Текст книги "Владетель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Поняла, батюш… Александр Андре-е-вич.

Хм… понятливая.

– Так что там про скит?

– Сказала же – плохо! – Пелагея дернулась и сверкнула глазами, злобно и бешено, словно рысь.

Ишь ты – характер! И в скиту не сломали… Но, верно, пытались. Оттого в побег и сорвалась. В Благовещенск… В лаптях! Однако, лапти-то за день пути снашиваются… Черт, а ноги-то у нее! Красные, распухшие… Видать, босиком шла, бедолага, а лапти берегла.

– Так, тебе бы к доктору… Обязательно! Да-да, что ты так смотришь? Доктор у нас тоже есть. А я здесь, на прииске, главный!

– Поняла… Александр Андреевич, – встав, девушка поклонилась.

– Эй, эй! – я шутливо погрозил пальцем. – Ты мне эти ветхозаветные прибамбасы брось! Кланяться она тут повадилась… Девятнадцатый век на дворе! Просвещение… и прогресс.

– Меня в чулане заперли, выпороли чуток. Не сильно, так, для острастки… Но обещано было строго – при всех! Этакая епитимья… Вот я и… Давно собиралась. Как сестрица моя… года три назад или боле… уж и не помню. Пистимея, старица, за мной погоню снарядила. Послала на лодке мужиков, да в лес. Я в кусточках схоронилась, видела. Собак еще – с цепи… А что собаки-то? Я ж их и кормила. Они меня знают, вот и не лаяли – ластились. Дождалась – мужики вернулись. Я и пошла. Добленку взяла старую… на нижних мостках, не в самом скиту… далече…

– Значит, в Благовещенск? – я задумчиво посмотрел на девчонку. Красивая!

– Так, Александр Андреевич. Туда. Теперь уж по бережку дойду.

– Зачем пешком, когда у нас пароходы ходят?

Пелагея вскинула голову:

– Паро… что?

– Такие большие корабли.

– А-а-а… Про корабли слыхала. И про ковчег!

Слыхала она…

– А ты грамоту-то знаешь?

– Немножко. Псалтырь умею читать.

Псалтырь…

– А лет-то тебе сколько?

– Не знаю, ба… Александр Андреевич. Матушка давно померла, так кто ж эти лета считал?

– И ты вот так вот… из скита да сразу в город? В чужой незнакомый мир? Одна…

– Так говорю ж – сестра!

– Родная?

– Ну… как… У нас все братья-сестры.

Понятно – скит!

– А если сестрица до Благовещенска не дошла?

– Это Дорофея-то не дойдет? – Пелагея неожиданно расхохоталась. – Да она куда хошь! Уж, если что решила…

Дорофея… знакомое имя… Где-то я его уже слышал. Вот только где?

– Ладно, поможем найти твою Дорофею. Фамилия у нее какая?

– Дак Устиновы мы. Благочестивый старец Устин скит-то наш и построил!

– Хорошо… Значит, Дорофея Устинова, – взяв карандаш, я сделал запись в блокноте. – Узнаем.

Я поднялся на ноги и накинул тужурку:

– Ты сейчас вот ложись на лежанку и отдыхай. Я доктора приведу. Ты только не бойся – он тебя просто осмотрит. Мало ли что? Не боишься докторов?

– Я тигров-то не боюсь! И росомахи! А… А доктор – это кто?

– Увидишь.

Выйдя на улицу, я неспешно зашагал к медпункту. Холодало. Над рекою стелился густой туман. Из общей избы доносились голоса и раскаты хохота. Окна медпункт светились тусклым керосиновым светом.

– Огни притонов заманчиво мигают… – вполголоса напел я.

Почему-то вдруг вспомнилась эта песня. Ну, а к песне – притон. Тот самый, приснопамятный, на улице Беспардонной. Фешенебельное заведение мадам Динаы Ларошель. Притон… И хорошенькая девушка – мадемуазель Лулу.

Лулу…

Черт!

Дорофея Устинова – вот как Лулу звали на самом деле! Да, она ведь тоже сбежала из скита… Из того самого, что и… Черт! Однако, поворотик! Из скита – в публичный дом. Сейчас и сестрица Пелагея – туда же… Одна-ако!

Ладно. Будем думать, чего уж теперь. А что, если ее здесь на какое-то время оставить? Скажем, поварихой…

Э-э, Александр Андреевич! Остынь! – я тут же осадил сам себя.

