Текст книги "Владетель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Но не успел.

– Может, клапан заклинило? – Грива, стоявший в двух шагах, вдруг сорвался с места. – Да точно клапан! Надо поправить только! Все сейчас заработает. Я мигом!

– Стой! – заорал я. – Не лезь! Остынуть должно!

Он даже не обернулся. Отмахнулся – небрежно, будто от комара – и бросил через плечо:

– Я быстренько…

Я рванул следом, но не успел схватить за рукав.

– Грива, мать твою! Стой!

Михаил тоже закричал что-то, но я не разобрал – все звуки слились в один сплошной гул.

Грива подскочил к цилиндру. Протянул руку к штоку – туда, где пар вырывался пульсирующими клубами.

– Говорю же, заклинило…

Он не договорил.

Раздался хлопок. Утробный глухой звук, словно лопнул перезрелый арбуз. И змеиное шипение. Все заволокло липким горячим паром.

Гриву откинуло как тряпичную куклу.

– Цилиндр не выдержал! – крикнул Михаил.

Но я понял уже это и без него. Чугунный осколок, размером с ладонь, вонзился в землю в трёх шагах от меня. Другой, поменьше, ушёл в стену склада, пробив доску насквозь.

Грива лежал на спине, раскинув руки. Белая рубаха стала красной – вся, сразу, от ворота до пояса. Парень не шевелился.

Федот подполз к нему на четвереньках, взял за руку.

– Грива… Грива, ты чего? – голос его был тонким, детским, совсем не похожим на обычный бас. – Ты живой? Ты ж…

– Отойдите! – Решников, откуда-то взявшийся, растолкал мужиков, опустился на колени рядом с Гривой. Потрогал шею. Замер.

Поднял голову. Посмотрел на меня.

Я всё понял по его глазам.

– Жив? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Нет, Александр Андреевич, – тихо сказал доктор. – Мертв.

* * *

В фанзе было темно.

Я не стал зажигать лампу и даже не разделся. Просто сидел на краю лежанки, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в потолок. Там, в темноте, ничего не было – только доски, щели, паутина. Но я всё равно смотрел, потому что если закрыть глаза, становилось хуже.

«Да ничего, я быстренько…»

Голос Гривы звучал в ушах так же отчётливо, как несколько часов назад. Я слышал его интонации – эту небрежную, мальчишескую лихость, с которой он отмахнулся от меня. Отмахнулся и шагнул к цилиндру.

Я снова видел его спину – белую рубаху, старый кожаный жилет. Видел, как он протягивает руку к штоку. Как пар вырывается из-под поршня рваными, кашляющими клубами.

Вот ведь дурак! Ну зачем полез? Ни черта в этом не разбирается, а полез!

А если бы я крикнул громче? А если бы успел оттащить? А если бы с самого начала запретил подходить к машине без команды?

Эх, столько вопросов! Хотя правда простая и тяжёлая, как тот чугунный пест, который сегодня утром падал в такт, как сердце. Грива умер, потому что я не предусмотрел проверку металла.

Не предусмотрел. Даже не подумал. В прошлой жизни, когда я подписывал контракты и принимал объекты, существовали нормы, стандарты, дефектоскопы, рентген, контроль качества – десятки людей, которые отвечали за каждый болт, каждую сварную швабу. Здесь нет ничего.

Пушка оказалась с трещиной. Поэтому и продавалась задешево вместо того, чтобы выполнять свою основную функцию. Почему я не подумал об этом? Почему не догадался?

«Потому что я привык к победам, – злобно подумал я. – Тигра убил, казаков отбил, с золотом пошло как по маслу. Вот и поверил в свою могущественность. Поверил, что знания из будущего делают меня неуязвимым. Особенный!»

А оказалось – нет.

Я встал, прошёлся по фанзе. Наткнулся на стол, за которым мы с Михаилом рисовали чертежи. Бумаги лежали ровной стопкой – расчёты, схемы, пометки карандашом. Я провёл пальцем по краю верхнего листа, где Михаил вывел крупными буквами: «ПРОЧНОСТЬ – ЗАПАС 3 КРАТНЫЙ».

Запас – это было про котёл, не про цилиндр. Цилиндр мы не считали. Пушка – она и есть пушка. Чугун, да такой толстый. Ну что может случится?

Дурак.

