Текст книги "Владетель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава XI

– Что? – Степан вскочил из-за стола, едва не опрокинув чернильницу.

– Отравил, говорю! – Федот схватил меня за рукав, потащил к выходу. – Лежит Горбун, хрипит, почернел весь! Я ж говорил – чужаку нельзя верить!

– Спокойно! – рявкнул я, вырывая руку. – Базиль, за мной. Степан, бегом за Решниковым. Живо!

Базиль уже был на ногах, шашка на боку, револьвер наготове. В глазах – ярость и решительное желание бить всех, кто только попадется под руку. Еще бы, при нем, днем отравили одного из жителей Форта! Степан кинулся к двери, едва не сбив с ног Рино, который заглянул на шум.

Мы вылетели на улицу.

У бараков уже толпился народ. Кто-то в исподнем, кто-то босиком – сбежались отовсюду. В центре круга, на земле, лежал Кондратий. Горбун хрипел, схватившись за горло, лицо его было багровым, изо рта шла пена.

Рядом, растерянный и бледный, стоял Кузьма. В руках он всё ещё сжимал мешок с пряниками, но выглядел так, будто его самого сейчас стошнит. Мимо него, сжав кулаки, уже пробирались мужики.

– Вот он! – заорал кто-то. – Отравитель!

– А ну, стой, купчишка! – рявкнул Артамон, хватая Кузьму за грудки.

– Я не… я не травил! – залепетал торгаш, пытаясь вырваться. – Пряники свежие! Я сам их ел! Мы все ели!

– Ел он! А ну бока намнем тебе, душегуб!

– Да я ни причем!

– А Кондратий чего ж тогда хрипит? – выкрикнул Федот, подходя ближе. – Говорил я – чужаку нельзя верить! В тюрьму его! А лучше – в Амур!

– Стоять! – заорал я так громко, что у самого заложило уши.

Но меня, кажется, никто не услышал. Федот вдруг выхватил нож и направился к Кузьме.

– Вот я тебе сейчас, ирод, уши отрежу! Человека отравит решил.

Еще шаг – и Федот точно бы покалечил человека. Пришлось действовать на опережение. Я выхватил у Базиль шашку и подскочил к Федоту.

– А ну стоять! – я направил оружие прямо на него. – Спрятал нож! Быстро!

Федот зыркнул на меня, но послушался, нож спрятал. Виновато забубнил:

– Так ведь человека отравил…

– Я тут буду решать, кто виноват, а кто нет. И без моего ведома суд творить не смей!

Федот окончательно скис, растворился в толпе.

Артамон нехотя отпустил Кузьму. Тот попятился, споткнулся о телегу, сел на землю, не выпуская из рук проклятый мешок. Глаза его были полны ужаса.

– Вы что, не понимаете? – прошептал он. – Мне зачем? Зачем мне людей травить? Я ж торговать хочу, а не… не убивать…

– Помолчи, – я подошёл к Кондратию, опустился на колено. – Кондратий, слышишь меня? Слышишь?

Горбун хрипел, сжимая горло. Глаза его бешено вращались. Он кивал, но говорить не мог.

– Воды! – крикнул я.

Кто-то из мужиков метнулся к бочке, принёс кружку. Я приподнял голову Горбуна, дал глотнуть. Он закашлялся, выплюнул воду, но хрип стал чуть тише.

– Да где Решников⁈ – рявкнул я, не оборачиваясь.

– Бежит! – крикнул Рино с вышки. – Вон он, от лазарета!

Решников появился через минуту – взъерошенный, в расстёгнутом халате, с саквояжем в руке. Он растолкал толпу, опустился на колени рядом с Кондратием.

– Что случилось? – спросил он коротко, не теряя времени.

– Закашлял, начал задыхаться, – доложил Степан, который успел расспросить свидетелей. – Пряник ел. – Он кивнул на Кузьму.

Решников быстро осмотрел Горбуна: пощупал пульс, заглянул в зрачки, приоткрыл рот.

– Язык не посинел, – сказал он спокойно. – Дыхание есть. Пульс частый, но ровный. Это не отравление.

– А что? – спросил Федот, с подозрением глядя на доктора.

– Пока не знаю, – Решников повернулся к Кузьме. – Пряник у тебя с чем? Состав говори.

Кузьма, заикаясь, начал перечислять:

– Мука, мёд, яйца, масло, имбирь, корица, гвоздика…

– Что ещё? – перебил Решников.