Мало тебе проблем, так хочешь мужикам красивую девку подсунуть? Чтоб они тут передрались все? Не-ет, оставлять Пелагею на прииске нельзя ни под каким видом. Первым же пароходом спровадить в город! В город… А куда? В заведение мадам Дианы?

В медпункте распахнулась дверь…

– Илья Фомич! Никак, собрались куда? – я ускорил шаг.

– Да нет, Александр Андреевич. Просто решил проветрить.

– Тогда пойдемте… Есть тут кое-что для вас…

* * *

Представив врача Пелагее, я вышел на улицу – девчоночку не смущать. Усевшись на крыльцо, смотрел на звезды… но краем уха все же прислушивался. Еще вопрос – позволит ли эта дикая девчонка себя осмотреть? Может и пристукнуть доктора чем-нибудь тяжелым… Но, вроде, тихо пока…

– Все в порядке, – выйдя из фанзы, Решников присел рядом и усмехнулся. – Но, конечно, забавная она! Раздеваться наотрез отказалось. Хорошо, хоть кофту сняла. Да я, признаться, и не неволил. Так, вербально… опросил. Ничего не сломано, руки-ноги целы, ничего не болит. Сделаю мазь – пусть стопы помажет.

– Ну и хорошо. Да, Илья Фомич… Я сегодня у вас в медпункте заночую. Сейчас только, скажу…

Войдя в дом, я улыбнулся гостье:

– Ну, что? Все в порядке с тобой.

– Добрый человек этот ваш… доктор, – зевнув, протянула та. – Забавный! Все расспрашивал… Я сразу ж поняла – лекарь он! Славный какой.

– Да, славный… Ты ночевать одна не забоишься?

– Тю! Сказала ж… Я в тайге ночевала! А если б ружьишко еще…

Ха, ружьишко!

– Ты стрелять-то умеешь чудо?

– Стрелять-то? Моге-ом!

В медпункте Решников сразу же поставил на печку остывший чайник:

– Сейчас Миша зайдет. Так, поболтать.

Надеюсь, не о политике! – подумал я, но вслух ничего не сказал. Не хотелось обижать доктора недоверием.

И правда, вскоре заскрипели ступеньки.

– О! И вы здесь, Александр Андреевич?

– Да. Там у меня гостья спит. Ваня из тайги привел.

– Из тайги! А что за гостья?

Я рассказал. Все же вместе думать сподручнее…

– Н-да-а, – взяв горячую кружку, Полозов покачал головой. – Ситуация. К мадам Диане ей, конечно, нельзя. Да и здесь… Но, с сестрицей-то пусть увидится! Не думаю, что та так уж сильно на нее повлияет. Но, вы правы. Надо ее куда-то деть. В приют, что ли какой?

– Зачем в приют? – поставив кружку на стол, весело усмехнулся доктор. – В пансион!

– Х-ха! – Михаил хлопнул себя по коленкам. – Ты имеешь в виду… бывший сиротский дом?

– Именно. Пансион фрау Эльзы фон Оффенбах!

– Ну-у, Ильюша… – задумчиво протянул инженер. – Там такие эмансипе… Но, да – дисциплина железная, прусская!

– Для девочки из скита – самое оно то!

С улицы вдруг донесся звон разбитого стекла… Послышались грубые пьяные голоса, ругань. И звуки ударов!

Я тут же вскочил на ноги:

– Черт возьми! Драка, что ли? А ну-ка, быстрей…

Глава IV

Я рванул к бараку, где жили старатели. Там уже стоял невообразимый гам: кто-то орал, кто-то матерился, звенела посуда, и в открытую дверь вылетела опрокинутая табуретка.

Внутри творился сущий кавардак.

В центре, сцепившись, катались по полу двое. Федот и Грива. Лица красные, глаза налиты кровью, рубахи порваны. Грива, здоровенный мужик с кулаками, как две гири, пытался оседлать Федота, но тот, худой и верткий, извивался ужом и норовил достать оппонента головой в переносицу.

Вокруг толпились остальные – кто-то пытался разнять, кто-то подбадривал, кто-то просто наблюдал с любопытством пьяных глаз. Тут же, на полу, валялась четвертная бутыль из-под самогона – пустая, разбитая у горлышка. Из лужи, растекшейся по доскам, разило сивухой пополам с какими-то травами.

Все понятно…

– А ну! Расступитесь! – рявкнул я, входя.