Я сел за стол, уронил голову на руки. В ушах всё ещё звучал тот глухой, утробный «бух» взрыва. И после него – тишина. И Федот, который полз к Гриве на четвереньках, звал его по имени, как маленького.

«Грива… Грива, ты чего? Ты ж живой?»

А Грива не отвечал. Лежал на спине, раскинув руки, и белая рубаха становилась красной, прямо на глазах.

* * *

Холм, где хоронили умерших форта, находился в четверти версты от частокола, на сухом, продуваемом всеми ветрами месте. Отсюда была видна река – широкая, серебристая, уходящая к горизонту. Грива любил смотреть на реку. Часто, после смены, уходил на берег, стоял молча, глядя на воду.

– Здесь ему будет хорошо, – сказал Степан, когда последний ком земли упал на крышку самодельного гроба.

Мы стояли вокруг свежей могилы. Те, кто был в форте. Все, кроме караульных, которых Базиль оставил на вышках – мало ли что. Мужики в чистом, кто в чём пришёл. Китайцы из бригады Ли Вэя – тоже. Иван в своей малице, хотя было тепло. Доктор Решников с перевязанной рукой – помогал тащить носилки, потянул связку.

Михаил стоял чуть поодаль, не поднимая головы. Бровь ему зашили, под глазом расплылся синяк, но он отказывался лежать в лазарете. Пришёл. Стоял, сжимая в руках кепку, и смотрел в землю.

Я шагнул вперёд.

Говорить не хотелось. Не потому, что нечего сказать – а потому, что любые слова сейчас звучали бы фальшиво.

– Грива, Григорий, – сказал я. – Ты был хорошим человеком. Не всегда послушным – но хорошим. Мы не сберегли тебя. Я не сберёг.

Помолчал.

– Прости.

Мужики зашевелились. Кто-то кашлянул. Степан, стоявший рядом, опустил голову.

Я нагнулся, поднял с земли чугунный обломок – тот самый, что вырвало из цилиндра. Острый, рваный край, внутри – тёмная, пористая поверхность. Трещина, которая убила Гриву, уходила вглубь металла.

Я положил обломок на свежий холмик, у самого креста.

– Это убило тебя, – сказал я. – Пусть оно здесь лежит. Чтобы мы помнили.

Степан шагнул следом, поправил крест. Помолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

– Грива сирота был. Ещё с малолетства. В детдоме вырос, потом в порту к нам прибился. Никого у него нет.

Мужики начали расходиться первыми. Кто-то перекрестился, кто-то просто повернулся и пошёл, не оглядываясь. Ли Вэй задержался у могилы дольше всех. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на реку. Потом поклонился – низко, по-своему, – и молча ушёл.

Несколько дней форт молчал.

Шлюзы работали – куда деваться, золото не подождёт. Но мужики работали молча, без обычных шуток и переругиваний. В столовой никто не смеялся. Даже китайцы, которые обычно пели за работой, теперь только переговаривались вполголоса.

Михаил заперся в своей избе. Я его не торопил. Видел, как он выходит по утрам – бледный, небритый, с красными глазами – и идёт к реке. Стоит там, смотрит на воду. Потом возвращается, запирается снова.

Первый день. Второй. Третий.

«Парню надо отдохнуть, – понял я. – Побыть одному и собраться с мыслями. Трагедии он еще не видел, молодой слишком, переживает сильно».

Машину не разбирали. Я попытался было, да Михаил остановил, почти закричав, чтобы я ничего не трогал. Так и оставили, как памятник нашей глупости.

Я уже думал, что вся эта идея так и похорониться после этого несчастного случая, как в ночь на четвёртый день ко мне пришел гость. Я сидел в фанзе, перебирал записи. Михаиловы расчёты – те, что он делал в первые дни, до взрыва. В дверь постучали.

– Не заперто.

Вошел Михаил.

Он похудел, осунулся. Глаза провалились, под ними залегли тёмные круги. Бровь заживала плохо – Решников говорил, что может остаться шрам. На мое удивление Михаил был гладко выбрит, в чистой рубахе, с очками на носу.

– Александр Андреевич, – сказал он. – Я… можно?

– Садись.

Он сел на лавку, положил на стол пухлую папку. Я узнал её – там были чертежи. Те самые, которые он рисовал ночами, когда мы только задумали машину.