– Орех, – выдохнул торгаш. – Грецкий орех. Я добавляю, для вкуса.

– Орех, – Решников повернулся к Горбуну. – Кондратий, ты раньше орех ел?

Тот, откашлявшись, смог наконец говорить – хрипло, сдавленно.

– Не… не помню… – прохрипел он. – Вроде, нет…

– А до этого ты пил что? – спросил доктор.

– Морс… кислый… из ягод… – Горбун кивнул в сторону лазарета. – Сам делал…

Решников задумался. Потом взял пряник, откусил крошку, пожевал.

– Всё ясно, – сказал он, выпрямляясь. – Это не отравление. Это реакция на орех.

– Какая ещё реакция? – не понял Федот.

– Аллергия, – пояснил Решников. – У некоторых людей орехи вызывают удушье, отёк горла. Кондратий, скорее всего, не знал об этом. Пряник застрял, начался кашель – а добавочно морс раздражил. Но это не яд.

– То есть… – Степан с облегчением выдохнул, – не отравили?

– Нет, – твёрдо сказал Решников. – Кондратий сам виноват, что ел то, к чему не привык. Сейчас я ему укол поставлю, жить будет.

– Укол? – испугано зашептались мужики.

Я невольно улыбнулся. Страх в глазах этих здоровяков умилял. Впрочем, когда я увидел сам шприц, то понял, что их испуг имеет основание быть.

Решников хлопнул крышкой саквояжа, достал оттуда продолговатый металлический футляр. Откинул защёлки. Внутри, на чёрном бархате, лежал шприц.

Не такой, к каким я привык в своей прошлой жизни. Не пластиковый одноразовый «два кубика» в стерильной упаковке и тоненькой иголочкой. Этот был другим – тяжёлым, солидным, с такими-то металлическими вставками, и поршнем из чёрной резины и иглой, которую ещё предстояло привинтить к наконечнику.

Я посмотрел, как Решников ловко, привычными движениями, соединяет шприц с иглой. Металлической, не тонкой, как волос, а внушительной, пусть и заточенной остро. Игла не в пластиковом колпачке, а в отдельном футлярчике. Выглядело, на самом деле, жутко.

«Кажется, он многоразовый», – подумал я.

– Гляньте, – донёсся чей-то шёпот, – колоть будет.

– А не вредно?

– Доктор знает.

– Иглища-то какая!

В моей прошлой жизни укол был пустяком – пластырь на кожу, секундное жжение, пластиковый шприц в контейнер для отходов. «Как будто комарик укусил». Здесь же всё иначе. Каждый укол – целое событие. Шприц – инструмент, почти хирургический, а не расходный материал. Да и таких тонких игл видимо еще не успели придумать как делать, так что точно не «как комарик укусит». Что-то посолиднее будет.

Решников не торопился. Он поднёс шприц к глазам, проверил, нет ли пузырьков воздуха в растворе. Выдавил каплю лекарства на иглу.

– Кондратий, повернись на бок. Ну-ка, мужики, поверните его, подмогните. Сейчас полегчает.

Горбун, который уже перестал хрипеть и только тяжело дышал, послушно повернулся. Решников ловко ввёл иглу, нажал на поршень.

Кондратий стойко выдержал процедуру, даже не вскрикнул. Но по лицу было видно – неприятно.

Решников вынул иглу, протёр место укола спиртом.

– Всё, – сказал он. – Через минуту дышать станет легче. Через час – встанете. А завтра – на работу. Но орехи больше не ешьте.

Кондратий кивнул, всё ещё лежа на боку. Дышал он уже ровнее – лекарство действовало быстро.

– Спасибо, доктор, – прохрипел он.

– Не за что, – Решников принялся разбирать шприц, аккуратно отвинчивать иглу, укладывать её в футляр. – Завтра зайдите на осмотр.

Он поднялся, поправил халат. Увидел мой взгляд, усмехнулся.

– Александр Андреевич, вы чего так смотрите? Шприц не видели?

– Видел, – сказал я. – Но не такие. В моей прошлой… В общем, другие только доводилось видеть.

– Другие?

– Да не забивайте голову, – отмахнулся я.

– В больнице, в Петербурге, такие же были, когда я учился, – сказал задумчиво Решников, словно что-то вспоминания. – Павловский шприц. Дорогой, но надёжный. Хорошая штука. Надо бы побольше взять таких… На всякий случай. И Кондратия в карточку незабыть внести, записать, что аллергия имеется.