Мужики шарахнулись, освобождая пространство. Драчуны меня не услышали – или не захотели слышать. Они продолжали молотить друг друга, тяжело дыша и матерясь.

– Всё, хватит! – Я шагнул вперёд, рванул Федота за шиворот, отшвырнул в сторону. Грива, освободившись, тут же вскочил, замахнулся…

– Стоять! – Мой голос ударил как плеть. – Ещё один удар – выгоню вон из форта. Обоих.

Подействовало. Грива опустил руки. Федот тоже успокоился, уставившись в одну точку. В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины в светце.

– Что за бардак? – Я обвел взглядом мужиков. – Кто объяснит?

Мужики переглядывались, молчали. Никто лезть в это явно не хотел.

– Я вопрос задал. Чего молчим? Рассказывайте!

С нар поднялся Артамон. Губа рассечена – видно, тоже успел встрять.

– Федот… – начал он, косясь на здоровяка, – начал он… Говорит, работаем, как каторжные, а золото… ну, уходит туда, сюда… на доктора, на больницу, на эти… на пилюли, говорит… А Грива вступился. Сказал – барин своё дело знает, нечего языком чесать. Слово за слово… ну и… пьяные просто…

«Ага, Федот, – мысленно отметил я. – Недоволен властью. Это надо на заметочку взять, может и ничего страшного, но бывает, что и из таких росточков вырастает сорняк».

– А самогон где взяли? – жёстко спросил я.

– Та… – Артамон запнулся, пожал плечами.

– Говори! – рявкнул я.

– Грива с прошлой баржи… втихаря припрятал… для себя, думал. А Федот нашел… ну и…

– Всё ясно.

Я посмотрел на Гриву. Тот, наконец, поднял глаза. Пьяные, мутные, но уже с проблесками осознания.

– Барин… я не со зла… – начал он.

– Молчать, – оборвал я. – Говорить будешь, когда слово дам.

Повернулся к Федоту. Тот стоял, ссутулившись, исподлобья глядя на меня. В его взгляде читалась обреченность – он знал, что виноват.

– Значит, так, – сказал я, с трудом сдерживаясь. Эх, высечь всех палками, по старинке, чтобы до ума дошло! – Оба дебоширы – за решетку. В подвал. До утра.

– Барин! – взмолился Федот. – Там же…

– Ничего, там сухо и темно, как раз хорошо, ничего постороннего не отвлекает от размышлений о своем поведении. А то, что мыши, так то не страшно, заснуть не дадут. Утром, как в голове прояснится – на самые тяжелые работы. Киркой глину бить, на погрузке бревен. И так – два дня.

Мужики зашумели, переглядываясь. Такая кара была суровой – работать на погрузке и отбойке тяжелее, чем у шлюза.

– А после, – продолжил я, не давая им опомниться, – когда отработаете смену – драить полы. Во всем бараке. В каждом углу. И у врача в лазарете. И в столовой. И в моей конторе. Пока не засверкает как у кота… глаза!

Грива открыл рот, чтобы возразить, но я взглядом заставил его заткнуться.

– Ещё одно слово – выгоню. Обоих. И будете по тайге пешком до города топать. Оружия не дам, припасов тоже. Как хотите, так и добирайтесь. Поняли?

Грива молча кивнул. Федот, опустив голову, кивнул следом.

– А теперь – в подвал. Марш!

Их увели. Мужики, потупившись, начали расходиться по нарам – укладываться спать.

Я вышел на крыльцо. Ночь была звездной, холодной. Вдалеке, за частоколом, чернела тайга. Я глубоко вдохнул, выдохнул.

Внутренний конфликт – это всегда плохо. Но то, что он вылез наружу, даже хорошо. Обнажились слабые места. Пьянство и драки – это не просто так. От безделья. Когда нечем заняться.

«Надо бы на минутке подумать, как быт им скрасить, – подумал я, возвращаясь к себе. – Может и в самом деле библиотеку открыть, как Михаил говорил?»

* * *

Утро ворвалось в узкие оконца моей фанзы вместе с приятной песенкой птицы, усевшейся где-то совсем неподалеку. Я поднялся чуть свет, первым делом проверил, как там наши дебоширы в подвале – Федот и Грива сидели тихо, хмурые, с похмелья злые, но уже более-менее осознавшие свою вину. Я велел выпустить их через час, покормить и отправить на погрузку брёвен. «Работы – на двоих. Полный день. Если кто будет ныть – ещё день добавлю», – предупредил я караульного.

