сюда, на фоне деревьев… Ага! – деловито командовала девчонка. Готовы? Тогда попрошу не шевелиться и не моргать… Раз-два. три-и… Оп! Есть еще желающие? Аграфена Ивановна! Уж вам-то сам Бог велел! Тем более, шаль у вас такая красивая…

– Ну-у… – староста задумчиво махнула рукой и вдруг рассмеялась. – Ладно! А когда карточки будут?

– Карточки я в Благовещенске сделаю, – тут же покивала Пелагея. – Но, обещаю – быстро! Вот, право слово, быстро. Вернемся из экспедиции и… Я их в форт Громов передам, первым же пароходом! Ну, или ваши если в Благовещенске будут – пусть в пансион зайдут.

– Куда-куда?

– В девичий пансион фрау Эльзы фон Оффенбах! Да вам там любой покажет.

Селифан взъерошил затылок:

– В девичий-то пансион? Так нас туды и не пустят!

– Это тебя, Селифане, не пустят. Потому что ты – варнак варнаком! – расхохотался Семен. – А у меня спинжак городской есть! И рубаха с галстуком!

– А я… я, может, тоже галстук куплю! – распалился задетый за живое Селифан. – Закажу, вон, Николаю Семенычу…

Между тем, к фотографу уже выстроилась целая очередь. Я поначалу удивлялся, но потом вспомнил, что это же все – обычные русские люди, никакие не сектанты, а свободные крестьяне-переселенцы, отнюдь не чуждые духу технического прогресса. Все-таки, в конце девятнадцатого века живем, понимать надо! И телеграф уже есть, и железные дороги, и телефон, и даже фонограф Эдисона! Вот-вот граммофон появится, грампластинки. И уже совсем скоро братья Люмьер снимут свою первую фильмУ! Так что, уж не каменный век, слава Богу!

– Так, господа! Последняя фотопластинка! – предупредила Пелагея. – Давайте всей деревней уже! Вон, на фоне речки… Да, кстати! Ежели потом индивидуально кому… Я вполне могу приехать! Как тут ближе-то?

– По Амуру сперва, а потом – по Умборге, – пояснила ушлая Термидора, сфотографировавшаяся уже раз пять с разными компаниями. – Только по Умборге пароходы не ходят. Лодочки!

– Так, понимаете, – фотолюбительница всплеснула руками. – Можно же целую экспедицию устроить. Еще одну! Только на этот раз – этнографическую. Тогда вас можно даже будет снять для какого-нибудь журнала…

– Для чего-о?

– Ну, есть специальные фотографические издания… А еще можно природу фотографировать! Как Гюстав Ле Грей! – серые глаза барышни, казалось, метали искры. – А фотопортрет? Это же целое искусство!

– Этак и художники скоро станут не нужны, – Термидора важно подбоченилась. – Ну, те, что разные картины рисуют.

– Не рисуют, а пишут! – учебным голосом поправил Семен.

– Пишут – писари в присутствиях! А художники – рисуют! Так что, не знаешь – не говори. Верно, барышня?

– Ну… да, наверное, так… Кстати, появились такие художники, которые считают, что рисовать как прежде, нельзя! Называются – импресьон… импресьонисты, да… Раз уж фотография точно все передает… А скоро появится и цветная!

– Цветная! Вот я и говорю – как же тогда художники? – ахнула Термидора. – Это ж заработка у них никакого не будет!

– Вот, – Пелагея отрывисто кивнула. – Потому и рисуют они совершенно по-другому!

– Это, антиресно, как?

– Сама пока не видела, – честно призналась девчонка. – Но в газетах их выставки все время ругают! И детей запрещают пускать.

– Ого-о! Что же они такое рисуют-то, Господи?

* * *

После обеда, в ожидании бани, гости прошлись по деревне, ведомые лично старостой Аграфеной. Осмотрели и ухоженные поля, засеянные яровой пшеницей, ячменем и овсом. Еще выращивали лен, гречиху, подсолнечник и кукурузу – на силос. Сособой гордостью Аграфена Ивановна похвасталась небольшой табачной плантацией, разрабатываемой на паях с «неким господином». Я даже догадался, как сего господина зовут.

– На огородах картофель ростим, – уже на околице пояснила староста. – Смородину, малину, яблоки… Эвон – мельница! Моя!