Толпа начала расходиться. Мужики переговаривались, косясь на Кузьму, но уже без прежней злобы. Кто-то даже усмехнулся: «Кондратий наш из-за пряника чуть не помер! Надо же!»

– Век воли не видать, – буркнул Степан, качая головой. – На войне, с хунхузами, с тиграми – жив остался. А тут… пряник.

– Видать вкусный был, – вставил Артамон и тут же получил подзатыльник.

Федот, поняв, что скандала не вышло, злобно сплюнул и отошёл к бараку, не глядя ни на кого. Я заметил это, но не подал вида.

Кузьма всё ещё сидел на земле, бледный, трясущийся.

– Александр Андреевич, – позвал он тихо, – я…

– Вставай, – я подал ему руку. – Не отравил, верим. Решников же подтвердил.

– А если б… – он сглотнул.

– Если бы – мы бы разобрались, – сказал я. – Но раз не отравил, то лавку открывай. И ореховые пряники продавай с предупреждением. А лучше убери из рецепта их, от греха подальше.

Кузьма кивнул, вытер лицо рукавом.

– Спасибо, – сказал он. – Я уж думал, всё.

– Не переживай. У нас в Форте все по справедливости.

* * *

Ближе к вечеру успокоились, толпа уже не роптала и на Кузьму кривых взглядов не кидала. А когда Кузьма разложил свой товар на телеге и вовсе все столпились вокруг, разглядывая всякое. Посмотреть и в самом деле было на что.

Те самые злополучные пряники лежали отдельно – горкой, прикрытой чистой тряпицей от мух и пыли. Рядом – баранки, нанизанные на бечёвку, как бусы, и сдобные калачи, от которых пахло мёдом и ванилью. Кусок сахару-головы, обёрнутый в синюю бумагу, примостился с краю, возле жестяной коробки с леденцами.

– Ого! – Артамон от удивления раскрыл рот. – Гляньте, робя!

Мужики, только что с ужина, потянулись к телеге, как мухи на мёд. Кто с любопытством, кто с недоверием. Всем хотелось побаловать себя после мясной баланды чем-нибудь приятным. Степан подошёл первым, ткнул пальцем в пряник.

– Это сколько ж?

– Пятнадцать копеек фунт, – Кузьма улыбнулся, но глаза остались насторожёнными.

– Пятнадцать? – присвистнул Степан. – Да в городе по восемь! А у Марфы я и вовсе по шесть брал! Ну ты загибаешь, брат! По пятнадцать!

– Так то в городе, – спокойно ответил Кузьма, не переставая улыбаться. – А до города скока идти? Вот именно. И дорога сам понимаешь, не камнем выложена. И не каждый день её одолеешь. А тут тебе сразу к избе доставлено, да высший класс товар. Возьми один, сними пробу.

– Кондратий вон снял, до сих пор серый ходит, оглядывается!

Толпа взорвалась смехом.

– Да не я это! – не выдержал Кузьма. – Дохтур же сказал, эта, как его… аллергия!

– Ну давай, угощусь. Поди не помру!

– Артамон, не помрешь, не переживай – мы дохтуру скажем, он тебе укол сделает! Прямо в афедрон!

– Да ему шприц поболее нужон, об его зад докторская игла погнется!

– Штык от ружья надобно!

Вновь смех.

Федот, стоявший чуть поодаль, мрачно разглядывал товар. Взял пачку папирос «Самсон», повертел в руках, понюхал. Потом глянул на цену – и поморщился.

– Табачку не желаете? – увидев интерес, тут же подскочил Кузьма.

– Цена?

– Пятнадцать копеек за десяточку папиросок.

– Да у тебя что, одна цена на все? – расхохотались мужики. – Шесть копеек, брат, цигарки. Не более.

– Вот за шесть в городе и бери! – отмахнулся Пряник. – Не порти мне торговлю! И руками не лапай, грязные они у тебя, замараешь мне все! Ну так что, любезный, возьмешь папиросы?

– Дорого, – сказал Федот.

– Зато качество, – парировал Кузьма. – Не махорка какая.

– Качество, – передразнил Федот. – А у нас в форте, поди, не дворец, да и мы не особы какие. Тут не платить за запах.

– Кто не хочет – не бери, – Кузьма поджал губы. – Я не неволю.

Артамон тем временем уже отсыпал горсть леденцов, протянул пятак.

– Держи, – Кузьма ссыпал их в куль, завернул, отдал.