Потом, заскочив по пути в столовую и взяв там еды, заглянул к Решникову.

– Илья Фомич, как там наша гостья?

– Ах да, Пелагея! – доктор улыбнулся, принимаясь за дело. – Все нормально, без происшествий. Хорошая девушка. С характером конечно, но послушная. Я её вечером мазью натёр, велел босой не ходить. Всё сделала, молодец. Покормить бы её плотнее.

– Покормлю, – пообещал я.

Я осторожно приоткрыл дверь своей фанзы.

Пелагея уже не спала. Девушка сидела на лежанке, поджав под себя ноги, и с любопытством рассматривала иероглифы на бумажных листах, что Ли Вэй прикрепил к стенам. Волосы её, распущенные и чуть растрёпанные, отливали на солнце тёплой медью. Увидев меня, она слегка смутилась и попыталась пригладить их рукой.

– С добрым утром, – сказал я, проходя к столу. – Завтракать будем.

– Здравствуй, батюш… Александр Андреевич, – поправилась она, и в её больших серых глазах мелькнуло что-то вроде робкой благодарности, смешанной с любопытством.

Я поставил поднос: глиняная миска с густой пшённой кашей, сдобренной топлёным маслом, ломоть свежеиспечённого хлеба, кружка с травяным чаем и на блюдце – кусок мёда в сотах.

– Это всё мне? – она удивлённо округлила глаза. – Ой, много как…

– Ешь, поправляйся. Ты вон какая худая – одни глаза.

Я сел напротив, наблюдая, как она пробует еду. Пелагея ела неспешно, с достоинством, но видно было, что голодна – ложка ходила ходко. Жевала тихо, без чавканья, как и подобает человеку, выросшему в строгих правилах.

– Спаси тебя Господи, – выдохнула она доев кашу и приложив руку к груди. – Давно я так сытно не… Да и чай… душистый какой.

– Это китайский, с жасмином. Ли Вэй угостил.

– Ли Вэй? Это который иероглифы рисовал? Колдун, что ли?

– Нет, художник. Резчик по кости. Он хороший человек.

Пелагея отпила чай, вздохнула полной грудью. И вдруг спросила, глядя на меня из-под ресниц:

– А что ж вы такой, Александр Андреевич… добрый-то? У нас в скиту сказывали, что в миру все злые. А мужики и вовсе… нехристи. А вы… каша, чай, одеяло дал… Доктора привели.

– Не все злые, – я усмехнулся. – И не все добрые. Всякие есть. И я не добрый – я справедливый. Это разное.

Она кивнула, будто соглашаясь, и уставилась в кружку. Повисла недолгая пауза. Я решил, что пора переходить к главному.

– Пелагея, мне с тобой поговорить нужно. О деле.

Она насторожилась – вся подалась вперёд, как зверёк, почуявший опасность.

– Ты не можешь здесь оставаться, – сказал я прямо, без обиняков. – Понимаешь? Здесь мужики. Бывшие бандиты, каторжане. Не все они конечно плохие – большинство я за собой привёл, и они уважают меня и форт. Но бывает всякое. Случится что – я не прощу себе. А ты – девушка молодая, беззащитная. Вчера вон напились, подрались.

– Я не беззащитная, – упрямо возразила Пелагея, но голос её чуть дрогнул.

– Знаю. Ты сильная. И тигра не боишься. Но здесь, в форте, не тигры страшны. А человеческая темнота. Приставят к тебе руку пьяные – что потом делать будешь? Им срок, тебе – позор. Нельзя, Пелагея. Тут я тебе не указчик, не хозяин – человек просто. А понимаю, что опасно тебе здесь. Потому и говорю.

Девушка опустила глаза, теребя край одеяла. Я видел, как в ней борются два чувства: страх перед неизвестностью и нежелание возвращаться туда, где обижали.

– Ты не волнуйся, не бросим тебя. Есть одна мысль. Я тебя в городе устрою, – продолжил я мягче. – Есть там пансион. Хорошая женщина его держит, немка. Эльза фон Оффенбах. У неё девочки живут, из благородных, но обедневших. Учат их, воспитывают. Приютят тебя, оденут, будут за тобой смотреть. Грамоту подтянешь, знания нужные получишь. А там, глядишь, и работу найдёшь – может, в швеи, может, в учительницы, коли грамоту одолеешь.

