Текст книги "Основатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава IV

Пелагея – в экспедицию? Фотокорреспонденткой… В общем-то, ничего необычного. Если бы не Странник!

Зачем это чертов религиозный фанатик заходил в редакцию «Амурского вестника»? Взял визитки, кое-что узнал… И выглядел при этом на все сто!

А что, если он явился в Благовещенск с одной целью – выманить отступницу Пелагею? Доставить ее обратно в скит… Для примерного наказания! Что там с ней сделают? Да сожгут живьем – запросто! Другим в назидание…

– Ну, уж так-то не сожгут, – посмеялся над моими мыслями Полозов. – Таких изуверов рядом с нами нет. Иначе б все газеты писали! Тот же «Амурский вестник».

Признаться, и я уже осаживал сам себя – с чего такая паника-то? Подумаешь, этнографическая экспедиция по старинным селам и эвенкийским стойбищам… Здесь говорили – тунгусским, и эвенков соответственно называли тунгусами.

– Экспедиция ведь не просто так, – продолжал Михаил. – Это вам не лихой разбойничий налет! Она не в тайности готовится. Все осведомлены! Та же фрау Эльза фон Оффенбах – умнейшая женщина. Что же она, свою воспитанницу черт-те куда отправит? Черт знает, с кем? Уж не смешите мои шнурки, любезнейший Александр Андреевич.

Да уж, похоже, я и сам перегнул палку со своими дурацкими мыслями…

Вечером, как обычно, собрались у меня. Первым пришел Базиль, за ним – сразу оба: Полозов и доктор. Купили свежую выпечку у Суворова в лавке. Пирожки с рыбой… О-очень даже ничего!

Кстати лавочник тоже всерьез нацелился на плотников, уже заранее сговаривался лавку расширять – сладить пристройку, лабаз и что-то вроде «чайной». Ну, что же… Коли сговорится – почему бы и нет? Лишь бы основному делу не помешало. В «чайной» же ничего дурного нет – тот же клуб! Правда, надо приглядывать, как бы там тайно водочку под видом чая не наливали…

Да нет, не будет Кузьма водкой втихаря приторговывать – побоится, себе дороже выйдет!

– Чайная – дело хорошее, – раскладывая на столе пирожки, принесенные в плетеной корзинке, одобрительно покивал Михаил. – Опять же, там можно и газеты разложить, и те же книги… Александр Андреевич! Я бы еще предложил построить что-то вроде гостиницы. Ну, пока плотники здесь. Те же звероловы, охотники – прознают, обязательно у нас останавливаться будут. Парохода ждать.

Базиль усмехнулся и тоже кивнул:

– А вот это правильно! Лишний доход… к тому ж ипушнину могут нам подешевле продать. Не всю, часть хотя бы… Дело! Как вы, Александр Андреич, говорите – диверсификация! А чтоб драк не было – приглядывать будем. И, если что – буянов в баню, под замок! Порядок – важнейшее на прииске дело. Не будет порядка – не будет ничего.

– Совершеннейше с вами согласен! – неожиданно выпалил доктор. – Вот, почему провалилось так называемое хождение интеллигенции в народ? Хотя, вроде бы, благое дело… Ну, вот, господа, право же – благое! Однако, ни должной организованности, ни порядка. Всяк – сам по себе. Кто в лес, кто по дрова. Даже крестьянский быт-то узнать не удосуживались.

– Зато бомбы в батюшку-царя кидать получалось! – хмыкнув, начальник охраны угрюмо посмотрел на Решникова.

Наверное, необходимо было бы и вмешаться – не хватало еще тут политических дискуссий и дрязг!

Впрочем, стороны неожиданно быстро пришли к консенсусу:

– Говорите, бомбы? – привстав, задиристо выкрикнул Илья Фомич. – Так потому и получилось, что опять же – порядка в царской охране не было! Да все ж газеты писали – вспомните! То там покушение, то сям… Похоже, у царя вообще никакой охраны и вовсе не было!

– А ведь ты, Илья Фомич, прав! – Базиль сверкнул глазами. – Безалаберно все, тьфу… Хоть и не положено высочайшие особы хаять… Но, выходит ведь, что покойный император не смог собственную охрану организовать!

– Он ее и не организовывал, – зевнув, вступил в разговор Михаил. – Считал, что народ его любит… А что? Крестьян освободил, реформы всякие…

Доктор вновь оживился:

– Крестьян освободил, а земли-то не дал! Да и мелких помещиков сколько разорилось? А их дочери-бесприданницы? Эх, бедолаги, мучаются до сих пор!

