Текст книги "Владетель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Копай здесь! – скомандовал он, указывая на отмеченные бечёвкой линии. – Глубина – аршин! Ширина – полтора! Если глина пойдёт – не бойтесь, тем лучше!

Мужики, отобранные Ли Вэем и Степаном, принялись работать слаженно, без лишней болтовни. Китайцы копали с методичным, почти медитативным спокойствием, старатели – с надрывом и шутками. Но продвигались быстро. Земля летела в стороны, обнажая плотный, глинистый грунт, идеально подходящий для основы.

– Глина – хорошо, – одобрительно крякнул Степан, спрыгнув в котлован и приминая ногой дно. – Это значит, что не плывун и не болото. Простоит век.

– Нам бы на зимовку хватило, – поправил я. – А там видно будет.

– Хватит. Точно хватит! И не на одну!

Решников, как главное заинтересованное лицо и заказчик больницы, приходил на стройку каждый час. Смотрел, как продвигаются дела, советовал, спорил с Михаилом о планировке. То ему казалось, что окна в операционной слишком малы, то – что палаты тесны. Инженер терпеливо объяснял, что в проекте заложены все нормы, что больше – не значит лучше, и что, в конце концов, у них есть только то, что есть.

– Илья Фомич, – я успокоил доктора, когда его разногласия с инженером перешли в крик. – Давайте сначала стены поднимем, а потом уже будем переставлять койки. Договорились?

– Договорились, – вздохнул Решников и ушел в лазарет-избу, долечивать Артамона и других больных.

* * *

К концу первой недели фундамент был готов. Михаил осмотрел его, остался доволен. На следующий день начали поднимать стены. Работа спорилась: плотники, сколоченные в бригады, от зари до зари тесали брёвна, укладывали их в венцы, конопатили мхом. К вечеру пятого дня от фундамента поднялась на полтора аршина.

Вскоре прибыл пароход из Благовещенска. Доски, гвозди, скобы, линолеум (да, Кунст таки нашёл этот диковинный материал!), ящики с медикаментами и инструментами, книги по медицине и уходу за больными. Решников, увидев ящики, чуть не заплакал от радости.

– Ну вот, – я хлопнул доктора по плечу. – Теперь есть чем резать и чем перевязывать. Готовьтесь к операциям.

– Готов, – кивнул Илья Фомич и потащил ящики в лазарет-избу, где уже было определено место для аптеки и операционной. – Всегда готов!

И словно дождавшись, когда в новой больнице появится нормальная операционная и чистые инструменты, тяжело заболел Степан.

Это случилось на третий день после того, как мы закончили со строительством. Степан с утра вышел на работу, как всегда хмурый и деловой, покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к обеду его лицо стало серым, он схватился за живот и осел прямо на песок.

Меня позвал обеспокоенный Федот.

– Что случилось? – спросил я, подходя ближе.

– Не знаем, барин, – ответил Федот, вытирая лицо рукавом. – После обеда за живот схватился. Думали – отлежится. А он как застонет, как застонет…

– Барин… – прохрипел Степан. – Печёт… Внутри печёт, будто угли проглотил.

Мы отнесли его в больницу.

– Что у вас? – спросил Решников, подходя к носилкам. – Кладите на койку. Вон ту, у окна, там светлее.

Степана переложили. Он охнул, когда его тронули за бок, и прикрыл глаза.

– Боль в животе, – сказал я. – Сильная. Началась после обеда.

Решников кивнул, жестом попросил всех выйти. Остались только я, Михаил (который подоспел на шум) и сам доктор.

– Сейчас, голубчик, посмотрим, – деловито сказал Решников, склоняясь над Степаном. Голос его был спокойным, даже ласковым – совсем не тот жёсткий тон, которым он отчитывал мужиков за антисанитарию.

Он начал осмотр. Сначала пощупал пульс – большая рука Степана лежала поверх одеяла, и доктор придержал её, считая удары. Потом велел раздеться до пояса. Степан, морщась, подчинился.

– Где болит? Здесь? – Решников надавил на правый бок, чуть выше паха.

Степан взвыл, дёрнулся.

– Там! Там и болит! Печёт, будто ножом режут!

– А здесь? – доктор перенёс руку чуть выше, под рёбра.

– Меньше. Терпимо.