Чуть выше по течению узкой порожистой Умборги виднелась водяная мельница с верхнебойным колесом. Невдалеке от мельницы зеленел заливной луг, на котором паслось стадо.

У самой реки, в ольховнике, возились мальчишки – похоже, вырезали удилища. По всей деревне росли тополя, черёмуха и рябина, вдоль заборов густо зеленели кустарники – та же смородина, боярышник, жимолость.

Вообще, Ново-Воронежка показалась мне довольно зажиточной деревней. Как похвастала староста, у них даже своя маслобойня имелась, тоже на паях. Масло делали для себя и немного на продажу. Табак же пока продавать не пробовали, не так и давно начали сажать.

Судя по некоторым уж совсем убогим хижинам, были в деревне и бедняки, социальное расслоение никуда не делось. Пока спасало освобождение от податей…

– Ране казаков на Амур переселяли, – щурясь от солнца, Аграфена Ивановна глянула на реку, словно бы силясь там что-то увидеть. Словно бы кого-то ждала… И это мне почему-то не очень понравилось.

– И желания у них особо не спрашивали. Все ж государевы люди!

Это я уже знал и без нее – специально казаками интересовался… все из-за того же Дьякова, чертова есаула!

Численность казаков в Приамурье ныне составляло около двенадцати тысяч человек – Амурское казачье войско, линия пограничной стражи. Все казаки, с семнадцати до пятидесяти шести лет, кроме воинской повинности, обязаны были еще много-много чего! Содержать дороги в районе своих станиц, перевозы через реки и ручьи, давать постой для проходящих воинских команд, провозить казачью почту, назначать сторожей для охраны общественных зданий, заниматься их ремонтом и нести еще многие другие повинности. Уж не позавидуешь! Крестьянам и впрямь было полегче.

Кроме охраны границы, казачки занимались рыбными и лесными промыслами, звероловством и охотой. Хлебопашество же было развито в станицах, расположенных ниже Благовещенска по теченью Амура. Здешние же почвы считались неблагоприятными… Хотя, вот, Ново-Воронежские разрабатывали и не жаловались!

Я прекрасно понимал, что переселение тех же казаков требовало больших финансовых затрат. К тому же, значительная часть этих насильственно перемещенных лиц вовсе не горела желанием к освоению и разработке новых земель.

Прикинув все издержки, правительство изменило свою политику в вопросах дальнейшего освоения здешних мест, придя к выводу о необходимости заселения этой огромной площади теми людьми, которые смогут не только заселить, но и разработать земли, обеспечив продовольствием всё возрастающее население. Таким образом, встал вопрос о переселении на Дальний Восток крестьян – землепашцев. Вот тех уже заманивали льготами! Что на примере Ново-Воронежки было очень даже заметно.

Мы все стояли на берегу, староста не уходила, вглядывались…

– Ждете кого-то, Аграфена Ивановна? – негромко осведомился я.

Женщина вздрогнула:

– Да так… Может, сегодня, завтра…

И снова мне не очень понравились ее слова. И этот взгляд… ждущий…

– Аграфена Ивановна, милостивица! – еще издалека закричал появившийся на дороге Селифан. – Байна-то уж готова! Стоплена.

– Ну, милости прошу! – старостиха гостеприимно развела руками. – Помойтесь с дороги, потом и отужинаем. Барышня-то ваша где?

– Мельницу вашу снимает!

– Чего делает?

– Аппаратом фотографирует!

– А-а-а… Ну, потом, после вас, мужиков, с нашими вымоется.

– Это уж, если захочет! – улыбнулся я. – Она у нас – с норовом.

– Это я уж заметила! – хмыкнула Аграфена. – Молодец.

Из-за смородиновых кустов как раз показалась Пелагея с камерой, уже убранной в кожаный кофр, переделанный под сумку. Компактный фотографический аппарат для путешественников был сделан в Санкт-Петербурге по французским лекалам, и представлял собой складную конструкцию с мехов, в корпусе из полированного дерева. Шикарные латунные детали и кожаная отделка придавали камере весьма нарядный и богатый вид! Похожий на средних размеров шкатулку, фотоаппарат весил меньше четырех килограммов и был очень удобен для путешествий! В комплект еще входили три деревянные кассеты, набор диафрагм и кофр. Имелся и штатив – обычно его таскал Митька.