– Зато суды в России теперь какие? – не уступал инженер. – Состязательный процесс! Присяжные поверенные! Предварительное следствие!

– Да, суды хороши, – согласившись, Решников вытащил из кармана газеты. – Свеженькие! С последним пароходом привезли. Прошу, господа – читайте! Тут «Амурский вестник», «Новости Благовещенска», «Речник»…

– А вот это – дело! – потер руки Базиль. – Вообще, о чем пишут-то?

– Да разное… – Илья Фомич улыбнулся. – Из того, что нас касается… Франция с Китаем подписали конвенцию о дружбе. Из-за Аннама собачились. Там по большей-то части везде уж французы… Вскоре весь Аннам и захватят. Ли Вэй, к слову, в том и не сомневается.

– Ну, Аннам от нас все же далековато, – хмыкнул Михаил.

Аннам… Вьетнам, чтоб понятнее. Будущий «Французский Индокитай»…

Решников пошуршал свежим номером «Амурского вестника»:

– Еще пишут, Сахалин выводят из управления военного губернатора. Теперь остров подчиняется непосредственно генерал-губернатору Восточной Сибири. Вводится пост начальника острова… А вот еще, чтоб вы знали…

Самое интересное хитрый доктор приберег напоследок, даже зачитал вслух:

– Отправилась в поиск этнографическая экспедиция, организованная приват-доцентом Императорского Сибирского университета господином Рыльским. В составе – студенты, научные работники кафедр… и корреспондент газеты «Амурский вестник»! Маршрут – как раз в наши края. Рейсовыми пароходами товарищества господина Хворостова. Вот! Пелагея-то наша с ними и отправилась! Не на утлом каком челне – на комфортабельном пароходе! Может, на той неделе и уже… Эх… встретимся…

– Ну, вот и славно! – улыбнулся Полозов. – А вы, Александр Андреич, переживали. Сектанты какие-то везде мерещились… А пирожки-то вкусные, умм!

– Да, действительно… Молодец Кузьма, что тут и говорить!

Засиделись как всегда, допоздна. Ближе к полуночи ушли доктор с инженером. Хватов тоже засобирался – проверить посты. Выйдя из-за стола, обернулся на пороге:

– Кстати, насчет экспедиции… Сдается мне, Александр Андреич, что чуйка ваша не на пустом месте возникла! Я тут краем глаза глянул…

Базиль вытащил газету…

– Та-ак! – я пододвинул табуретку. – А ну-ка, давай, садись! Успеешь еще караулы проверить.

– Вот, Александр Андреич, смотрите… В газете-то очень подробный отчет о составе экспедиции. Ну, такое ж важное дело! Сам приват-доцент… Университет… Императорский Сибирский… Итак! Всего – двенадцать человек. Плюс еще дюжина казаков для охраны. Все перечислены, вплоть до последнего студента. Даже повар указан – некий мещанин Хвостинин. И корреспондент «Амурского вестника» – тоже. Господин Купринский, А Вэ… Вот, вот, видите?

– Ну да!

– А где же, с позволенья спросить, пансионерка Пелагея Устинова? Почему не указана? Спешили-забыли?

– Так, может, она в последний момент?

– Может… – вздохнув, начальник охраны зачем-то понизил голос. – Только это все – во-первых. Есть еще во-вторых! Я всегда слухи разные собираю. Те, что по тайге… Оно для безопасности нашей очень даже пользительно… Что вы так смотрите? Не сам, конечно… Охотников наших расспрашиваю, а они, бывает, встречают кого. В тайге ведь не одни барсуки да тигры!

– Ну, ну, не томи! – подогнал я.

– Так вот, говорил я тут после обеда с нашим тунгусом… Он своих охотников у дальнего распадка повстречал… Парой слов перекинулись, все ж не чужие… Так вот! Охотник те сказали, будто в дальних скитах, у лучи – у русских, то есть – Божьего гнева ждут! Что сие значит, они не знают. Однако, от каждого скита по парочке человек приглашено. То есть, особо-то не таятся. Впрочем, в тайге власти нет… И еще охотник добавили про туксачу хунят! Что по-тунгусски значит – беглая дева! Мол, на нее Божий гнев и падет.