– Я переделал, – сказал он, развязывая тесёмки. – Всё переделал. Заново.

– Переделал?

Вместо ответа он вытащил верхний лист, развернул на столе. Новый чертёж – аккуратный, чистовой, с размерами, допусками, стрелками. Не тот набросок, который мы делали наспех, а настоящий инженерный проект.

– Вот, – он ткнул пальцем в цилиндр. – Идея с пушкой на самом деле хороша. Подвело исполнение.

– Пушка была бракованной.

– Верно. Но проверить мы это не смогли. Поэтому и случилась трагедия, – Михаил на мгновение замолчал, потупив взор. – Я пересчитал толщину стенок. Если брать чугун той же марки, запас прочности должен быть не меньше пяти. А лучше – семи. Тогда даже с микротрещиной он выдержит.

– Откуда мы узнаем, есть трещина или нет? – хмуро спросил я.

Повторять то же самое у меня не было никакого желания.

Михаил поднял голову. В глазах его – усталых, красных, но светящихся – я увидел то, чего не видел с того утра: живую, настоящую мысль.

– Я придумал, – сказал он. – Вернее, вспомнил. Когда я учился в институте, старый мастер показывал. Чугун – он же как колокол. Из него и делают колокола. Понимаете?

– Пока нет, – честно ответил я.

– Ну вот смотрите, если в колоколе есть трещина, он звучит глухо. Звук об этому трещину как бы разбивается. А если целый, то звенит, ровный такой звук.

– И? К чему ты ведешь?

Михаил достал из сумки два неровных куска металла.

– Это… – догадался уже я.

– С пушки. С той самой, – хмуро ответил Михаил. – Вот этот, – он указал на правый, – без трещины. А этот, – он показал на левый, – с трещиной. Вот, ее даже видно, если присмотреться. Совсем крохотная.

Михаил привял правый осколок на веревочку, поднял. И стукнул металлическим молоточком. Раздался ровный долгий звон – дззззиннннь!

– Слышите? А теперь этот.

Михаил проделал все то же самое со вторым, куском, ударил по нему.

Дзин!

– Звон быстро угасает, – произнес я.

– Верно! Трещина глушит его. И с помощью этого приема мы сможем проверить цилиндр на микротрещины.

Михаил широко улыбнулся.

– Что скажете, Александр Андреевич?

– Скажу, что ты гений, Михаил! – ответил я.

Глава VII

– Восемьсот семьдесят один, восемьсот семьдесят два, восемьсот семьдесят три…

– Федот, – окликнул я парня. – Ты что там считаешь?

– Восемьсот семьдесят… четыре… удары, Александр Андреевич, удары считаю. Восемьсот семьдесят пять…

– Зачем?

– А чтобы знать, – ответил он, загибая пальцы, чтобы не сбиться. – Если выдержит тысячу – значит, надёжная.

Я глянул на Михаила, тот лишь пожал плечами.

– Не знаю откуда он это вообще взял, – шепнул парень.

– И как? – крикнул я Федоту.

– Работает. Восемьсот семьдесят… девять…

Он произнёс это с таким спокойным, весомым достоинством, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Земля круглая, вода мокрая, машина работает. Чего ещё желать?

– Восемьсот семьдесят десять… то есть, восемьсот восемьдесят…

Два дня назад Михаил перебрал весь цилиндр заново. Заказал в городе новую пушку у ушлой купчихи. Прежде чем купить проверили. Стучали молоточком, слушали звон, подолгу водил пальцами по гладкой поверхности, выискивая трещины с лупой. Осмотрели пушку со всех сторон и не один раз. Ничего не нашли. Купчиха также показала документы, что пушка была куплена на Обуховском сталелитейном заводе и никогда не использовалась, то есть была практически новой.

– Готово, – сказал Михаил, когда мы вчетвером, кряхтя, устанавливали цилиндр на место. – Теперь не подведёт.

В первый день испытаний, когда пест снова задвигался вверх и вниз, мужики стояли молча. Не кричали «ура», не хлопали по плечам. Просто смотрели. Волнительным был запуск. Кто-то украдкой поглядывал на холм, туда, где покоился Грива.

Бух. Бух. Бух.