– Артамон, ты чего? – спросил один мужик. – Брат вздумал?

– А чего?

– Так дорого же!

– Да и мы вроде не бедствуем, мужики. В Форте хорошо платят, деньги имеются, – Артамон удивленно оглядел всех. – А куда их тратить, монеты, заработанные честно и по совести? Под подушкой хранить? Нет, для того и трудимся, чтобы тратить.

Артамон сунул леденец в рот, зажмурился от удовольствия.

– Вкусно? – спросил кто-то из толпы.

– Вкусно! – ответил он. – Все равно на тот свет все рубли заработанные не заберешь, так чего их беречь?

Мужики притихли. Простая и оттого понятная философия Артамона заставила призадуматься.

– А ведь прав, собака! – крикнул кто-то из толпы. Что я, нищий какой? Работаю по совести, спину гну, деньги имеются. Могу и позволить себе! Кузьма, а ну мне пачку папирос дай. Да самых хороших. После ужина всегда приятно подымить хорошим табаком, я это дело уважаю. А то Степана попросил с городу купить, а он привез соломы какой-то! Тягу сделаешь – аж горло дерет!

Вновь смех. Мужики зашумели. Кто-то начал торговаться, кто-то просто разглядывал, прикидывая, что можно взять к чаю. Кузьма отвечал спокойно, без суеты, но цену не сбавлял.

– А пуговицы почём? – спросил кто-то, перебирая деревянные и костяные кругляши в отдельной коробке.

– По копейке штука.

– Дорого.

– Говорю же – не хочешь, не бери, – Кузьма даже не посмотрел в его сторону.

– Ишь, смотри какие! С гравировкой! Это что же, орел на них? Такие пуговицы, скажу я вам, только господа знантные носят.

– Да ну?

– А то! У них на фраках такие. Господа оденутся и в театры ходют. Высшее общество, надо понимать!

– А я что, не человек? Давай мне на десять копеек пуговиц. Нет, на двадцать!

– Да у тебя столько одежды нет, сколько ты пуговиц взял!

– А он на трусы себе нашьет!

И вновь смех.

Я стоял чуть поодаль, наблюдая. Базиль подошёл ко мне, кивнул в сторону телеги.

– Деловой, – сказал он негромко, кивая на Кузьму. – Цену держит, не лебезит.

– Так и надо, – ответил я. – Залебезит – скидку попросят. А так видит, что мужикам нет выбора, вот и не уступает. Пусть торгует. Смотри, как мужики оживились. С театра так не радовались.

– Кстати, а когда театр китайский будет? – спросил Базиль. – Охота бы уже и посомтреть чего новенького.

– Готовятся, репетируют, – улыбнулся я. – Подожди немного, может дня через три будет премьера.

Федот, наконец, решился – взял табаку и папирос, отсчитал деньги, бросил на телегу.

– На, подавись, – буркнул он.

Кузьма, не обратив внимания, аккуратно забрал монеты, пересчитал, спрятал в кошелёк.

– Приходите ещё, – сказал он ровно.

Федот развернулся и ушёл, не прощаясь.

– Долго он у нас не протянет, – заметил Базиль.

– Кто? – спросил я.

– Кузьма. Федот его либо сживёт со света, либо обворуют ночью.

– Не обворуют, – я покачал головой. – Вы же караулите.

Базиль усмехнулся.

У телеги между тем становилось людно. Артамон уже уплетал второй пряник, Степан нюхал табак, Гришка пересчитывал пуговицы. Кто-то купил керосину для лампы, кто-то – иголок с нитками.

Кузьма, казалось, не радовался, а просто делал своё дело. Считал, заворачивал, отсчитывал сдачу – всё быстро, ловко, без лишних слов.

– Александр Андреевич, а вы шашкой-то владеете? – спросил Базиль.

– Я? Нет конечно! – ответил я. – А к чему такой неожиданный вопрос?

– Да просто ловко вы шашку мою выхватили, когда Федота усмиряли. Думал, владеете. Такая скорость! Поразительно просто!

– Да я инстинктивно. Нужно было что-то, что придаст вес словам. Увидел у тебя оружие, вот и решил. Спрашивать некогда было.

Бузаль задумался.

– Так давайте я вас научу?

– Что?

– Ну научу шашкой владеть! Мало ли что пригодится. Не всегда же револьвер под рукой. А у вас талант к этому делу есть, это уж я точно говорю. У меня на это глаз набиты. Сразу могу сказать, по тому как человек шашку держит, есть у него способность или нету. Вот у вас точно есть!