– Так! – я тут же вскочил на ноги. – А вот это уже интересно! Божий гнев, говоришь? Беглая дева?

Я невольно вспомнил жутковатые рассказы отца Николая. Там, на пароходе…

– Все ясно! Пелагею они просто выманили! По указанию старицы. Как ее… Пистимеи!

– Они? – вкинул глаза Хватов.

Я отрывисто кивнул:

– Да! Думаю, странник действовал не один. Наверняка, имелись сообщники. Дело-то для изуверов – архиважное! Силу свою показать. Наказать отступницу! Да так, чтоб остальные боялись! Мол, руки у нас длинные…

– Да, – согласился начальник охраны. – Выручать барышню надо! Прикинуть, что к чему… А они хитрые! Поманили императорской экспедицией… Это ж какая честь! И для пансиона – тоже… Да для всего города! Думаю, там и Пелагея радовалась, и госпожа Оффенбах… да все…

Я вдруг тряхнул головой:

– Не понимаю! Почему именно Пелагею? Почему не Лулу? Она ведь тоже беглянка. Из того же скита! И достать ее гораздо легче! Нанял да увез. Никто и искать не станет. Это ж куда как легче… Так почему ж не Лулу?

– Верно, они про Пелагею больше знали, – пожал плечами Базиль. – Странник этот… выспросил здесь же, у нас. А Лулу… Она ж – гулящая! Продажная, извините за недоброе слово, девка. Может, просто опоганиться боятся? Для них же она не просто изгой, а… исчадие Ада!

– Может, ты и прав… – кивнув, я вскинул голову. – Вот что! Давай-ка прикинем, как Пелагею выручать будем?

– А если там не она?

– Так… пусть даже иная какая белянка! Все рвано – не дадим пропасть.

– Согласен! – Хватов протянул руку. – Что ж, давайте прикидывать. Значит, Устиновский скит… Ваня бы знать должен, хотя бы, примерно – где искать. Другой вопрос, а если у них где-то тайная молельня есть? Так ведь бывает.

– Найдем скит, поищем и молельню.

– Найдем… Вот еще вопрос, – пригладив волосы, Базиль посмотрел мне в глаза. – Ее ведь как-то должны в это скит или в молельню доставить! Пешком и на лошадях – долго, муторно, да и сбежать может. Или увидит кто. Охотников да звероловов сейчас в тайге много.

– Пароход – тоже не вариант!

– Да уж…

– А что, если лодка? Не утлый какой челн, а нормальная большая лодка, баркас!

– Точно! – Хватов вплеснул руками. – Баркас, вельбот… да хоть китайская джонка! Кроме весел, могут и под парусами… Еще и будку на палубе можно устроить! Спрятать девицу от чужих глаз.

– Так-так-та-ак… – я побарабанил пальцами по столу. – Значит, письмо от Пелагеи пришло с пароходом… Скит где-то выше по реке… Баркас, думаю, следует ждать в самое ближайшее время!

* * *

– Два баркаса, вельбот, четыре рыболовные лодки, девять джонок, – войдя, доложил Базиль. – Это – только за вчерашний день. Что смогли, то проверили. Особенно – джонки. Открытые лодки просто наскоро осмотрели с дебаркадера… Однако же, барышню ведь могли и просто и под рогожкой спрятать.

– Могли, – я сдвинул брови. – Однако, что же делать-то?

– Тунгус сказал – там речка таежная… Умборга, кажется, называется.

– Да! – тут же припомнил я. – Пелагея тоже про речку говорила… Вот что! Собираем отряд. Небольшой – с полдюжины твоих парней. Плюс – я да ты. Ну и Ваня – проводником… Вооружение – самое лучшее. Револьверы, винтовки!

– Не извольте беспокоиться, Александр Андреевич! Сладим.

Мы вышли из форта еще до обеда. Шесть дюжих охранников с винтовками Бердана, Иван с охотничьим ружьем, ну и я с верным «Смит-Вессоном». Прознав о рейде, еще напросились Кондратий и доктор. Ну, Решников – ясно, почему… Пелагея! А каторжанин – так, за компанию. Имелись у него к раскольникам какие-то старые счеты.

Поначалу шли вдоль речушки, затем Иван повернул на охотничью тропу:

– Река здесь петляет, да. Так что верст пять срежем.

Шли, осторожно ступая друг за другом, почти что след в след. Пахло разогретой смолою и вереском. Влажный густой подлесок, словно сам собой, шевелил зеленовато-бурыми лапами папоротников. Где-то вверху, за вершинами лиственниц и могучих кедров, потерялось солнце.