– Про баню спрошу…

Улыбнувшись старосте, я быстро пошел навстречу Пелагее:

– Слушай меня, девочка! Они тут кого-то ждут… И есть у меня нехорошие предчувствие – кого именно. Сейчас пойдешь к нашим, в шалаш. Скажешь, чтоб были готовы в любой момент уходить! Куда-нибудь подальше…

– Поняла, – сухо кивнула барышня. Иногда она умела не задавать лишних вопросов.

Проводив ее взглядом, я вернулся ко всем:

– Пошла рододендроны фотографировать. В баню не пойдет. Говорит, в речке уже искупалась.

– Ну, что ж…

* * *

А, может, и зря все? К чему все эти дурацкие подозрения? Вон, банька-то…

– А ну-ка, Митька, поддай-ка парку! А то сидим тут, мерзнем!

Естественно, банька топилась по-черному. Черпнув кипятку из чана, Митька плеснул его на раскаленные камни…

… и тут же выбежал прочь, в предбанник.

Парни хором захохотали и схватились за веники…

– Ох, хорошо!

– Хорошо-то как, братцы!

– Да-а, банька у них славная!

– А Митька-то – эх!

– Молодой ишо, непривыкший! От, помни, деды у нас парились… Так у всех уши в трубочку!

– Базиль! А кинь-ка полковшичка еще!

Банку заволокло паром…

– Ляксандр Андреич! Робяты! – в баню робко заглянул Митька.

– Да затвори ты дверь! Весь пар выпустишь! – рявкнул на парня Федор, осанистый темнобородый мужик.

– Там эта пришла… Термидора…

– Чего-о? – я тут же насторожился.

– Квасу принесла. И сказала – по реке еще гости припожаловали.

– Та-ак!

Выскочив в предбанник, я быстро накинул простынь и выглянул на улицу. И вовремя – женщина уже уходила прочь.

– Термидора!

– Ой! – оглянулась та. – Александр Андреич! Как вам квасок?

– Хорош! А что за гости-то?

– Да кого и ждали. Купец наш, Николай Семенович Огнев с приказчиками'. Тоже в байну пойдут. Так что вы парку-то оставьте!

Глава XII

Мы вылетели из бани, словно револьверные пули! На ходу одеваясь, бросились мимо деревни, к лесу, словно преследуемые злобными духами тайги, о которых так много знали тунгусы. Один из этих духов, на мой взгляд, имел даже имя, фамилию и даже отчество – Николай Семенович Огнев!

Эх, как не вовремя! Как не вовремя-то…

– Вон, у реки… Гляньте! – резко остановившись, указал рукою Базиль.

На берегу уже собиралась процессия, точнее сказать, «комитет по торжественной встрече» в лице старосты и ее людей. Да что там говорить – почти вся деревня сбежалась! Что, и в самом деле, Огнева встречали?

– Та-ак… Парни, давайте к нашим! А мы, Базиль, поглядим… прикинем…

– Хорошо, – кивнув, за всех отозвался Федор. – Будем вас ждать. Денек, вроде, хороший стоял… сухой, жаркий. Может, падь-то и подсохла?

– Дай-то Бог, Федя! Дай-то Бог…

Дав указание охранникам, мы с Базилем нырнули в заросли ольховника, бредины и вербы, тянувшиеся по берегу реки. Близко не подходили – в деревне имелись собаки. Впрочем, и так уже можно было все хорошо разглядеть.

Деловито шевеля веслами, к берегу подплывали три большие лодки – вельботы – со сложенными мачтами и каким-то грузом в ящиках и больших сундуках. Снова динамит? Или, на этот раз что-то для торговли… Какая-нибудь контрабанда, иначе зачем все прятать в столь отдаленных местах?

На переднем вельботе, на носу, стоял грузный осанистый барин с густыми черными бакенбардами и самодовольным лицом, одетый в короткий сюртук и полосатые, заправленные в высокие ярко начищенные сапоги, брюки, называемые местным народом американскими. Тут и узнавать было нечего – собственной персоной Николай Семенович Огнев, купец первой гильдии, ушлый и хитрый черт… и мой давний вражина!

В каждом судне еще было человек по полдюжины, всего, таким образом, вместе, как минимум, около двадцати. Многовато!

