Текст книги "Основатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Да уж, попали… Впрочем, ненадолго. Я ни капельки не сомневался, что Иван с Кондратием уже очень скоро отыщут нас по следам. Куда мы пошли, они знали, и, если сильно задержимся – начнут искать.

Лишь бы нас не увели слишком уж далеко…

– Ничего, Пелагея! Прорвемся! – поверну в голову, подбодрил я.

Ехавший рядом тунгус замахнулся кнутом:

– Нэ говорить! Нэ говорить! Малчать, тихо-тихо.

Тихо-тихо… Они что, кого-то боялись?

Пользуясь случаем, я старался получше рассмотреть наших похитителей, по возможности проявляя внимание к самым мелким деталям. Один из парней – шустрый, с острым живым лицом и вытянутыми карими глазами, чем-то напомнил мне молодого Че Гевару, только без бороды, а с тоненьким редкими усиками. Которым парниша явно очень гордился, да и вообще, пытался выглядеть франтом! Бахрома на кафтане, юфтевые сапоги, вместо нагрудника – явно покупная городская сорочка с желтым шейным платком! Не дикарь, не-ет… Явно уже где-то в городе пообретался. И так посматривал на Пелагею… С интересом… и, кажется, без злобы. В отличие от главаря! Неужели, тот и в самом деле шаман? И что же, нас скоро принесут в жертву? И… зачем он выспрашивал, замужем ли Пелагея?

Двигались мы почти бесшумно – тунгусы тоже промеж собой не болтали и, как мне показалось, старались, чтоб их никто не заметил…

Да нет, не показалось! Вон, как шуганулись от кабарги! А она – от них.

Не-ет, по своей земле так не ходят! Ну, ведь каждого куст боятся. Ладно, поглядим…

Где-то через пару часов мы свернули в распадок, затем вновь поднялись на сопку и вскоре оказались в каком-то урочище – едва пройти лошадям. Темно! Какие-то кругом буреломы, овраги – ноги сломать! В таких гиблых местах люди не живут и стойбища не устраивают… Разве что – тайный схрон!

Ну да – вот и чум! Ну и выбрали же место…

Посреди буреломов и зарослей стоял обычный тунгусский чум – конический шалаш из жердей, покрытый по-летнему – берестяными полосами-нюками. При перекочевках каркас оставляли на месте, а материал для покрытия брали с собой…

Однако, один только чум. Ни лабазов для хранения мяса и прочего, ни навесов, ни изгороди… Странно! Эвенки так не живут!

Тем не мене, все спешились…

– Похоже, пришли, – глянув на Пелагею, я ободряюще улыбнулся. Девчонка тоже улыбнулась в ответ.

Главарь был чем-то недоволен, все время ярился, ругался… вот ударил кого-то, пнул… Сильно досталось и франту. Все терпели молча, а этот вот – выругался. Хоть и в полголоса, но – таки да. Я для себя отметил.

В чум нас и поместили! Связанными. Просто усадили на мох. Сами же тунгусы опять повскакали на лошадей и уехали, оставив двоих сторожей – того самого франта и дюжего детину с пудовыми кулачищами и заплывшими жиром щелочками-глазами. Детина, похоже, остался за старшего – все покрикивал на франта, один раз даже чуть не ударил… Сквозь прохудившуюся бересту чума мы прекрасно видели все. И слышали.

Франт на толстяка не обижался, наоборот откуда-то притащил плетеную баклажку. Уселся на мох, скрестив ноги, подмигнул:

– Э, Бургуми! Водка?

– Водка? Аят! – сразу же оживился детина. – Аят, аят, Гарпанча! Хох… Тыкупча-сонин, у?

– Тыкупча? Хо! Водка – аят! – презрительно скривившись, франт первым сделал глоток и передал баклажку своему сотоварищу.

– Да уж, – прошептал Пелагея. – Те еще сторожа! Пьяницы!

– Ничего! Здесь скоро наши будут. Ха! А те-то… Один, похоже, заснул… Давай-ка развяжемся!