Федот щёлкал пальцами, считая про себя. Степан стоял, скрестив руки на груди, и хмурился. Китайцы – те просто сидели на брёвнах и смотрели, как пест вколачивает в землю валун за валуном, превращая их в щебень. Так и смотрели, в скорбном молчании.

– Девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять… тысяча! – торжественно провозгласил Федот, повернувшись к нам.

– Кажется, получилось, – сказал Михаил. – Хотя и так было понятно, до тысячного удара.

– Получилось, – согласился я. – А счет ударов будем считать динамическим испытанием.

– Так что, барин? – Федот повернулся к нам. – Выходит сладили машину?

– Сладили.

– Я все равно продолжу счет – на всякий случай.

На трехтысячном такте решили начать подкидывать под пест первое ведро плотной, слежавшейся глины с золотом. Пест ударил и глина тут же разлетелась брызгами. Ударил второй раз – превратилась в крошку. На третий – в пыль.

Степан тут же соорудил из досок что-то вроде заборчика, чтобы глину не швыряло во все стороны. Разбитые камни смотрели.

Михаил зачерпнул пригоршню, пропустил сквозь пальцы.

– Годно, – кивнул я. – Теперь на промывку. Посмотрим, сколько выйдет.

Потери оказались незначительными – не больше десяти процентов. А производительность подскочила сразу на треть. Треть, Карл!

– Вот это дело, – Степан, увидев цифры, впервые за долгое время улыбнулся. – Теперь мы и эту жилу одолеем.

Мужики потихоньку отходили. Снова зашумели в столовой. Вечером кто-то затянул песню – старую, заунывную, про вольную волюшку и далёкий дом. Несколько голосов подхватили, потом смолкли – и снова запели, уже громче.

Гриву поминали на девятый день. Степан сходил в лес, нарубил молодых берёзок – веников на баню. Потом все вместе парились, хлестали друг друга до красноты. Решников, который поначалу отказывался – боялся, что угорит, – и тот не выдержал, залез на полок.

– Веник берёзовый – он дух очищает, – сказал Иван, когда мы, красные и распаренные, сидели на крыльце. – Грива теперь чистый. Верхом на облаках скачет.

– Ты в это веришь? – спросил я.

– А ты нет? – он посмотрел на меня своими чёрными, блестящими глазами.

– Не знаю, – честно ответил я. – Хочу верить.

– Хотеть – уже половина веры, – сказал он и ушёл в темноту, оставив меня одного смотреть на звёзды.

* * *

Все-таки смерть Гривы догнала и меня. Я хотел думать, что крепок, но в какой-то момент, когда машина наша уже вовсю работала третий день и все вроде успокоились, я вдруг поймал себя на мысли, что устал. Усталость эта была не физической, но душевной. В какой-то момент даже захотелось вернуться туда, обратно, к себе, в свое время…

Я невольно улыбнулся. Вот так новости! Сколько я уже тут? Даже счет времени потерял и редко, очень редко, вспоминал о прошлой жизни, больше в контексте удобства, когда идешь в туалет или просыпаешься утром и хочется кофе из турки. Но никогда вот так, когда хоть волком вой.

И первым это мое состояние заметил эвенк.

Утро было хмурым, когда Ваня постучал в дверь моей фанзы. Я сидел над бумагами, перебирал сметы, считал, сколько ещё нужно закупить муки перед ледоставом. Цифры плыли перед глазами, мысли путались.

– Пойдём, хозяин, – сказал Ваня, даже не здороваясь. – Я покажу тебе, как берут соболя.

Я поднял голову. Эвенк стоял на пороге, одетый в лёгкую малицу. За поясом нож, через плечо – старое ружьишко.

– Ваня, мне некогда, – начал было я. – Дел…

– Дел всегда много, – перебил он спокойно. – А ты грустный ходишь. Тайга тоску лечит. Пойдём. На три дня.

Я посмотрел на него. В узких тёмных глазах не было ни сомнения, ни вопроса, только уверенность.

«В тайгу?» – кисло подумал я.

И вдруг ощутил, что и в самом деле хочу перемен. Надо развеется, пройтись, а лес для этого самое хорошее средства. Уйти от грустных мыслей, шум деревьев послушать, на речку посмотреть. Вот ведь эвенк, знает толк в душевных лекарствах!

– Ладно, – я отложил перо. – Сходим!

– Хорошо, – кивнул он и вышел, даже не обернувшись.