– Да ладно тебе! – отмахнутся я.

– Я честно говорю. Давайте, хотя бы пару уроков.

Я задумался. А почему бы и нет?

– Ладно, все равно заняться нечем, а до премьеры китайского театра еще три дня ждать!

* * *

Собрались ближе к вечеру, когда основные дела были закончены. Я забежал в барак, проверил состояние Кондратия. Парень чувствовал себя лучше и даже прикупил у Кузьмы пачку чая, который сейчас и пил. Предложил мне, но я деликатно отказался.

Базиль ждал меня у восточной части форта, там было где развернуться.

– Ну что, Александр Андреевич, готовы размяться? – улыбнулся он.

И вытащил шашку. Клинок блеснул в отблесках пламени – боевой, с потёртой рукоятью и следами зазубрин на лезвии.

«Не один бой прошел, – вдруг подумал я. – И скольких людей жизни лишил?»

– Берите, – Базиль протянул клинок мне рукоятью вперёд. – Только осторожно. Острая, как бритва.

Я взял. Шашка оказалась тяжелее, чем я думал. Не намного, но заметно – после нескольких минут такой клинок начинает тянуть руку вниз.

– Увесистая. Сегодня днем не ощущалась тяжесть.

Базиль достал из-за пояса свою вторую шашку – точно такую же, только рукоять потемнее.

– Так, – он встал напротив, вытянул клинок вперёд, к моему. – Первое правило: клинки не скрещивать, если не нужно. Только для защиты. Для удара – работайте корпусом, а не рукой.

– Покажи, – сказал я.

Базиль шагнул вперёд, сделал резкий выпад – не в меня, в сторону, но движение было таким быстрым, что я невольно отшатнулся.

– Видите? – он повторил удар, медленно, чтобы я мог разглядеть. – Рука идёт от плеча, корпус доворачивает. Не замахивайтесь – замах даёт противнику время. Бейте коротко, резко, без предупреждения.

– А блок?

– Блок – локтём, – Базиль показал. – Клинок отводите в сторону, не встречая лоб в лоб. Иначе выбивают оружие. Или ломают.

Я повторил его движение – получилось нелепо, неуклюже, шашка едва не вылетела из руки.

– Расслабьтесь, – Базиль подошёл, поправил мне локоть, развернул плечо. – Шашка – не молот, не надо вкладывать в удар всю силу. Она режет сама. Ваше дело – направить.

– А ноги? – спросил я.

– Ноги – самое главное, это вы верно спросили, – Базиль отступил на шаг, показал стойку. – Не стойте на месте. Двигайтесь. По кругу, вперёд-назад, но не пересекайте ноги. Иначе – потеряете равновесие. Распределите вес тела равномерно. На одну ногу не старайтесь не опираться. Бывает, что ловкий противник сразу примечает это и бьет. С одного удара с равновесия сбивает и добивает.

Он сделал несколько быстрых движений, плавно перетекая из одной стойки в другую. Казалось, он не ходил, а скользил по земле.

– Попробуйте, – кивнул он мне.

Я попробовал. Вышло тяжело, ноги путались, коленка, которая всегда ныла в сырую погоду, напомнила о себе тупой болью.

– С ногой что? – спросил Базиль, заметив, что я припадаю на левую.

– Старая травма, – ответил я.

– Тогда не нагружайте, – он подошёл, показал, как переносить вес на правую ногу, как сгибать колени, чтобы амортизировать удар. – В бою, если нога подведёт – вы труп. Научитесь управляться с тем, что есть.

– А если болит? – усмехнулся я.

– Терпите, – очень серьезно ответил он. – Или убейте врага раньше, чем боль станет невыносимой.

Мы продолжили. Базиль показывал удары – сверху, снизу, сбоку, колющие, рубящие. Я повторял. Получалось плохо, но с каждым разом чуть лучше.

– Неплохо, – сказал он, когда я нанёс три удара подряд без ошибки. – Для новичка – очень неплохо.

– Для старика, – поправил я.

– Для мужика, – он покачал головой. – Возраст здесь ни при чём. Было бы желание.

Он вновь встал в стойку.

– А теперь – спарринг. Не в полную силу, но в полный контакт. Попробуйте меня достать.

– А если пораню? – спросил я.

– Не пораньте, – он усмехнулся. – Я быстрее.