– Однако, следы! – обернувшись, шепотом доложил эвенк. – Вот здесь шли… недавно… Не торбасы – сапоги!

Наклонившись, Иван присмотрелся и даже принюхался:

– Юфтевые… Дегтем смазаны, да-а… Лючи! Русские, не тунгусы.

– Охотники, может? – негромко поинтересовался Базиль. – Звероловы…

Эвенк неожиданно рассмеялся – хрипловато и тихо, в тайге не принято было шуметь:

– Э, не-ет! Не охотники, не звероловы… Вон, ветки сломаны, а там – трава примята… Шли, не таились! Как дома. Хозяева!

– Значит, скит где-то рядом, – я покусал губы и чуть повысил голос. – Внимание всем!

– К речке свернем, проверим? – предложил Иван. – Может, найдем что?

Я молча кивнул…

Да реки было, наверное, шагов с полсотни. Слышно было, как журчала на перекатах вода.

– Тсс!

Резко остановившись, эвенк обернулся и приложил палец к губам. Потом наклонился… что-то подобрал… И протянул мне… сероватый обрывок бумаги… Точнее –картонной пачки с оборванной надписью «Ph…».

Хм… и что бы это значило?

– Папиросы? – предположил Базиль.

– Господи… да какие ж папиросы? – подбежав, доктор едва не вырвал обрывок из моей руки. – Вон, буквы-то!

– И что буквы?

– А то! «Ph» – явно значит – «фотографИк»! – торжествующе выпалил Илья Фомич. Реденькая рыжеватая бородка его растрепалась, глаза восторженно сияли.

– Фотографические пластинки «Хаммер»! Американские… или английские. Стандартные, шесть с половиной на восемь с половиной дюймов. Такие давно продаются у Кунста! Не думаю, чтоб раскольники увлекались фотографией…

– Да, – я покачал головой. – Это Пелагея – точно! Умудрилась оставить знак.

– Но… она что же, знала, что мы будем ее искать? Здесь? – округлил глаза Хватов.

Я пожал плечами:

– Скорее – догадывалась. Или просто так, на всякий случай. Пелагея – барышня умная…

Между тем, парни быстро осмотрели берег, заросли рогоза осоки и камышей… Там, в камышах, и обнаружили…

– Вельбот, господа! – вынырнув из осоки, доложил Рино. – Прошу взглянуть.

Вельбот… Небольшая четырехвесельная лодка с одинаковыми носом и кормой. Чтоб зря не разворачиваться и на прибое не рыскать. С виду – вполне надежная и крепкая. На таких промышляли китобои.

– Хорошая лодка, – улыбнулся Базиль. – И недорогая. Американцы с китобоев продают, в низовьях. Наши перекупы потом по всему Амуру гонят. Выгодное дело!

– А зачем китобоям вельботы свои продавать? – вдруг поинтересовался Решников.

Начальник охраны хмыкнул:

– А потому, уважаемый Илья Фомич, что в китобойном промысле нынче большая… Гм… Говоря учеными словами – глубокий кризис. Спрос-то на кринолины упал! Пышные юбки больше не в моде. Кому нужен китовый ус?

– А ворвань?

– А что ворвань? В фонарях только… да смазка…

– А нитроглицерин⁈ – недобро прищурился Решников. – Как там без ворвани-то? Так что зря вы китобоев хороните. Зря…

Кроме весел, в вельботе обнаружилась схемная мачта и навесной руль… и больше ничего интересного. Хотя…

– А здесь вон будку устраивали, – углядел Кондратий. – Вон и колышки… А рогожку они верно, с собой унесли.

– Ну, что ж… – задумчиво протянул я. – Идем искать скит! Только осторожно. Как бы раскольники нас раньше времени не заметили.

Мы вновь пошли по охотничьей тропе. Вскоре впереди посветлело. Замычали коровы… Пастбище! Луг.

– Где коровы, там и собаки могут быть… – потянув ноздрями воздух, озаботился Иван.

Словно в подтверждение его слов, послышался заливистый собачий лай.

– Ничего, – протянул Кондратий. – Собаки и на зверя могут лаять… Или на странников. Так, может, я гляну? Схожу?

Горбун, и впрямь, вполне мог сойти и за какого-нибудь кержака-старовера из дальних скитов.