* * *

Тропа, по которой вел меня Ваня, была невидима для моего глаза, как я ни приглядывался. Эвенк ступал туда, где земля была твёрже, ловко обходил корни, перепрыгивал лужи, все время выбирая наиболее удачный путь. Я просто старался не отставать.

– Смотри, – сказал Ваня через час, остановившись у старой лиственницы. – Видишь царапины?

Я присмотрелся. Кора была исцарапана параллельными полосами.

– Соболь метит, – пояснил эвенк, проводя пальцем по следам. – Показывает другим: здесь моё место. Такие царапины – хороший знак. Зверь живёт тут, кормится. Не уходит.

Он наклонился, пошарил в траве, вытащил маленький деревянный капкан – кулёмку, как он её назвал. Я понял. Что эвенк уже был тут.

– Вот так ставим, – он ловко втиснул капкан между камнями, накрыл сверху ветками, присыпал листвой. – Соболь идёт по тропе, задевает – и готов. Только проверять надо каждый день.

Я попробовал повторить. Получилось коряво, капкан шатался. Ваня поправил, кивнул.

– Капкан ставить так, чтобы ветер от зверя дул, а не на него…

Мы отошли пару десятков метров, сели у еще одной ловушки.

– Соболь – зверь хитрый. Он твой запах чует за версту. Поэтому руки мыть надо травой, чтобы не воняло… натирать.

Ваня был в своей стихи, это было видно. А еще он вдруг ощутил свою значимость, еще бы – барина учил уму-разуму!

– Соболь не просто по лесу бегает – у него тропы есть, как у людей. Найди тропу – найдёшь и зверя…

Я слушал, не перебивал, запоминая и пробуя сам. К вечеру устал так, будто выгрузил три баржи с мукой. Но на душе стало легче – впервые за долгое время.

– Здесь будем ночевать, – сказал Ваня, выходя на небольшую поляну у ручья. – Воды много, дрова есть. А утром дальше пойдём.

* * *

Второй день начался рано.

Мы двинулись к дальним ловушкам – тем, что Ваня ставил в самые глухие места. Тайга здесь была другой: темнее, гуще, с огромными валунами, поросшими мхом. Воздух пах сыростью и чем-то древним, нетронутым.

– Уважаемое место, – тихо сказал Ваня. – Здесь духи живут.

И вдруг он замер. Я налетел на него, чуть не сбив с ног.

– Стой, – прошептал он, не оборачиваясь. – Плохой знак.

Он указал рукой вперёд. Ловушка была разорвана. Капкан валялся на боку, доски перекручены, приманка сожрана. Вокруг виднелись глубокие царапины на земле.

– Не медведь, – сказал я, присев.

– Ага. Не медведь, – согласился Ваня. – Росомаха.

Я вопросительно глянул на эвенка. Перед глазами встало что-то из западных блокбастеров.

– Росомаха хуже медведя, – добавил Ваня, оглядываясь. – Медведь – он большой, его слышно. А росомаха тихая, злая и умная. Она не убежит – будет кружить, путать следы, ждать, пока мы ошибёмся.

Он пошёл по следу. Я за ним. Через полсотни шагов увидели вторую ловушку. Она тоже была разбита в щепки. Третья и вовсе вовсе исчезла.

Эвенк выругался на своем языке. У четвертой оказалась перекушена проволока.

– Надо уходить, – сказал я, чувствуя недоброе.

– Поздно, – ответил Ваня. – Она уже почуяла нас. Теперь или мы её, или она нас.

* * *

След привёл нас в бурелом.

Мы шли уже два часа. Росомаха не убегала, напротив, петляла, кружила, уводила в самые непроходимые дебри. Ваня злился – я видел, как сжались его скулы, как пальцы побелели на стволе ружья.

– Не надо было идти, – прошептал он, вдруг пожалев о своем решении. – Надо было вернуться, взять собак.

– Что сделано, то сделано, – ответил я.

Мы вышли на поляну. В самом центре ее, на трухлявом пне кто-то сидел. Я сначала подумал, что эта кошка или собака, но присмотревшись понял, что это тот, кого мы ищем.

Росомаха.

Я никогда не видел её так близко. Бурая, с рыжими подпалинами, коренастая, с короткими лапами и длинным, пушистым хвостом. Небольшая – меньше волка, но какая-то неправильно сбитая, будто из одних мышц и сухожилий. Голова маленькая, уши круглые, а глаза жёлтые и злые.