Он двинулся на меня – плавно, но быстро, клинок его мелькнул в воздухе, я едва успел подставить свой. Звон стоял негромкий, почти музыкальный.

– Хорошо, – сказал он, отступая. – Рука не дрожит. А это главное.

Мы обменялись ещё несколькими ударами. Базиль не нападал по-настоящему, только обозначал направления, давая мне время на защиту и ответ.

– Устали? – спросил он через пару минут.

– Есть немного, – признал я.

– Отдохните, – он опустил шашку, вытер лоб рукавом. – И запомните: в бою важна не сила, а скорость и точность. И ещё – умение угадать, что сделает противник в следующую секунду.

– Как в шахматах.

– Да, – согласился Базиль. – Везде одно и то же: просчитай ход – и победишь.

Мы помолчали, глядя на костёр. Ветки потрескивали, угли светились багровым.

– Спасибо, – сказал я. – Надо будет – ещё позанимаемся.

– Завтра, – пообещал Базиль. – В это же время.

Он протянул мне флягу с водой.

– Пейте. Завтра будет гораздо труднее.

Глава XII

…Я проснулся от яростного стука. Кто-то так молотил в дверь, что тряслась вся моя фанза, или контора, как ее называли все.

– Что? Что случилось? – накинув армяк, я отворил дверь.

С утра было холодно, пришла зима – не успел оглянуться. Дела затянули.

– Александр Андреич, беда! – на пороге стоял Базиль Хватов, начальник охраны. – Вверх по реке горит что-то! Ветер дым тянет… Я вот думаю, не наш ли лес подожгли?

– Подожгли? Да кому надо-то? – я еще плоховато соображал спросонья, но все же вытащил из ящика стола верный «Смит-Вессон». – Впрочем… Поедем, поглядим! Может, и пуганем кого.

Базиль неожиданно улыбнулся и потеребил небольшие – щеточкой – усы:

– Я приказал готовить лыжи.

Лыжи… Да, как же быстро тут выпал снег, – отметил я про себя. Вроде осень стояла, а тут – бац! – и холодом потянуло, а потом уже и снег посыпал. Вот и зима вошла во свои владения.

– А еще за Иваном послал, – продолжил отчет Базиль.

Иван, да… Это правильно! Без эвенка в лесу трудновато.

– Чуть посветает, и выходим, – распорядился я. – Еще прихвати кого-нибудь из своих, с винтовками. Думаю, пару человек хватит.

На востоке небо уже сверкало зарницами. Начинало светать, и сквозь предутреннюю мглу проступали очертания форта – частокол, заснеженные избы, больница…

Эвенк уже ждал у ворот. Сидел на корточках, подвернув полы малицы, да курил свою носогрейку. Завидев меня, поздоровался:

– Ая энэнит! Добрый утро.

– Доброе, доброе…

Я подошел ближе, взяв воткнутые в снег лыжи – широкие, охотничьи, подбитые лисьим мехом. На крыльце показались люди – Базиль и двое его парней. Все – с винтовками системы Бердана, недавно принятыми на вооружение русской армии и именуемые в народе берданками. У меня – револьвер, у эвенка – охотничье ружьишко. В принципе, для мелкой стычки оружия хватало вполне…

– Однако, идем, хозяин! – докурив, эвенк с самым безмятежным видом поднялся на ноги.

– И куда ж мы пойдем? – спускаясь, негромко засмеялся Базиль. – Эвон, темень-то! Чуток выждать бы надо.

– Э-э, не надо, – Иван все с той же безмятежностью надел лыжи. – По реке пойдем – там уже видно. У нас говорят – работящий дрова рубит вечером, а ленивый – утром. Я вперэди пойду… Так, хозяин?

– Давай, распоряжайся…

Во всех таежных делах я полностью доверял эвенку, и тот ни разу не подводил. Вот и сейчас…

– За мной – ты, хозяин… Потом – вы, парни-лучи. И последним – Базыль-сонин.

Базыль-сонин – богатырь Базиль, так Иван звал начальника охраны.

Замерзший Амур, называемый китацами Хэйлунцзяном, встретил нас легкой поземкой и казавшейся нескончаемой снежной гладью. Спустившись с берега, мы пошли по санному пути, слегка занесенному снегом. Шли хорошо, быстро, лыжи скользили легко, лишь порывы ветра бросали в лицо колкую морозную пыль. Эвенк оказался прав – небо над головой быстро светлело.