– А… а сестрица Дорофея? – подняла она на меня глаза.

Тут я замялся. Сказать ей правду – что её сестрица работает в публичном доме? Разбить все её мечты, выставить на посмешище женщину, которую она, возможно, боготворит? Нельзя. Но и промолчать – тоже нельзя.

– Пелагея, – осторожно начал я, подбирая слова. – Я знаю, где живёт твоя сестра. Но… я бы тебе не советовал к ней идти. Пока. Дай срок. Вот устроишься в пансион, выучишься, освоишься. А потом, когда встанешь на ноги… тогда и решишь, хочешь ли ты с ней видеться. И захочет ли она.

– Почему ты так говоришь? – в её голосе зазвенели слёзы. – Она же сестра! Она меня не бросит!

– Я не говорю, что бросит. – Я взял её за руку – тонкую, с длинными пальцами. – Я говорю – подожди. Дай себе время привыкнуть к городу, к людям. Сестре тоже сейчас не легко, должна понимать. А тут ты нежданным гостем. Лучше обожди. А потом уже… потом будет видно. Ты не сердись на меня. Я тебе добра желаю.

Пелагея выдернула руку, отвернулась к стене. Я видел, как дрожат её плечи – она плакала молча, не всхлипывая. Я не стал её трогать.

– Пансион тот – место хорошее, – добавил я после паузы. – Хозяйка строгая, но справедливая. Девочек не обижает. И платить я за тебя буду сам, пока не устроишься. Не волнуйся.

– А… а вы где будете? – спросила она, не оборачиваясь.

– Я в форте. У меня здесь дело. Но в город буду наведываться, по торговым делам. Могу тебя навещать, если захочешь.

Она замолчала, успокаиваясь. Наконец, шмыгнула носом, повернулась ко мне. Глаза красные, но в них уже не было отчаяния – только принятие неизбежного.

– Когда мне ехать? – спросила тихо.

– Сегодня. Сейчас. У нас баржа до города отходит. С тобой поедет Михаил Игнатьевич – наш инженер. Он проводит, покажет пансион, познакомит с фрау Эльзой. Если я поеду – лишние вопросы будут. А так – тихо, спокойно. Никто не узнает, откуда ты.

– А вещи?

– Какие вещи? – я улыбнулся. – Купим всё в городе. Тебе новое платье нужно, не в армяке же ходить. Не волнуйся, я распоряжусь.

– Александр Андреевич… – она посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило моё сердце ёкнуть. – Вы… ты не забывай меня там. Хорошо?

– Не забуду, – пообещал я, чувствуя неловкость. – Обещаю.

Она кивнула и, взяв меня за руку, осторожно, едва касаясь губами, поцеловала в щёку. Я даже не успел опомниться – девушка уже вскочила, бросилась умываться и собираться, напевая под нос какую-то нехитрую песенку.

* * *

До отхода баржи оставался час. Я велел Пелагее собраться и вышел к пристани. Встретил Михаила, объяснил задачу. Тот кивнул, поправил очки, спросил:

– А в пансион-то мы её как определим? Фрау Эльза не всякого примет.

– Скажешь, что она дочь моего знакомого купца из Хабаровска, который попал в трудное положение. Фамилию дадим вымышленную. Платить я буду. Вот задаток, – я протянул ему несколько купюрь, – отдашь фрау. Основной взнос пришлю с первой же оказией. Пусть держат её, пока не устроится.

– Дорогое это удовольствие, – заметил Михаил, глянув на деньги.

– Но правильное, – парировал я. – Ты видел её глаза? Ребенок еще. Я их, таких, знаю. В миру они пропадают. А в хороших руках – цветут. Кстати, заодно и про бочку узнай там, и про пушку. Я имею ввиду для паровой машины.

– Понял, уточню.

– Если нужно будет – покупай сразу, не мелочись. Отправишь баржей.

Когда всё было готово, я подошёл к трапу, за которым стояла Пелагея. Она надела свой армяк, повязала платок, но лицо её было свежим и умытым, а в глазах – благодарность и грусть одновременно.

– Прощай, Александр Андреевич, – сказала она, перекрестившись на храм, которого здесь, конечно, не было. – Дай бог тебе здоровья и счастья. И людям твоим. И всем, кто здесь живёт.

– Прощай, Пелагея. Пиши письма. Вот, – я протянул ей небольшой мешочек с деньгами и конверт. – Это на первое время.