– Стреляй, хозяин, – тихо сказал Ваня, не поднимая ружья. – Она не уйдёт.

Я вскинул ружьё. Росомаха не шелохнулась. Прицелился в голову. Палец лег на спусковой крючок.

Росомаха вдруг встала на задние лапы – неуклюже, как медвежонок – и зарычала. Низко, протяжно, с каким-то всхлипом.

Я опустил ружьё.

– Что ты делаешь, хозяин? – прошептал Ваня.

– Бешенная? – спросил я, не оборачиваясь.

– Вроде нет, – ответил Ваня, приглядывая. – Живот большой, сытая значит. Титьки вон видны, самка.

– Самка?

– Детеныши, – догадался эвенк. – Где-то рядом выводок. Она их защищает.

Инстинкт был понятен. Я и сам что-то вроде этой росомахи, стерегу работяг своих, как детенышей. Да вот одного не уберег…

– Уходи, – сказал я тихо. – Мы не тронем твоих детёнышей. Забирай их и уходи.

Росомаха постояла ещё секунду. Потом – медленно, не оборачиваясь, – спрыгнула с пня и скрылась в буреломе.

– Жива будешь, – сказал я ей вслед.

– Зря, хозяин, – покачал головой Ваня, когда мы пошли обратно. – Она вернётся. Всё равно будет разорять ловушки.

– Может, и вернётся, – согласился я. – Но сегодня будет считать, что ей повезло.

– Хороший ты человек, хозяин, – сказал эвенк, покачивая головой. – Странный, но хороший. Другой бы убил. А ты пожалел.

– Не жалость, Ваня. Уважение. Она защищала своих. Как и я защищаю своих.

– Может, и так, – эвенк пожал плечами. – Только шкура была хорошая. Мы бы из неё шапку тебе сшили. Тёплую шапку, хорошую.

– Обойдусь, – усмехнулся я. – У меня тигровая шкура есть. Из хвоста сошьём!

Эвенк сипло рассмеялся.

* * *

Мысль о том, что нужно искать новые места, посетила меня накануне вечером.

Я сидел в фанзе, перебирал бумаги, считал, сколько ещё протянет старый участок. Пока цифры меня вполне устраивали, но если жила вдруг пойдёт на спад, через пару месяцев мы начнём терять в добыче. А за спиной – люди, зарплата, обязательства перед Морозовым, обещания, данные Строгановой. Сидеть на месте и ждать, когда кончится золото не вариант. Всегда должен быть запасной вариант.

Да и времени появилось больше. С разбивочной машиной высвободилось несколько рук, которые теперь занимались другими делами. Хотелось занять себя чем-то более значимым.

Утром я разыскал Михаила.

Инженер сидел в своей избе, заваленной бумагами, и что-то чертил при свете коптилки. Увидев меня, поправил очки, вопросительно поднял бровь.

– Михаил, – сказал я без предисловий. – Собирайся. Идём на реку.

– Куда именно? – спросил он.

– Прогуляемся, – ответил я.

Он не стал спорить. Быстро собрался, сунул в рюкзак карту, компас, несколько пустых мешочков для проб. Через десять минут мы уже шли к берегу.

* * *

Утро было туманным, когда мы вышли на берег. Амур лежал спокойный, серый, почти неподвижный – только изредка по глади пробегала лёгкая рябь. С собой решили взять Кондратия, он тоже кое-что соображал в золотодобыче. Горбун довольно скоро привел нас на возвышеннось, кивнул на реку.

– Вот тут.

Михаил развернул потрёпанную карту, которую привёз из города, и ткнул пальцем в изгиб русла.

– Вот здесь, – показал Кондратий, – выше по течению, русло сужается. Течение быстрее. Тяжёлое золото должно оседать именно там, где поток замедляется. А замедляется он – вот здесь, – он провёл пальцем по изгибу реки. – И здесь. И вон там, у скального выступа.

Я посмотрел на реку. С берега ничего не было видно – только вода, деревья да низкое, нависшее небо.

– Как предлагаешь это проверить? – спросил я.

Кондратий пожал плечами.

– Шурфы, – вместо него ответил Михаил. – Много шурфов. Неглубоких, по берегам. Посмотрим, где есть россыпь, где нет. Составим карту.