Ага! Иван вдруг резко остановился. Закрутил головой, втянул носом воздух. Обернулся:

– Однако, рядом уже. Теперь лесом надо… И – тихо, тихо. На цыпочках.

Войдя в лес, мы заскользили меж высокими лиственницами и вскоре нырнули в кедровник. Я вдруг ощутил резкий запах гари!

Не говоря ни слова, Иван сдернул с плеча ружье. Базиль и его парни тот час же последовали его примеру. Я тоже вытащил револьвер…

Вот и гарь. Обгорелый штабель…

Наш штабель! Отборная лиственница, заготовленная для строительства пристани. Какая-то сволочь его нынче пожгла! Интересно, кто же? Казаки Дьякова? Хунхузы? Или пьяные спиртоносы? Те – не по злому умыслу, но…

– Нет никого! – быстро обследовав заросли, доложил Иван. – Однако, следы оставили.

– Так глянем!

– Да, глянем!

– Базиль, будь начеку! Мало ли.

Махнув рукой, я пошел следом за эвенком. Невдалеке, в ельнике, виднелись какие-то непонятные борозды.

– Лошади, да! – покивал Иван.

Я задумался:

– Понятно – лошади. А чьи? Хунхузы да староверы тоже на лошадях могут. Тем более – санный путь под боком.

– Нэ, не хунхузы… Лучи! Русские. Казаки!

Уверенно покивав, Иван поднял из снега окурок:

– Однако, папиросы, да-а! Хунхуз папирос курит не будэт. Они табак лучше купят, да.

– Согласен… Староверы, тем более, некурящие… Что ж, идем.

Я прихватил окурок с собой и показал Базилю:

– Что скажешь?

Уже стало светло, можно было разглядеть…

– «Самсон», – осмотрев и понюхав окурок, усмехнулся начальник охраны. – Второго класса папироски! Хорошие. Три копейки десяток. Казаки такие любят – шик! В городе покупают… Не рядовые, нет. Есаулы, хорунжие…

– Та-ак… Значит, все-таки, казаки… Чертов Дьяков! – я выругался. – Что-то наша жалоба медленно действует! Как-то он спокойно живет… Ничего! Поторопим! Ну, ведь надо же так напаскудить! И ведь не лень же! Это ж надо сюда прискакать…

– Думаю, на штабель они по пути наткнулись, – мотнул головою Базиль. – Случайно. Сейчас зима – рейды. Против тех же хунхузов. Совместно с китайской императорской армией. Ихнего губернатора тоже, видать, бандиты да разбойники достали! Или просто – приказ.

Сплюнув, я повернул голову:

– Вань… Как давно это все?

– Вечер. Подожгли и сразу ушли.

– На ночь-то глядя?

– А чего ж? – хохотнул Хватов. – Пустили впереди возок с фонарями – и гони себе!

– Сволочи… Ладно! Еще посчитаемся.

Хоть и звучало сие как-то по-детски, а все же я был прав. Никак нельзя было оставлять безнаказанным такое паскудное дело! Лиственница… Хорошие были бревна! А времени-то уже до лета осталось почти совсем ничего. Февраль подходил к концу!

Нынешняя зима выдалась не шибко морозной, хотя и ветреной, однако в фанзе своей я не мерз – хватало и очага. Поскольку зимой золотишко не мыли, я приступил к диверсификации: мужики охотились, заготавливали лес, мастерили. Вечерами играли в шашки, смотрели волшебные картины Ли Вэя. Ну и с попутными обозами, хаживали, так сказать, в «увольнение», в город. Редко, но хаживали. Я отпускал – не тюрьма же! В городе пили, конечно, да и по девкам… Бывало, и дрались. Однако, ни один в Благовещенске не остался – все возвращались в Форт. Ну, а куда им в городе-то идти? Разве что кто зазнобушку встретит… Так и тогда можно в Форте… так сказать – вахтой. Здесь и заработки, и еда, и самая настоящая больница – моя гордость! И знающий врач – Илья Фомич Решников, ссыльный народоволец-диссидент. Именно его трудами оправился от вырезанного аппендицита десятник Степан – моя правая рука на прииске. Вовремя спасли от сепсиса и Артамона… Видя такое дело, даже угрюмый увалень Федот по кличке Медведь, согласился на удаление грыжи! Теперь вот, выздоравливал, ходил на перевязки. Да что там говорить – Решников практически избавил китайцев от цинги и даже залечивал застарелый сифилис, так что люди Ли Вэя при встрече кланялись ему в ноги, словно какому-нибудь феодалу-мандарину!