Развязаться мы не успели – молодой с любопытством заглянул в чум:

– Ну, как? Что скажем-расскажем? Пить хотите?

– Водку? – усмехнулся я.

– Водки нет! – парень улыбнулся и развел руками. – Только вода. Будете?

– Да не худо бы…

– Тогда вот! Пейте.

Еще она баклажка. На этот раз – с водой.

Сторож наш, похоже, уходить, не собирался, и был настроен довольно дружелюбно.

– Меня Гарпанча зовут! Что значит – Солнечный луч.

– Красивое имя. А я – Пелагея. А это дядюшка мой, Александр.

– Аят! Хорошо. Старатели? Охотники? Звероловы?

– Изыскатели…

– Хо?

– Железная дорога!

– А! Паровоз! Аят – хорошо! Строить будете?

– Не сразу.

– Все равно – хорошо. Этот… как его… Прог-ресс!

Прогресс! Одна-ако…

– Его Бургуми зовут, – кивнув на храпящего напарника, пояснил Гарпанча. – Что значит – Толстый.

А парень-то, похоже, не дурак выпить… и поболтать!

– А это что за ящик?

– Фотографический аппарат!

– А! Слышал. Картины делать, ага.

– А главный ваш? – быстро спросил я. – Он кто?

– Тыкупча-сонин? Великий шаман нашего рода!

– Нет у вас никакого рода! – вдруг заявила Пелагея. – Вы просто бродяги. Это же сразу видно!

– Мы не…

– Бродяги, бродяги – не спорь!

Парень, к моему удивлению, и не спорил! Просто смотрел на Пелагею, открыв рот:

– Почему так думаешь? Скажи!

– Так ясно же! – барышня посмотрела на Гарпанчу, как на ребенка. – Все тунгусские роды, кроме ясачного обложения, еще несут повинности. Ну, на содержание школ и присутствий, на ремонт зданий, отупение освещение… Еще и подводная повинность…

– О, да, да!

– Вот и довели тунгусов до крайнего изнеможения и упадка! Так даже в газетах писали, – барышня резко тряхнула головою. – Не вы одни нынче в бродягах… Ты нам руки-то развяжи!

– Зачем?

– А как же мы пить-то будем? – резонно заявила Пелагея. – Потом свяжешь обратно. Да! А что этот ваш… шаман… спрашивал, не замужем ли я? Жениться хочет?

Тут и я насторожился. Гарпанча же неожиданно осунулся и помрачнел:

– Тыкупча – плохой, злой человек! И очень… как это говорят… суеверный! Тут все клады ищут… Вот и мы… Тыкупча сказал – есть такое поверье, если в полнолуние духам в жертву девственницу принести… Сжечь с багульником! И духи покажут клад. Обязательно! Тыкупча верит. Потому, как тебя увидал – сказал: удача!

– Ну вот! – хмыкнула девушка. – Опять меня на костре сжечь хотят! Да сколько ж можно?

– Гарпанча… – я пригладил бороду. – Ты, я вижу, человек неплохой… А чего с упырем этим связался?

– Денег хочу! – честно признался парень. – Из рода своего сбежал. А одному в тайге не выжить! И не только в тайге…

Вот тут я заулыбался во весь рот:

– А зачем одному? Давай к нам, на прииск! Мне такие люди нужны. Хочешь – золото мой, а хочешь – в охрану. Около тысячи рублей в год! В управе столько жалованья не получают… Вот, нам поможешь и…

Снаружи послышалось лошадиное ржание, раздались громкие гортанные голоса. Бандиты-кладоискатели возвращались…

– Ну, Гарпанча, решайся! Станешь свободным… и богатым! – подбодрил я. – Сейчас – или никогда!

Глава XV

Гарпанча не мигая смотрел на меня в полумраке чУма. Я видел, как в его карих глазах мечется отчаяние и надежда – та самая борьба, которую я сам переживал не раз. Он молод, этот парень. И он хочет жить. Не просто существовать в этой банде дикарей, а жить – по-настоящему, свободно, с достоинством. Да к тому же с такими деньгами… Можно и в самом деле новую жизнь начать.