– Давай, Кондратий! – благословил я. – Только смотри, осторожнее. И в скит не суйся! Просто пастуха расспроси.

Каторжанин вернулся минут через двадцать, прошедших в напряженнейшем ожидании.

– Подпаски там, – улыбнувшись, пояснил он. – Двое. Отроки совсем. Забитые какие-то, смурные… Едва удалось разговорить.

– Так все же разговорил! – Базиль хмыкнул. – Ну?

– Я странником сказался… Мол, с Елизаровского скита иду, – усевшись в траву, устало пояснил Кондратий. – Елизария они знают… Еще сказал, что прослышали мы от охотников о Божьем гневе! Вот, меня Елизарий-старец и послал… Поглядеть. Да потом обсказать все своим.

Каторжанин замолк, как видно, собираясь с мыслями.

– Ну-ну? – нетерпеливо подбодрил доктор. – И что же дальше-то?

Горбун неожиданно улыбнулся:

– Дальше? Пирогами отроцев угостил. Ну, нашими… Развязал котомочку… Те меня – квасом! Вот тут беседа куда как быстрее пошла. Я про свой скит рассказал… Они – про свой. Про Пистимею-старицу… Боятся ее там, словно черт ладана! Злая, зараза. Всех вот так – в кулаке – держит! Да, мужиков-то в скиту хватает. Все – охотники справные. Белку в глаз бьют.

– Так! – я поднял вверх указательный палец. – Слыхали, парни?

Начальник охраны молча кивнул за всех.

– Гостей в скиту нынче много, – негромко продолжил Кондратий. – Все на Божий гнев пришли посмотреть. Вот, как и я…

– Так что про гнев-то этот говорят? Про Пелагею? – Илья Фомич нетерпеливо повел плечом.

– Что еще говорят? – каторжанин прищурился. – А то и говорят! Сегодня отступницу казнить будут! Не сами… Господь ее гневом своим праведным поразит!

Глава V

Тайга насторожено затихла. Даже птицы умолкли, словно почуяв недоброе. Нехороший знак.

Мы двинулись цепочкой, стараясь ступать бесшумно, – Иван впереди, за ним я, следом Базиль с парнями, Кондратий замыкал. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на моховые кочки, делая лес похожим на декорации к какой-то мрачной опере.

– Здесь, – шепнул эвенк, останавливаясь и указывая рукой в просвет меж кедров. – Скит. За тем бугром.

Я поднял руку – отряд замер. Пригибаясь, мы пробрались к краю пологого холма, поросшего стлаником, и раздвинули колючие ветки.

Внизу, в небольшой лощине, действительно стоял скит. Несколько бревенчатых изб, низкая молельня с луковкой креста, амбары, огороженные жердями. Посреди поляны, прямо перед молельней, виднелись два кострища. В одном горел костер – дымный, чадящий, с красноватым отливом. У одного из них суетились люди в тёмных одеждах, у другого, чуть поодаль, чернел вкопанный столб.

И к этому столбу как раз привязывали Пелагею.

– Чтоб тебя… – не выдержал я. Хоть и знал, что может все так обернуться, но, признаться, не ожидал, что на самом деле дойдет до такого. Сжечь человека?.. Изуверы…

Остальные в отряд тоже напряглись, особенно Базиль. Я положил руку ему на плечо:

– Погоди. Рано.

– Да вижу, – процедил он сквозь зубы. – Господи, да что ж они творят-то…

Девушку схватили за руки – двое коренастых мужиков с окладистыми бородами, в грубых рубахах и суконных портах. Пелагея не кричала, не рвалась – словно окаменела. Только лицо было бледным, как берёзовая кора, да глаза горели, но не испугом, а ненавистью.

– Терпи, милая, – прошептал я едва слышно. – Терпи. Сейчас придем на помощь.

К столбу подошла старица.

Я видел её впервые, но понял сразу – та самая Пистимея, о которой с таким ужасом рассказывал Кондратий. Высокая, носатая, чем-то похожая на сороку, в чёрной рясе с тяжёлым нательным крестом поверх. Лицо – серое, в глубоких морщинах, глаза – два злых уголька. Седая прядь выбилась из-под повойника.

– Отступница! – голос у Пистимеи оказался неожиданно звонким, даже молодым. – Пред ликом Господним предстань! Признай вину свою, пока не поздно!