– Десять винтовок, – прикидывая, шепотом считал Базиль. – Похоже, берданки… Это только то, что видно. Еще на поясе у Огнева – револьвер… И у того, что сзади – тоже. Да, полагаю, они все не с пустыми руками!

– Тоже так думаю!

Я согласно кивнул, глядя, как Огнев, выпрыгнув из лодки и раскатисто хохоча, принялся обниматься со старостихой:

– Ах, Аграфена Ивановна! Соскучился по тебе! Рад. Рад…

– И мы все рады, Николай Иванович! – обернувшись, староста махнула рукой. – Семен! Селифане! Почто стоите-то? Берите всех, разгружать помогайте!

Вельботы причалили к берегу… точнее говоря, их просто втащили носами на каменисто-песчаную отмель. Корма у этих больших лодок была точно такая же заостренная, как и нос, так что разворачиваться потом нужды не было. Просто столкнули суденышки с мели – и плыви себе.

Началась суета, деревенские принялись вытаскивать из вельботов груз – сундуки и ящики. Все с шутками, с прибаутками – видно было – рады!

– Опа, опа, пошла Европа! – управляясь с ящиком, весело приговаривал Семен.

Селифан тут же с хохотом продолжил:

– Америка, Китай, Груня – вылетай!

– А почто Груня-то? – рассмеялся Семен. – Тебе ж всегда Термидора глянулась!

– Мне? Термидора? Это кто ж такое сказал?

Неловко взмахнув рукою, Селифан уронил ящик едва ль не себе на ногу. Хорошо, время отскочил, и груз с хрястом грохнулся об камни. Не выдержав, затрещали доски, и на берег посыпались жестяные коробочки свинцово-серого цвета.

– Патроны! – ахнул я.

– Ну да, – невозмутимо кивнув, начальник охраны прищурился и вытянул шею. – Так оно и есть, шеф! Унитарные патроны центрального воспламенения с металлической гильзой и дымным порохом… предназначенные для винтовки Бердана образца тысяча восемьсот семидесятого года! Одна-ако! Куда столько? Господин Огнев здесь что же, с кем-то воевать собрался?

– Может, просто, на всякий случай, – шепотом предположил я. – В случае нужды отсидеться… А, впрочем, запишем пока в загадки! И будем иметь ввиду.

– Эх ты, черт неловкой! – хмыкнув, Семен заругался на незадачливого грузчика. – Хорошо, не алмазы просыпал!

– Алмазы, не алмазы… – а кое-что раздобудем! – хвастливо ухмыльнулся один из «огневцев» – румяный парень с кучерявой бородкою и круглым глуповатым лицом.

– Меньше болтай, Тетеря! – хмуро бросил ему напарник, угрюмого вида мужик с черной окладистой бородой и перебитым носом. – Может, дольше и проживешь.

– А я чо, дядько Пахом? – испуганно отпрянул парниша. – Я ничо. Ничо такова…

Я покусал губы:

– Ладно, идем… Завтра утром – на падь. Подсохла, не подсохла… А, похоже, других вариантов у нас не осталось.

– Должна б подсохнуть, – выбираясь из зарослей, пробурчал Базиль. – День-то сухой отстоял… О! Смотри-ка – девки! С корзинками… Запыхались все… видать, из лесу! Черт… нам бы спрятаться бы!

– Поздно, Василий Михайлович! Вон, девки-то уже руками машут… – я вдруг усмехнулся. – А, может, и к лучшему! Здравствуйте, девицы! Поди, за ягодами ходили?

– Да ягоды-то еще не поспели, мил человек!

– А вот грибы – да!

Девчонки отвечали наперебой. Три подружки лет по пятнадцати или того младше. Одна – с темной косой, и две – светленькие. Этакие крестьянские красотки.

– Тепло нынче, да и дождило… Вот и грибы!

– Ничего себе! – я с любопытством заглянул в корзинку. – Подосиновики, подберезовики, белые… Ого!

– Это разве еще много? – приосанилась темненькая. – Много в августе будет. Тогда и насушим, и насолим. А посейчас так, на жареху.

– Приятного аппетита! – я усмехнулся и тут же перешел к главному. – Да, девчонки… Мы тут вынуждены срочно уйти… даже не попрощались. У нас тут еще одна экспедиция, отряд. Так мы вот встретились и решили вместе. На Плутояр пойдем, так посмотрим…

Я нарочно назвал противоположную от Листвяной Пади сторону.