Я не торопил его. Слова сказаны, предложение сделано. Теперь выбор за ним. Нужно выждать. Торопить – только все портить. А я знал, что выбор будет правильный, Гарпанча не дурак, все прекрасно понимает.

Эвенк медленно поднялся. Бургуми храпел у входа, сжимая в руке пустую баклажку. Гарпанча бесшумно, как кошка, подошел к нему, присмотрелся. Потом эвенк шмыгнул ко мне. Пальцы его – тонкие и ловкие – принялись распутывать веревки на моих запястьях.

Я перевел взгляд на Пелагею. Она тоже смотрела на него, широко раскрыв глаза, но молчала – умная девочка.

– Спасибо, – одними губами прошептал я эвенку.

Гарпанча не ответил. Только указал на выход из чума и приложил палец к губам.

Веревки упали. Кровь хлынула к онемевшим кистям, и я едва сдержал стон – руки горели огнем. Но некогда было жалеть себя. Я перехватил веревки на ногах, освободился и тут же принялся развязывать Пелагею.

– Тихо, – прошептал я ей на ухо. – Мы уходим.

Она кивнула. Ее руки дрожали, когда я перерезал последний узел, но лицо оставалось спокойным. В этой девчонке было больше мужества, чем в иных мужиках.

Гарпанча уже стоял у выхода, приподняв берестяную полосу нюка. Снаружи лился лунный свет – холодный, серебряный. С одной стороны хорошо – освещает путь. С другой стороны – освещает не только нам и если за нами пойдет погоня…

– Пошли, – одними губами сказал эвенк.

Мы выскользнули из чума.

* * *

Ночь. Пахнет сыростью, хвоей. Гарпанча двинулся вперед, не оглядываясь, и мы с Пелагеей устремились за ним. Я схватил девушку за руку – не столько чтобы вести, сколько чтобы не потерять в темноте.

Сзади, из чума, все еще доносился тяжелый храп Бургуми. Он так и не проснулся – видимо, баклажка с водкой была не первой в этот вечер. Но, черт побери, мне казалось, что каждый хруст ветки под ногами разносится по всей тайге, как выстрел из пушки.

– Сюда, – шепнул Гарпанча, сворачивая в заросли стланника.

Мы нырнули в кусты, и я услышал, как сзади хрустнула ветка. Замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, и я молился, чтобы это был просто зверь.

Тишина. Ничего. Только уханье филина и шелест листьев под легким ветром.

– Идем дальше, – сказал я, чувствуя, как Пелагея крепко сжимает мою ладонь.

* * *

Мы шли, наверное, с полчаса. Я потерял счет времени, когда внезапно сзади раздался треск – громкий, яростный. Кто-то ломился сквозь заросли, не таясь, с хрустом и матом. Как же мне хотелось верить, что это зверь. Но был это тот, кто хуже зверя – человек… Да и не один…

Гарпанча резко остановился, прислушался.

– Проснулись, – прошептал он. На его лице заиграли желваки.

– Знаю, – ответил я, оглядываясь. – Бежим.

Мы побежали.

Гарпанча вел нас зигзагами – петлял между кедрами, нырял в папоротники, перепрыгивал через ручьи. Казалось, он знает этот лес до последнего камня. Хотелось, по крайней мере, верить в это…

Где-то сзади залаяли собаки. Злобный, захлебывающийся лай, таким лаем тунгусские псы берут след. Ох, даже представить жутко что будет, если нас поймают эти псы.

– Быстрее! – крикнул Гарпанча. – Собаки! Они нас учуют!

Я оглянулся. В темноте мелькнула большая, мохнатая тень. Одна из собак была совсем близко. Эвенк, не оборачиваясь, выхватил из-за пояса нож и швырнул его назад, в темноту.

Раздался визг. Вторая собака залаяла злее.

– Сюда! – Гарпанча схватил Пелагею за руку и потащил в сторону, к зарослям ивняка.