– Здравствуй, матушка Пистимея, – Пелагея подняла голову, и в голосе её, кажется, проскользнула даже насмешка. – Пришла-таки за мной? А я думала, вы уж забыли про меня. Дела-то в скиту, поди, много.

– Молчать! – рявкнул кто-то из мужиков, и девушка вздрогнула, но всё же удержалась – не отвела взгляда.

– Покайся! – старица шагнула ближе. – Молви – согрешила, душу загубила, веру попрала! Отрекись от мира сего, от смрадного духа его, от бесовских фотографий, от гордыни своей!

– Не отрекусь, – тихо, но твёрдо ответила Пелагея. – Не в вашей вере дело, матушка. В вашей гордыне. Вы людей – как скот. Ни мысли, ни воли. А я человеком хочу быть. А не рабом.

Старица зашипела – и вправду, как змея.

– Так прими же кару! Божий гнев падёт на тебя нынешним вечером! Как небо громом – так и ты! Никто не спасёт, ни единая живая душа! Сие – не людская, сие – небесная расправа!

Она подняла руки к небу, и я невольно проследил за её взглядом. Небо и впрямь хмурилось – редкие серые облака сбивались в тяжёлые тучи, и где-то далеко, за сопками, уже покатился первый, едва слышный гром.

Я переглянулся с Кондратием.

– Что за Божий гнев такой?

Тот пожал плечами.

– Молния, наверное.

– Молния… – задумался я. Как же эта бабка молнию организует? Уж точно не молитвами. Тут хитрость какая-то должна быть.

– Динамит!

Базиль прищурился.

– А что, возможно, – шепнул он. – Они что-то раскладывают вокруг столба… Это не хворост. Похоже на мешки с землёй или с песком. А вон там, под навесом, видишь – ящик?

Я глянул туда, куда он указывал. У одной из изб стоял низкий дощатый ящик, прикрытый рогожей. Рядом суетились двое – один с длинной палкой в руках, другой что-то прилаживал к проволоке.

– Дьяволы, – выдохнул Базиль. – Как же они… Да с чего у них такое?

– У староверов в тайге – связи с контрабандистами, – ответил я, не сводя глаз с поляны. – Динамит достать не проблема. А гром сегодня как раз кстати. Старуха эта два дела сразу сделает – и вольнодумицу убьет и чудо явит, чтобы веру в себя среди сектантов укрепить.

Внизу тем временем началась суета.

Старица Пистимея воздела руки к небу, затянула какую-то тягучую молитву – слова разобрать было трудно. Собравшиеся вокруг староверы – их было человек тридцать, не меньше – забормотали в ответ, раскачиваясь, закатывая глаза. Детей среди них почти не было, только взрослые – суровые, сосредоточенные лица.

Один из мужиков, тот, что суетился у ящика, подошёл к старице и что-то коротко доложил.

– Готово, – перевел я. – Начинают.

– Александр Андреич, – тронул меня за плечо Хватов. – Сейчас или никогда.

Я кивнул. Времени на раздумья не оставалось. Если они запустят механизм – нам не успеть. Одна искра, один разряд – и от девушки останется только память.

– За мной! – скомандовал я. – Винтовки на изготовку! По возможности не стрелять, это хоть и сектанты, но люди, которым мозги промыли. Но если кто полезет или угроза жизни будет – работаем на поражение. Базиль – со мной. Кондратий, Иван – обходите справа, от молельни. Илья Фомич – оставайся здесь, прикрывай. В случае чего – дай выстрел в воздух.

Мы двинули.

Склон был крут, но не слишком – ладно, хоть не обрыв. Шли быстро, с маху, уже не таясь, – скрипели ветки, хрустел валежник. Староверы на поляне услышали, обернулись – замелькали испуганные, злые лица.

– Кто? – раздался крик.

– Чужаки!

– Оборотни!

Я выскочил на поляну первым, левой рукой отводя ветку, правой сжимая револьвер.

– Всем стоять! – рявкнул я так громко, как только мог. – Без глупостей! У меня оружие!

На мгновение наступила тишина. Даже Пистимея, развернувшись, застыла, и её черные глаза в упор уставились на меня.

– Антихрист! – выкрикнула она вдруг. – Изыди! Изыди, слуга сатаны!

– Я – не Антихрист, матушка, – я шагнул вперёд, вскинув револьвер. – И нечего мне тут… А вот вы – уголовники! Похищение, покушение на убийство, незаконное хранение взрывчатых веществ! Разойдитесь по избам, я приказываю!