Она кивнула, взяла мешочек, спрятала за пазуху. Потом, словно решившись, подошла ближе.

– Спасибо за всё, – прошептала она и, не оглядываясь, взбежала по трапу на баржу.

* * *

Вечер. Рабочий день закончился. Солнце уже село за сопки, оставив на небе багровые разводы заката. Из общей избы доносился нестройный гул голосов, звон ложек, крепкий мат. В выражениях не стеснялись. Надо бы правила какие-то ввести, приличия что ли. А то как дикари, ей-богу. За мат по копейке взымать в общий котел. А потом, в конце месяца на эту сумму покупать чего. Я шёл мимо, направляясь к себе в фанзу, как вдруг меня окликнул Артамон.

– Барин! Александр Андреевич! – он выскочил на крыльцо, смущённый, но решительный. – Можно слово?

– Валяй.

– Барин, мужики просят… – он замялся, переступил с ноги на ногу. – Может, карты разрешите? А то совсем скучно. Сидим, как сычи. Балакаем – и всё. Хоть бы в картишки перекинуться, а?

Я посмотрел на него. Парень был молодой, горячий, ему бы бегать, а не сидеть в избе, глядя в потолок.

– Карты? – переспросил я. – На деньги что ли?

– Так мы ж… на интерес, – Артамон замялся. – Не на деньги, а… ну, на щелбаны, что ли.

– На щелбаны, значит? – Я усмехнулся. – А кто из вас в карты-то играть умеет?

– Федот умеет. И Грива. Шепотков, говорят, тоже. А мы научимся.

Я задумался. Карты – это не страшно, если без азарта. Но азарт – зверь. Раззадорит людей, а там и до драки недалеко. А после драки – кто его знает. Вон, вчера уже набузили.

– Нет, – сказал я твёрдо. – Карт не будет. Игра азартная – ещё одна причина для ссор. А нам ссоры ни к чему.

Артамон поник, что-то буркнул под нос и уже собрался уходить, как меня осенило.

– Стой. – Он замер. – Скажи-ка, а шашки умеете?

– Чего? – не понял парень.

– Шашки. Игра такая. Простая. На доске.

– Не, барин, не слыхал. А что это?

– Игра такая. Ладно, так поступим. Я сейчас чертежик набросаю, а вы выточите из дерева. А лучше с Ли Вэем договоритесь, пусть он вам из кости вырежет шашки. Как сделаете правила объясню.

– Спасибо! – просиял Артамон.

Я двинул к себе, попутно размышляя о том, что в Форт зашла еще одна беда, гораздо опасней всех, что здесь были до этого. И имя этой беде – скука.

* * *

На следующее утро, после завтрака, я подошёл к Степану.

– Из плотников кто самый умелый? Доски потоньше может выстругать?

– А зачем? – насторожился десятник.

– Хочу игру на досуге сделать. Шашки называется. Чтобы мужикам было чем заняться вечером. А то вижу – маются по вечерам. Брагу вон уже ягод лесных делать начали.

– Так мы же…

– Ладно, не оправдывайся. Отчитывать тебя не буду, но бутылки ты эти попрячь. Дурным пьяным головам в форте не место. Так что там по плотнику?

Степан хмыкнул, что-то прикинул.

– Дык… да любой может.

– Хорошо. Тогда вот тебе чертеж, тут все указано – размеры и вид. Пусть выточит пару -тройку досок. Все веселей будет.

– Ну, барин, тебе виднее, – буркнул Степан и пошёл отдавать распоряжения.

К вечеру были готовы три доски – ровные, гладкие, расчерченные по клеткам. И шашки – выточенные из ствола молодой берёзы, белые и тёмные (тёмные просто обожгли на огне). Как сказал Ли Вэй костяные тоже будут, но позже – работа тоньше требуется, а значит время.

Я собрал мужиков после ужина.

– Так, народ. Скучно вам? – Я выложил на стол доски и шашки. – Вот вам игрушка. Называется шашки. Игра – не на деньги. Об этом сразу предупреждаю. Увижу кого, кто на монтеы играет – даже на копейку, – сразу за ворота.

– А на щелбаны можно? – крикнул кто-то из мужиков.

– На щелбаны? Можно. Только не такие, как у Пушкина в сказке его про попа Балду!

В зале прокатился смешок.

– Играйте, для ума и развития.

– Какое же тут развитие? – спросил Федот. Почесав голову.