Я бросился следом. Мы нырнули в густую стену кустов и оказались на краю оврага – глубокого, с крутыми глинистыми склонами. Эвенк не раздумывая столкнул Пелагею вниз, и я услышал, как она охнула, ударившись о землю. Затем толкнул меня, и я покатился по скользкой глине, царапая руки о корни, пока не врезался спиной в мягкую землю.

Гарпанча спрыгнул следом, и мы забились в темный провал – старую медвежью нору, расширенную водой и временем.

– Тихо! – шикнул эвенк.

Мы прижались друг к другу, затаив дыхание.

Сверху, на краю оврага, послышались голоса. Кто-то ругался по-эвенкийски – я разобрал только имя Тыкупчи и какие-то проклятия. Собака – вторая – кружила на месте, тявкала неуверенно, то приближалась к оврагу, то отбегала. След обрывался, и она не понимала, куда мы ушли.

Гарпанча зажмурился, и я увидел, как его губы беззвучно шевелятся.

«Молится», – понял я.

И кажется молитва сработала. Собака залаяла в другую сторону – туда, где Гарпанча специально увел след перед оврагом. Голоса удалились, топот сапог стих, и снова стало тихо.

Мы еще некоторое время сидели в темноте, слушая, как затихает погоня. Я почувствовал, как Пелагея дрожит – от холода и страха. Я обнял ее за плечи, прижал к себе, ощущая, как колотится ее сердце.

– Они ушли, – выдохнул я, когда тишина стала полной.

– Вернутся, – буркнул Гарпанча. – Тыкупча как медведь, не уйдет, пока не убьет.

– И на медведя есть свой капкан.

Я с трудом встал на колено – глина оказалась скользкой. Огляделся. Не знаю, сколько мы сидели в этой норе – час? Два? На небе, над востоком, прорезалась серая полоса. Кажется, светает.

Пелагея поднялась, закашлялась, вытерла лицо. Грязь размазалась по щеке.

Гарпанча уже успел подняться наверх и стоял на краю оврага, вглядывался в ту сторону, откуда мы пришли. Стоял неподвижно, как изваяние. Только плечи чуть напряжены.

– Идут? – спросил я.

– Не слышно, – ответил он. И добавил, помедлив: – Может, ушли. Может, засаду готовят.

– Тогда нам надо поспешить.

Мы поднялись наверх, вновь пошли. Сначала шагом, потом быстрее. Где-то за деревьями свистнула птица, другая отозвалась.

Через час мы вышли к скалам. Я узнал их сразу – по странному изгибу, похожему на согбенную спину гиганта, и по тёмным пятнам на камне. Петроглифы. Те самые, которые Пелагея так хотела сфотографировать. В рассветной белизне они казались чёрными, глубокими.

Гарпанча остановился, замер, прислушался. Я тоже замер, чувствуя, как Пелагея вцепилась мне в рукав.

– Там кто-то есть, – сказал Гарпанча.

Пелагея напряглась, но не сказала ни слова. Только ослабила хватку на моём рукаве и шагнула чуть в сторону, за мою спину. Умная девочка.

Я двинулся вперёд.

– Свои! – раздалось вдруг из-за камня. Голос хриплый, уставший, но родной. – Александр Андреич, вы?

Базиль.

Я выдохнул.

– Свои, – крикнул я в ответ. – Это я.

Из-за скалы показался начальник охраны. Грязный, как черт, с красными от бессонницы глазами. В руке – винтовка, стволом вниз. Увидел меня заулыбался.

– Живы, – сказал он. – Слава богу.

Он подошёл, стиснул мою руку – сильно, до хруста.

– Мы уж думали, вы того, утонули или зверь вас загрыз, Александр Андреич.

Базиль перевёл взгляд на Пелагею, потом – на Гарпанчу. Задержался на нём дольше, чем на девушке.

– А это кто? – спросил он. Ладонь незаметно легла на рукоять ножа, покоящегося на поясе.

– Свои, – сказал я. – Это Гарпанча. Он спас нам жизнь. Теперь он с нами.

Базиль не отпускал рукоять, но и не вытаскивал. Смотрел на эвенка – долго и пристально, словно проверяя того.