– Это недели работы, – произнес Кондратий.

– Это наша будущая добыча, – твёрдо сказал я.

– С какого места начнём? – спросил Михаил.

– С того выступа, – я показал вниз по течению, где за поворотом темнела скала.

* * *

До выступа шли пешком, вдоль берега.

Тропа то поднималась на пригорки, то ныряла в овраги, заросшие папоротником и малиной. Михаил шёл впереди, то и дело останавливался, щупал песок, набирал в ладонь воду, нюхал. Я смотрел и удивлялся – парень, который ещё месяц назад сидел в лавке и перебивался медяками за подсчёты, теперь выглядел как заправский геолог.

– Что ты ищешь? – спросил я.

– Шлих, – ответил он, не оборачиваясь. – Тяжёлые минералы. Они скажут, есть ли в верховьях золото. Или хотя бы медь.

– Прямо так и скажут?

– Не прямым текстом, – он усмехнулся. – Но если в песке много магнетита или шеелита – значит, рядом рудная жила. Это аксиома.

Я в который уже раз поблагодарил судьбу, что встретил этого парня.

Скальный выступ нависал над рекой, образуя небольшой плёс. Вода здесь была темнее, течение – медленнее. У подножия скалы – коса из мелкой гальки и песка, намытая за сотни лет.

– Вот, – Михаил опустился на корточки, зачерпнул пригоршню песка. – Смотрите.

Он промыл песок в воде, покрутил в ладони. На свету блеснули мелкие, чёрные крупинки.

– Магнетит, – сказал он. – Много. Значит, жила близко.

– А золото?

– Золото – потом. Сначала найдём жилу, потом промывку.

Мы прошли вдоль косы, набирая пробы. Михаил объяснял:

– Смотри, здесь песок крупный – это плохо. Тяжёлое золото оседает там, где песок мелкий, как мука. А здесь галька, крупная, окатанная. Значит, вода была сильной, уносила всё лёгкое. Тяжёлое осталось.

Он вдруг остановился, нагнулся, поднял плоский камень с блестящими прожилками.

– Это что? – спросил я.

– Кварц с сульфидами, – он повертел камень в руках. – Откуда он здесь? В этой части реки нет выходов кварца.

– Наплавило?

– Наплавить могло, – он покачал головой. – Но не на сотню вёрст. Скорее всего, где-то рядом жила. Может, прямо под скалой.

Я посмотрел на скалу. Она была старой, заросшей мхом, с осыпями у подножия. В одном месте – промоина, откуда во время дождей текла вода.

– Туда, – сказал я, показывая.

Михаил кивнул.

Промоина оказалась шире, чем казалась. Мы залезли внутрь, по колено в мокрой глине. В стене показалась тёмная, блестящая порода, с желтоватыми вкраплениями.

– Пирит, – сказал Михаил, проведя ногтем по блестящему налёту. – Золото дураков. Не то, что нам нужно.

– А это то? – спросил я, показывая на серую, почти чёрную полосу, пересекавшую породу.

– Оно! – растянулся в улыбке Михаил. – Галенит. Свинцовая руда. Часто идёт вместе с серебром и золотом.

Он достал нож, отколол кусочек, спрятал в мешочек.

– Возьмем на анализ.

За день мы обошли ещё три места. Михаил брал пробы, заворачивал в тряпицы, подписывал, складывал в рюкзак. Я нёс карту, отмечал точки, делал пометки.

– Вот здесь, – сказал он у последнего поворота, где река делала крутой изгиб. – Здесь надо закладывать новый шурф. В следующем году.

– Почему не сейчас?

– Сезон кончается. Скоро снег, морозы. А шурф – это вода, глина, холод. Не для зимы.

– Значит, следующей весной, – согласился я. – А пока есть чем заняться. Старый участок не выработан, дробилка работает. План на зиму – как следует разведать вот этот изгиб. И вот этот, – я показал на карте. – И вот этот.

Вернулись в форт, когда уже начало темнеть.

– Александр Андреевич, – сказал Михаил, когда мы подошли к воротам. – А вы верите, что у нас получится? Ну, разведать, добыть, стать… ну, не знаю… богатыми?

– Верю, – ответил я, открывая калитку. – Иначе зачем всё это?