– Может, там и будем строить…

– На Плутояре? – разочарованно переглянулись девчонки. – Далёко! Ох… вот бы на паровоз посмотреть! Говорят, черный такой, стра-ашный!

– Ну, не страшней парохода! – Базиль громко расхохотался. – Парохода ведь вы не боитесь?

– Парохода – не-ет!

– Девушки! Вы там попрощайтесь за нас, – напомнил я. – Аграфене Ивановне наши извинения передайте. Ну, случилось так – вынуждены срочно уйти…

– Передадим, ништо-о!

– Да! И за баньку – особая благодарность.

Девчонки ушли, помахав на прощанье руками, и мы с Базилем быстро направились к лесу. Нужно было успеть до наступления темноты. Темнело сейчас где-то полдевятого, время еще имелось.

– Как думаете, шеф, поверит Огнев? – прошагав минут пять, поинтересовался Хватов.

Я повернул голову:

– А почему бы и нет? Что ему до каких-то железнодорожных экспедиций? Если это и угроза, то уж о-очень отдаленная. Пока еще дорогу построят!

– Ну, а вдруг он вспомнит про нас, про форт Громов? – не отставал Базиль, перебирая в уме все самые неблагоприятные для нас версии.

– Не вспомнит! – я убежденно тряхнул головой. – Форт Громов отсюда – не ближний свет. А эти места господин Огнев явно считает своими. И чувствует здесь себя очень даже уверенно! Судя по тем же картинам. Ну, а что? От границы далеко, хунхузы здесь вряд ли появятся. Ну, а бродячие спиртоносы-китайцы никакой угрозы не представляют – в изобразительном искусстве они точно не разбираются! Ну, а насчет нас…

Я ненадолго задумался, глянув на пробегавшие по небу облака, подсвеченные золотистым садящимся солнцем:

– Огневу и в голову не придет, что мы можем пуститься в такую вот авантюру! Тем более, со столь немногочисленными силами. Не-ет, вряд ли…

– Но, ведь… юная барышня с фотоаппаратом – слишком уж примечательно! – задумчиво возразил Базиль. – Тем более, она так много о себе рассказала.

– Вот именно, Василий Михайлович – о себе! – улыбнулся я. – А не о форте. Ну, девчонка… ну, фотографирует… ну, знакомая, может быть… И что с того? Почему бы ей и не подработать в железнодорожной экспедиции? Не-ет, встречи с нами Огнев не ожидает никак!

– А описание? Ну, словесные портреты?

– Да таких, как мы, мужиков… – я громко расхохотался. – Слава Богу, старицу Пистимею в деревне не видели. Да, ее увидели косари, но издалека, мельком… Тем более, старица вполне может навестить отдаленный скит, как она раньше и делала! Ничего необычного.

– Однако…

– Однако – да, Василий Михалыч! Согласен, – перебил я самым серьезным тоном. —. Нынче нам все время нужно быть начеку! Кто знает, сколько еще пробудет Огнев в деревне? Не пойдет ли он в скит? И зачем ему столько патронов?

– В скит он, скорее всего, заглянет, – предположил начальник охраны. – Но, думаю, не завтра. Он же почти у себя дома, расслабился – это видно! Банька с дороги, водочка… Завтра с утра – опохмел… Но, да! Не худо бы нам поторопиться… Или, наоборот, подождать, покуда огневские уплывут себе с Богом.

Я дернул шеей:

– Нет, друг мой, ждать мы не будем! Во-первых, как я уже сказал – неизвестно, сколько Огнев намеревается здесь пробыть? А, во-вторых – и в тайге есть чужие глаза и уши. Так что уж лучше поспешить!

В лесу, у шалаша, нас уже ждали. Все были готовы, собраны… И могли выступить в путь хоть сейчас.

– Матушка… – я подошел к сидевшей в отдалении Пистимее. – Как думаете, можно ли выйти рано поутру?

– Если дождя не будет – пойдем, – сухо кивнула старица. – Господь в помощь.

– Хорошо! – я обернулся и повысил голос. – Тогда сейчас всем спать. Выступаем завтра с рассветом.

Все повалились на лапник, устраиваясь поудобнее. Базиль в полголоса расставлял ночные посты:

– Первая повинна ночи – Федор и Степан, вторая – Еремей и Митрий. Всем ясно?