– Тунгус? – спросил он.

– Тунгус, – ответил Гарпанча.

Базиль хмыкнул, но руку с рукояти убрал. Повернулся ко мне.

– Так что случилось то?

– В общем, так, – начал я. – Пошли мы с Пелагеей к скале, на петроглифы посмотреть. Там нас и накрыли. Десять человек, все на лошадях. Главарь – Тыкупча, шаман местный. Сразу оружие отобрали, руки связали, в чум заперли. Хотели Пелагею в жертву принести. Тыкупча верит, духи ему клад укажут.

Базиль скривился:

– Идиот.

– Идиот, – согласился я. – Но опасный. У него люди, ружья и собаки. Если бы не Гарпанча – я бы сейчас с вами не разговаривал.

Я кивнул на эвенка. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к скале. Взгляд – настороженный, скользит по деревьям, по кустам.

– Он нас отвязал, вывел, – продолжил я.

Базиль помолчал. Потом повернулся к Гарпанче, посмотрел в упор:

– Значит, свой?

Гарпанча ответил не сразу. Только кивнул, чуть заметно, одним движением головы.

– Свой, – сказал он. – Больше не хочу с Тыкупчей.

– А что с ним не так? – спросил Базиль. – Кроме того, что он людей жгет.

Гарпанча поморщился.

– Никакой он не шаман. Врун. Обычный вор, который прикинулся шаманом. Погремушку старую нашёл, бисером обшился, перья на плечи нацепил – и пошёл людей морочить. Говорит, духи с ним говорят. Никто не слышит, только он. Но он умный – умеет пугать и умеет обещать. Тем, кто слабее, – клады. Тем, кто сильнее, – власть. Всем – страх.

Я присмотрелся к нему.

– Ты же не верил ему. Почему тогда оставался?

Гарпанча усмехнулся – горько, криво.

– А куда идти? В тайге одному – смерть. В городе – свои законы, меня там не ждут. А у него – чум, еда, ружья. Если слушаешься, дают кусок. Если нет – бьют. Я два года терпел. А как его увидел, – он кивнул в мою сторону, – как он сказал про работу, про деньги, про новую жизнь – понял: больше не могу. Лучше умереть в лесу, но свободным, чем с ним гнить.

– Ну что ж, – сказал я. – Я обещал тебе новую жизнь, ты ее получишь. А сейчас…

Я не договорил.

Где-то в лесу, со стороны, откуда мы пришли, грохнул выстрел. За ним – второй.

Базиль уже стоял с винтовкой, пригнувшись, глаза – узкие щелки.

– С запада, – сказал он. – Близко. Версты три.

Гарпанча сорвался с места, прыгнул на валун, вгляделся в сторону леса.

– Это не Тыкупча, – сказал он. – Его ружья – другие звук. У него старые капсюльники. А это…

– Берданы, – перебил я. – Наши. Это Иван с Кондратием.

Я уже знал, что произошло. Эвенк не стал бы лезть в бой, если бы не было причины. А причина могла быть только одна – они наткнулись на Тыкупчу. Или Тыкупча на них.

– Идут, – сказал Гарпанча, спрыгивая с валуна. – К Бесову камню. Но если их в лесу настигнут…

– Прорвутся, – сказал Базиль. – Опытные.

Я схватил оружие, побежал в сторону выстрелов. За мной – Базиль, за ним – Гарпанча. Пелагея благоразумно осталась у скалы, с остальными.

Прогрохотал третий выстрел, потом четвертый. Крики.

Пятый выстрел, шестой. Я выскочил на поляну.

Увидел сразу: трое эвенков упали, ещё двое стреляют из-за кедра. Наши – Иван с Кондратием – держатся за поваленным стволом. В стороне, в кустах, братья-охотники. Я не разобрал, живы ли.

Я принялся тут же палить по противнику.

Первый – мимо. Второй – в ствол, рядом с головой эвенка. Тот дернулся, отскочил. Сзади грохнула винтовка Базиля – и один из эвенков осел, схватившись за плечо. Гарпанча бросился в кусты с ножом. Тут же раздался чей-то предсмертный хрип.