– Не властен ты тут! – крикнул кто-то из мужиков. – Это земля Божья!

– Земля здесь – императорская! – рявкнул Базиль, его парни, выскочив следом, уже взяли староверов на прицел.

Староверы попятились. Лица у них были растерянные – иные из-под насупленных бровей косились на ящик с детонатором, иные смотрели на нас с такой лютой ненавистью, что мне стало не по себе.

Пелагея, привязанная к столбу, вдруг подняла голову и слабо улыбнулась. Я перехватил её взгляд и кивнул: «Всё будет хорошо».

И в этот миг кто-то из староверов – молодой парень с горящим, бешеным взглядом – сорвался с места и рванул к ящику с детонатором.

– Стой! – крикнул я.

Но было поздно. Парень вцепился в рукоять, дёрнул, и…

Земля качнулась под ногами. Грохнуло. Взметнулся столб чёрного дыма, смешанного с искрами, песком и камнями. Меня отбросило в сторону, я упал, ударившись спиной о ствол кедра, и на миг потерял сознание.

– Александр Андреевич! – меня кто-то тряс.

– Что… я…

– Александр Андреевич! Вставайте!

– Базиль?

Я с трудом поднялся. В ушах звон, голова раскалывается. Огляделся.

Поляна изменилась. Взрывной волной снесло половину изб, разметало кострище, вырвало с корнем несколько деревьев. Ящика с детонатором не было, не было и молодого старовера – его просто смело. Остальные лежали ничком, кто-то шевелился, кто-то тихо стонал.

Столб с Пелагеей устоял. Девушка висела на верёвках, потеряв сознание, но – живая. Целая. Слава Богу.

Взрыв ещё не улёгся в ушах, а я уже видел, как староверы приходят в себя. Секундная растерянность сменилась яростью. Они не были профессиональными бойцами – лесорубы, охотники, пастухи, – но их было много, и они были злы. И самое страшное – они верили, что творят святое дело.

– Окружить! – заорал кто-то из бородачей, и десяток мужиков, вскинув самодельные рогатины и охотничьи ружья, двинулись на нас.

– Базиль! В цепь! – скомандовал я, поднимая револьвер.

Начальник охраны перекрыл гортанный крик выстрелом в воздух:

– Стоять, кому сказано! Будем стрелять на поражение!

Не помогло. Сектанты словно обезумели.

Первый выстрел прогремел слева от меня – один из староверов выпалил из допотопного кремнёвого ружья, дробь чиркнула по кедру, осыпав меня корой. Я ответил – выстрелил вверх, но один из парней Хватова не сдержался: берданка рявкнула коротко и сухо, и крайний из наступавших мужиков схватился за плечо, оседая на землю с хрипом.

– Не убивать! – крикнул я, перекрывая грохот. – Только обезвредить!

Но в такой свалке приказы выполняются плохо. Ружья грохнули с обеих сторон – староверы палили из своих шомполов, и дробь, хоть и неточная, визжала вокруг, сбивая сучья. Мои парни держали строй, но отступали – нас было слишком мало для открытого боя. Да и преимущество у хозяев было одно бесспорное – умирать они не боялись.

Я увидел, как Базиль сбил с ног одного из нападающих одним ударом – кулаком в челюсть. Мужик рухнул как подкошенный. Другой старовер, с топором, замахнулся на здоровяка, но налетел на Ивана: эвенк, неслышно выскользнув из-за дерева, подсек его палкой под колени, и топор ушёл в землю.

– К столбу! – крикнул Базиль. – Прикрывайте!

Я рванул к Пелагее. Девушка висела на верёвках, полуживая от страха. Я начал перерезать путы – верёвка была толстая, пропитанная смолой, нож скользил.

– Сзади! – крикнула она.

Я обернулся – на меня бежал высокий старовер с огромным, как у мясника, ножом. Увернуться было некуда. Я вскинул револьвер, но выстрелить не успел – в грудь мужику врезалась пуля, и он рухнул в двух шагах, залив траву кровью.

Я глянул в сторону выстрела. Кондратий стоял на одном колене, в руках его дымилась винтовка. Горбун усмехнулся, перезаряжая:

– Почин, Александр Андреич!

Я кивнул и рванул последнюю верёвку. Пелагея упала в мои руки – лёгкая, как перышко, вся дрожащая.