– Ага!

– Глядите у меня – смотреть в оба!

Улегшись на лапнике, я принялся подсчитывать все наше вооружение. Итак… У охранников – винтовки Бердана. Две старого образца – «номер один», и две – «номер два», нового. Ну, патроны там походят. Винтовка Бердана – оружие грозное… и патронов хватает. Еще – охотничьи ружья. У Ивана – «сибирка», и у Кондратия – «турочка», дробовик на белку. Теперь – револьверы. У меня и Базиля – надежные «Смит-Вессоны», и у Пелагеи – компактный револьверчик «Ladies Colt» тридцать второго калибра с укороченным стволом и эбонитовой накладкой на рукоятке. Кстати, подарок Решникова. Я даже и не видел когда он его и купил! Однако – вот… Подарок. На будущею свадьбу, что ли? Я давно заметил, доктор и юная пансионерка друг к другу неравнодушны.

* * *

Мы вышли на рассвете. Было прохладно и росно. Солнце еще только начинало золотить высокие вершины лиственниц, сосен и кедров. В лесу пели птицы, дятлы неутомимо стучали по стволам, а при подходе к пади прямо из-под моих ног вылетела, испугано забив крыльями, какая-то крупная птица. Терев? Рябчик? Дрофа?

Вскоре впереди появилась зыбкая болотная марь, местами поросшая кривыми елками, таволгой и осокой.

– Листвяная Падь, – склонившись, Пистимея пощупала рукою трясину. – Кажись подсохло. Ну, с Богом, помоляся… Пошли!

Перекрестившись двумя перстами, старица взяла в руку клюку и бесстрашно ступила на зыбкую тропу. Мы все со слегами в руках зашагали следом…

– Не слишком ли быстро идет? – промолвил шагавший позади Базиль. – Не вышло бы, как в прошлый раз! Ну, куда так торопиться?

Хлюпала под ногами зыбкая гать. Корявились по сторонам деревья. Все вокруг, казалось, дышало напряжением и близкой страшной смертью. Вот кто-то засвистел… видимо, чтоб было повеселее…

– Оставить свист! – тут же приказал Хватов. – Внимательней! Не забывайте про слеги… Барышня, вы там как?

– Нормально! – Пелагея отозвалась, тяжело дыша. Сапоги ее уже были полны коричневой болотной жижи, короткая курточка испачкалась в грязи, как и лицо, и волосы…

Оглянувшись, я поспешно спрятал усмешку – Пелагея нынче напоминала не утонченную барышню, воспитанницу частного пансиона, а, скорее, какого-нибудь парижского оборванца-гавроша.

– Давайте сюда ваш кофр! – Базиль протянул руку и улыбнулся. – Да не бойтесь, не уроню! Слегами пользоваться не забываем!

Шли. Шагали. Чавкала под ногами грязь и болотная жижа…

– После споем с тобой, Лизавета, – не к месту вдруг вспомнилось мне. – Вот выполним приказ… и споем.

Эх, Лиза Бричкина – так ты с Васковым и не спела, увы…

Чу!

Кто-то из парней все же ухнул в болото! Едва успели прянуть слеги… вытащили! Уф… Слава Богу.

Я утер со лба пот.

Через полчасика стало заметно суше, хотя под ногами по-прежнему чавкало. Впереди показались заросли какого-то растения высотой около метра с кожистыми темно-зелеными листьями и пышными молочно-белыми цветами. Резко запахло чем-то дурманеще-горьковатым, с небольшою кислинкою и заметными нотками дегтя и смолы. Однако, знакомо…

Багульник!

Черт побери! Его только и не хватало.

– Быстрее! – подогнал я. – Задержать дыхание!

Кто-то задержал. А кто-то закашлялся…

Где-то багульник на сопках цветет,

Кедры вонзаются в небо…

ВИА «Самоцветы», да… Вот снова мне что-то вспомнилось. И снова – некстати.

Багульник… Ядовитейшее растение, вызывающее головную боль, тошноту и смерть!

– Быстрее! Быстрее!

Идущая впереди Пистимея, между тем, выбралась на сухое место и, обернувшись, потрясла клюкой.

– Пелагея! – вдруг закричали сзади. – Эй!

Мы с Базилем резко обернулись… Бледная, словно смерть, барышня пошатнулась и без сил повалилась в трясину!