Тыкупча – я узнал его по чёрной накидке из перьев – рванул к лошади. Я выстрелил, пуля чиркнула по седлу, и эвенк хрипло заорал, схватился за бок. Но не упал. Дернул поводья, вскочил, и лошадь унесла его в лес. За ним – двое, потом ещё один.

Твою мать! Ушел!

Догонять его было уже поздно.

– Четверо в плену. Двое убиты. Иван ранен, но легко. Кондратий цел, – доложил обстановку Базиль. – Какие будут приказания, Александр Андреевич?

– Возвращаемся.

* * *

Мы вернулись к Бесову камню к полудню. Солнце уже поднялось высоко, но здесь, у подножия скалы, было сумрачно и прохладно. Тени лежали длинные, черные, и петроглифы на камне казались живыми – они словно бы двигались, когда я переводил взгляд, и я не мог отделаться от странного чувства, что за нами кто-то наблюдает.

Я присел на поваленное дерево, разминая затекшую шею. Базиль уже распоряжался: раненых перевязали, пленных эвенков связали и усадили в тени под скалой. Четверо – молодые, злые, с затравленными глазами. Один из них сплюнул, когда я проходил мимо. Состояние их понятно, они только что потеряли своих, и злость была единственным, что у них осталось. Впрочем, мне их было не жалко. Если бы не Гарпанча, какая тогда нас с Пелагеей ждала бы участь?

Иван сидел у костра, перевязывая руку. Кровь просочилась сквозь тряпку, но он держался молодцом, только губы побелели. Кондратий стоял рядом, опершись на винтовку, и курил, выпуская дым в небо.

– Как самочувствие? – спросил я, подходя.

– Жив, – ответил Иван. – А ты, господин, как?

– Бывало и лучше.

– Хозяин, мне тот эвенк не нравится, – после раздумий произнес Иван, кивая на Гарпанчу. – Не знаю я его, но вижу, что может предасть. Своих предал, а нас – и подавно.

Я не стал объяснять Ивану ситуацию нашего нового спутника, лишь глянул на того. Гарпанча стоял у скалы. Он медленно и с каким-то благоговением водил по петроглифам пальцем, словно слепой, который пытается прочитать невидимые буквы. Вдруг эвенк замер, приложил ладонь к камню, и я увидел, как его лицо меняется. Он глянул на меня, попытался что-то сказать, но слова словно бы застряли в горле.

– Что? – спросил я, подходя ближе.

Эвенк не сразу ответил. Стоял, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом обернулся.

– Здесь есть вход, – сказал он.

– Вход?

– Тут написано.

– Ты что, петроглифы умеешь читать?

– Немного, мама в детстве рассказывала. Совсем немного помню. Сейчас вот вспомнил, когда пальцем водил один знак. Вот он.

Он указал на символ, похожий на круг с двумя крестами внутри.

– Это означает «дверь». Вот этот крестик указывает, что дверь прямо тут, рядом есть.

– Дверь? – задумался я. – И куда же она ведет?

Гарпанча пожал плечами, потом указал рукой на скалу.

– Наверное, где-то здесь.

И совсем по собачьи принялся осматривать каждый сантиметр камня, цепляясь пальцами за каждый выступ и обнюхивая каждое углубление. Мне даже стало смешно. Но когда эвенк остановился метра в пяти о меня возле ровного участка скалы и сдвинул часть, мне стало не до смеха.

– Дверь! – радостно воскликнул эвенк.

– Мать честная! – удивился Базиль, глядя то на темный проем, то на меня. – Это чего он там нашел?

– Дверь! – повторил Гарпанча.

Базиль на всякий случай перехватил удобнее ружье, я тоже проверил – на поясе ли револьвер.

– Ты это, давай без всяких фокусов! – строго произнес Базиль.

– Тыкупча ищет это место, – пояснил Гарпанча. – Вот поэтому он тут, в этих краях, оказался. И вас в плен взял. Он думает, что внутри золото. Говорит, ему духи сказали.