– Живы! – выдохнула она. – Вы живы…

– И вы тоже, барышня, – я перехватил её поудобнее, прижимая к себе. – Теперь – быстро уходим!

В этот момент поляна содрогнулась от нового грохота. Я обернулся – двое староверов, охваченные паникой, барахтались у ящика с динамитом. Они не знали, что делают. Один дергал провода, второй пытался вытащить шашки. Им кричали – «Оставь! Не трожь!», но было поздно.

Раздался звук – не взрыв даже, а хлопок, будто лопнул огромный воздушный шар. А следом – огонь, песок, глина, куски досок и брёвен взметнулись в небо. Молельня, стоящая в двадцати шагах от ящика, сложилась как карточный домик – сначала осела крыша, потом рухнули стены. Грохот был такой, что заложило уши.

Меня накрыло горячей волной, сбило с ног. Пелагея вылетела из моих рук, я кубарем покатился по траве, ударяясь о корни, о камни. В голове зазвенело. В ушах – ватный гул. Я лежал на спине, глядя, как в небе кружатся обгоревшие щепки, и не мог пошевелиться.

Чья-то сильная рука схватила меня за ворот и рванула в сторону.

– Господин! Живы?

Я закашлялся, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом. Передо мной стоял Кондратий – весь в саже, брови опалены, дымятся, но глаза живые.

– Я… я в порядке, – выдавил я. – Пелагея…

– Там Илья Фомич уже, – кивнул он. – Подхватил. Лежит, дышит.

Я перевел взгляд на поляну. Картина была страшная. Скита больше не существовало – только груда обугленных брёвен. Кострища разметало, земля почернела. Несколько изб завалились, другие стояли кособоко, без окон, без дверей. В воздухе стоял смрад – гарь, жжёное дерево, порох и что-то ещё, сладковато-едкое, словно горелое мясо.

Староверы, кто был жив, лежали ничком, прикрывая головы руками. Кто-то стонал, кто-то молился. Двое или трое – те, что стояли ближе всего к молельне – не шевелились.

– Господи, – выдохнул я.

Базиль подбежал, тяжело дыша, с окровавленной повязкой на голове:

– Наши все целы. У двоих контузия. У Рино – рука, но пустяк. Все живы.

– Отлично. А староверы?

– Есть убитые. Трое, кажется. Раненых – много. Но большинство – просто в шоке. Оглушило их.

Я поднялся, пошатываясь, и огляделся. Кондратий и Иван уже собирали оружие, связывали тех, кто ещё мог сопротивляться. Нефедов стоял над поверженным мужиком с топором – тот хрипел, но был жив.

– А где Пистимея? – вдруг спросил я.

Все замерли. Старица исчезла.

– Искать! – скомандовал я.

Но искать долго не пришлось.

Кондратий подошёл к нам, таща за собой сухую чёрную фигуру – он держал старицу за капюшон рясы, как нашкодившего котёнка. Пистимея пыталась вырваться, шипела, плевалась, но горбун держал её крепко.

– Ах ты, гадина! – рычал он, встряхивая её, как тряпичную куклу. – Бежать вздумала? Через огород, к ручью! Как крыса! – он повернулся ко мне. – Я ж знал, Александр Андреич! За версту чую таких! Они всегда бегут, когда их дело рушится! Прямо как в каторге – начальство первым сбегает, а мужики – отвечай!

Старица зыркнула на меня воспалёнными глазами:

– Отпусти! Окаянный! Не смей касаться!

– Замолчи, матушка, – я подошёл к ней. – Вы только что чуть не убили полсотни человек. И своих, и чужих. Молельню взорвали. Иконопись порушили. Так вы ещё и сбежать пытались?

Пистимея дёрнулась, но Кондратий придержал её покрепче.

– То была Божья воля! – выкрикнула она. – Молельня сгорела – во искупление! Значит, Господь принял жертву! А отступница жива – значит, ей ещё страдать!

– Довольно, – я махнул рукой. – Свяжите её покрепче. И отдельно от остальных. Пусть подумает над своей «Божьей волей» в одиночестве.

Пока Кондратий вязал старицу, я прошёл к молельне. От неё осталась только груда головешек, потрескивающих и дымящихся. На обгорелых брёвнах ещё можно было различить остатки росписи – тёмное лицо Богоматери, чей-то лик, обугленные пальцы, сложенные в крестное знамение. У меня сжалось сердце. Такую красоту было жаль до глубины души.