По возвращению в Форт я отдал распоряжение готовиться к поездке в город. Нужно было отвезти фигурки Ли Вэя – заказчики уже заждались, пополнить запас соли, пороха и лекарств… Ну и еще я планировал кое-кого навестить. Не только по общественной надобности, но и по личной.

В поселении нынче было весело – заглянули «на огонек» охотники-промысловики, полдюжины человек с ружьишками, котомками, лыжами… И с городскими новостями! Вот уж даже мне было интересно послушать, за ужином в общей столовой!

– В газетах пишут, новую форму в полиции и в армии введут! – разводя руками, рассказывал рыжебородый охотник лет тридцати, судя по всему – тот еще балагур и поболтать великий любитель. Остальные как-то были молчуны… Зато этот!

– Форма в русском стиле! Ну, как крестьяне… Пристав наш, Иван Лукич, аж заколдобился! Так и сказал – мол, лучше уволюсь, а как мужик-лапотник ходить не буду!

– Эва как!

– А то!

Остальные «новости» были уже довольно тухлыми, прошлогодними – о строительстве храма Христа Спасителя в Москве и создании общества российских врачей все газеты уже давно написали. Что же касается событий местных…

– Хунхузов казачки громят, вместе с китайцами. Общая восковая операция, во как! А у нас в Благовещенске душегуб Ванька Короста с острога сбежал!

– Это который по весне две семьи вырезал? – басовито припомнил Степан.

– Он самый и есть!

– Так надо было сразу его и повесить! А теперь – ищи…

Охотник ушли вместе отъезжающим обозом. Попрощались, помахали руками и скрылись в лесу. Обоз же… Впрочем, обоз – это уж слишком громко сказано! Широкие розвальни с удобным плетеным кузовом, да низкие пошевни составляли весь наш транспорт! Как же все-таки пригодились лошади, когда-то захваченные у казаков чертова есаула Дьякова! Еще по осени пришлось выстроить конюшню.

И те и другие сани сладили наши же мужики, мастера на все руки, разве что кузов для розвальней сплели китайцы. Ли Вэй, кстати, ехал с нами, прихватив с собой двух молчаливых парней для охраны груза. Кроме того, я еще взял в город Михаила – прикупить керосиновых ламп да заказать книжек для будущей библиотеки. Поехал и Базиль – навестить родственников, и так, для охраны, да еще бывший цирковой Рино, Ринальдо, между прочим – отличный стрелок. Две винтовки, два револьвера, охотничье ружье и еще луки со стрелами у китайцев. Вооружились, можно сказать, до зубов, хотя, ехать-то было около полутора суток, а то и все двое – смотря, какая погода. Я давно уже понял, что продолжительность пути здесь никто ни верстами, ни километрами не мерил, вес считалось сутками или почтовыми станциями, ежели таковые имелись. Зимой, по хорошо наезженному пути да на добрых лошадках можно было держать крейсерскую скорость около 10-ти – 12-ти верст в час, то есть, проходить сто – сто пятьдесят верст в сутки… или, если считать километрами – сто десять – сто шестьдесят.

Так вот и ехали. Розвальнями правил Ринальдо, позади него с относительным комфортом разместились я и Базиль с Михаилом. Позади, в пошевнях расположились китайцы со своим грузом.

Ехали ровно и быстро. И, все равно, уставали. Холодный ветер терзал лицо. От неподвижности затекало тело. От бесконечного уныло-белого поля слезились глаза. Я пытался смотреть на берега… Куда да там! До левого – версты две… до правого – еще больше. Да и там – снег да снег кругом. Намело белым-бело! Амур – река широкая.

Амур… Хэйлунцзян – «река черного дракона». Ли Вэй как-то рассказывал, что когда-то в незапамятные времна жили в амурских водах два дракона. Первый заманивал улов в сети рыбаков, не давая их семьям умереть от голода, а второй распугивал рыбу, обрекая людей на голодную смерть. И вот драконы устроили схватку, чтобы выяснить, кто останется владыкой вод. Победил добрый, но после этого и его душа почернела.

Название Амур река получила от монгольского Амур Хара-Мурэн, что значило – «черная широкая река». Тунгусы и маньчжуры называли реку – Думар – «черная река». Вообще, Амур – река суровая. Замерзает в конце ноября, вскрывается в конце апреля, а то и в начале мая. Лед толщиной метра полтора и больше, а на мелях так и вообще вода промерзает до дна!