– Духи правду говорят, – вдруг подошел к нам Иван. – Но где духи, там смерть. Не надо туда ходить.

– Суеверия, – отмахнулся Базиль.

– Может быть, – ответил Гарпанча. – Но Тыкупча верит. Он искал этот вход.

Я подошел ближе и осмотрел щель между камнями. Она была узкой – в плечо, не шире. Изнутри тянуло сыростью и холодом. Я чиркнул спичкой, сунул внутрь – пламя не погасло, значит, воздух был.

– Дайте свет, – сказал я.

Базиль передал мне карбидный фонарь. Я зажег его, и белый луч уперся в каменную стену, уходящую вниз, в землю.

– Не простая пещера, – буркнул я, оглядываясь.

Вон и ступеньки имеются, ведущие вниз. Грубо вырезанные, но вполне себе удобные, сделанные человеком.

Уж не засада ли это? Может, такой хитрый план? Гарпанча втирается к нам в доверие, потом как бы случайно обнаруживает вход… нет. Слишком сложно. Такой мудреный план на каждом своем пункте может рассыпаться. А если бы мы не сбежали? А если бы убили Гарпанчу? А если бы… Много этих самых «а если бы».

Я помолчал, глядя вниз. Потом перевел взгляд на Гарпанчу.

– Ты думаешь, там что-то есть?

– Не знаю, – честно ответил он. – Но Тыкупча никогда не шел на риск, если не был уверен. Он послал людей искать этот вход. Может быть, там и правда… что-то ценное.

– Я спущусь, – после паузы сказал я.

Базиль шагнул вперед:

– Я с тобой, Александр Андреич.

– Нет. Оставайся здесь. Если я не вернусь через час, иди за мной. Но лучше, чтобы ты был снаружи. Пригляди тут… за всеми.

Базиль понял меня, кивнул.

Я глянул на Гарпанчу. Эвенк молча кивнул, я понял – он пойдет со мной.

Я сунул револьвер за пояс, взял фонарь и шагнул в темноту.

* * *

Ступени были крутыми, узкими. Местами они осыпались, и я ступал осторожно, проверяя каждый шаг. Гарпанча шел следом, почти касаясь моей спины. Запах сырости становился сильнее, а воздух – тяжелее. Я насчитал двадцать семь ступеней, потом они кончились, и мы оказались в небольшом гроте.

Фонарь выхватил стены – гладкие, ровные, обработанные искусственно. Я провел по ним пальцем – камень был холодным, сухим. В углу стоял каменный алтарь, сложенный из плит, и на нем – человеческий череп. Старый, пожелтевший, с глубокой трещиной на лбу.

Гарпанча неумело перекрестился – в защите от потусторонних сил все средства хороши.

– Что это? – спросил я.

– Жертвенник, – ответил эвенк. – Старые шаманы приносили здесь жертвы. Чтобы духи дали силу. Чтобы земля дала золото.

«Скорее для того, чтобы отпугнуть возможных случайных путников, которые могут обнаружить эту пещеру», – подумал я. А если хотят отпугнуть, значит есть что скрывать.

Я отошел от алтаря, поднес фонарь к стенам. На них были изображены карты, древние, схематичные, но вполне понятные. Реки, хребты, условные значки…

– Здесь что-то есть, – вдруг подал голос Гарпанча.

Я оглянулся.

– Где?

– Тут, – эвенк подсветил небольшой проход, расположенный в углу комнаты.

Я не смог сдержать возгласа удивления.

Свет упал на груду металлических слитков. Они лежали ровными рядами, аккуратно, как на складе. Сверху – пыль, паутина, следы времени. Но металл не потемнел, не потускнел. Он тускло блестел в луче фонаря.

– Это… – только и смог вымолвить я.

– Маньчжурское, – прошептал Гарпанча, поднимая один слиток. – Вот тут, видите, клеймо – дракон и иероглифы. Маньчжурское золото.

– Золото… – эхом повторил я, прицениваясь к слиткам.

По деньгам выходило много. Очень много.