– Вполне обычное. Стратегически мыслить, ходы просчитывать. Учитесь, играйте. Надоест – придумаем ещё что-нибудь.

Мужики принялись с недоумением разглядывать квадратные доски и деревянные кругляши. Федот взял шашку, повертел в руках.

– И как в это играть?

– А вот. – Я уселся на лавку и начал объяснять правила.

* * *

Первый вечер шашек в форте Громов удался на славу.

После того как я объяснил правила, мужики поначалу отнеслись к игре с недоверием. Слишком просто выглядело: деревянная доска, круглые фишки, ходи по диагонали, руби противника, превращайся в дамку. Ни тебе азарта карточного, ни звона монет.

– И что в этом интересу? – буркнул Федот, всё ещё хмурый после вчерашнего наказания. – Детская забава.

Но Степан, который, кажется первым разглядевший потенциал игры, сел за доску и сказал:

– А ну, давай, Федот, сыграем. Посмотрим, чья возьмёт.

Парень нехотя присел напротив. Начали. Первые ходы были неуверенными, запинающимися. Пришлось подсказывать и напоминать правила. Федот то и дело спрашивал: «А так можно? А сюда? А если я тут, то он…?» Степан, морщась, терпеливо объяснял.

– Даже я уже выучили правила! – недовольно буркнул он.

Вокруг собрались зрители – Грива, Артамон, Шепотков, несколько китайцев из бригады Ли Вэя, которые с любопытством заглядывали через плечи.

– О! О! – вдруг вскрикнул Артамон. – Федот! Ты дамку-то упустил! Вон она, в угол забилась!

– Сам вижу, – огрызнулся тот.

Когда Степан провёл свою простую шашку в дамки и снял с доски две фигуры Федота подряд, вся изба ахнула.

– Вот это ход! – восхищённо протянул Грива. – Хитро, Степан! Хитро! А ну-ка, я с тобой теперь!

– Нет, я первый! – встрял Артамон.

– Куда ты первый? Ты ещё правил не знаешь!

– А ты знаешь? Вон, сейчас сам спросил, можно ли назад ходить!

В избе поднялся гомон. Мужики спорили, советовались, показывали пальцами на доску, предлагали варианты. Кто-то попросил ещё одну доску, и вскоре уже за двумя столами шла игра. Третью доску заняли китайцы.

Грива проиграл Степану три партии подряд, но не расстроился – наоборот, загорелся.

– Научите меня, – попросил он Артамона. – А то я опять в дураках.

– Да тут учить-то нечему, – ответил тот. – Надо думать. Вперёд думать. Не на один ход, а на два, на три.

– А как этому научиться? – не унимался Грива.

– Практикой, – серьёзно сказал Степан. – Игрой. Чем больше играешь, тем лучше понимаешь.

Уже давно было пора ложиться спать, но народ не утихал. Игра набирала обороты. Кто-то принёс свечи, потому что в избе стало темно. Федот, забыв про вчерашнюю обиду, советовался с Гривой, как обыграть Артамона. Китайцы уже сбились кучкой, обсуждая свои партии и периодически взрываясь короткими, гортанными возгласами.

Степан, уставший, отошёл от доски, уступив место молодому парню из новых.

– Ну как? – спросил я его.

– Хорошо, – ответил тот, вытирая пот со лба. – Давно я так не… не отдыхал, что ли. Работа – она есть работа. А тут… голова работает, а тело отдыхает. Спасибо, барин.

– Эх, – вздохнул я, выходя на крыльцо. – Были бы ещё шахматы… Но это потом. Всему своё время. А сейчас пора укладываться.

Народ нехотя заворчал. Пришлось кивнуть Степану, чтобы тот утихомирил людей. Но и Степан, судя по его кислому лицу, не сильно желал укладываться.

Наконец народ начал расходиться по койкам. Я уже собирался тоже идти к себе, как меня остановил Ли Вэй.

– Барин, спасибо за игру! У нас есть тоже одна идея, как скрасить вечер.

– Шахматы? – спросил я.

– Лучше, – ответил китаец. – Гораздо лучше! И интересней. Нам нужно только немного подготовиться.

– Что-то нужно? Какие-то материалы?

– Кожа. Много кожи.

И хитро улыбнувшись, выскользнул из комнаты.

– Ох, не нравится он мне, – буркнул Базиль, подойдя ближе. – Как бы с нас спящих он эту самую кожу не срезал бы…