Решников выпрямился, задумался. Потом попросил Михаила принести стетоскоп – тот самый, новый, только что выписанный из города.

– Послушаем, – сказал доктор, приложив раструб к животу Степана в разных местах. Тот затаил дыхание, и в избе стало тихо.

– Ну? – осторожно спросил я после паузы.

– Кишечные шумы есть, но слабые, – пробормотал Решников. – В правой подвздошной области – почти никаких. Приглушены.

Он отложил стетоскоп и попросил Михаила принести стакан воды. Степан выпил с трудом.

– А теперь покашляй, – велел Решников.

Степан кашлянул и застонал – боль в боку стала острее.

– Симптом Щёткина-Блюмберга положительный, – пробормотал доктор, почти не обращаясь к нам. – При отрывистом надавливании и резком прекращении боль усиливается. Это говорит о перитоните.

– Вот так сразу? – удивился я.

– Сразу, – кивнул Решников. – Но у нас есть ещё несколько тестов. В старых книгах описывают.

Он попросил Михаила принести длинную линейку и велел Степану лечь на спицу, выпрямив ноги. Потом измерил расстояние от пупка до обеих передних костей таза.

– Правая сторона больше. На сантиметр. Это ещё один признак.

Доктор попросил Степана приподнять правую ногу, согнутую в колене, и надавил на внутреннюю сторону бедра, пытаясь согнуть его в тазобедренном суставе. Степан заорал – боль была невыносимой.

– Плохи дела, – пробормотал Михаил, смотря через плечо Решникова.

– Воспалительный процесс захватывает подвздошную мышцу, – кивнул доктор. – Зачит, аппендицит уже гнойный, запущенный.

Он велел Степану повернуться на левый бок и вытянул правую ногу назад – раздался новый крик.

– Боль усиливается от натяжения брыжейки. Всё, – Решников выпрямился, стягивая халат. – Сомнений нет. Острый гнойный аппендицит. Нужна операция. Срочно.

– Здесь? – спросил я. – Сейчас?

– Здесь и сейчас. Другого выхода нет. Если не прооперируем – через день-два начнётся прободение, потом перитонит, потом… – он не договорил, но все поняли.

Я посмотрел на Степана. Он лежал, закрыв глаза, тяжело дыша. Потом открыл их и сказал тихо, очень тихо:

– Режьте, барин. Всё одно помирать. А так… может, и выживу.

– Ты не помрёшь, – ответил я. – Для этого больницу эту строил, чтобы лечить.

– Заодно и испробуем новую больничку нашу!

– Чего раньше не жаловался? – строго произнес Решников. – когда боли только начались?

– А чего жаловаться? Привычные. Болит в животе – отвар елочный али дубовый.

– Отвар! – фыркнул доктор. – Вот тебе и отвар. Ладно.

Он кивнул Михаилу.

– Помочь сможешь?

– Смогу.

– Тогда кипяти инструменты. Вон там кастрюля, на другой полочке инструменты. Да, все их и кипяти. Александр Андреевич, – он повернулся ко мне, – нужен спирт, карболка, чистые простыни. И помощники – два человека, чтобы Степана держали. Он будет бредить от боли, опия я дал, но это не наркоз.

– Сделаем, – сказал я и вышел отдавать распоряжения.

Солнце уже садилось за сопки, когда мы начали готовиться к операции. Форт замер в напряжении. Мужики, узнав, что будут резать Степана, крестились и шептались. Ли Вэй прислал двух своих самых спокойных людей – держать пациента.

* * *

Решников мыл руки. Щёткой, с карболкой, снова и снова, до красноты.

– Всё, – сказал он, пристально осматривая. – Пора. Александр Андреевич, вы…

– Я снаружи подожду, – сказал я. – Все равно от меня никакой пользы. Если вы не против?

– Конечно, – кивнул доктор. – Лучше тут, с людьми, успокойте. А я уж постараюсь сделать все, что в моих силах.

Я остался снаружи. Дверь лазарета закрылась за доктором. Снаружи, у крыльца, толпились мужики. Я велел им разойтись по местам, но они не ушли – просто отошли подальше, к кузнице, и замерли там, глядя на дверь.

Да и сам я не мог уйти. Не мог работать, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме того, что происходило внутри. Больница… Черт, да какая это на самом деле больница? По сравнению с тем, что будет в моей времени это просто сарай. Ни мониторов, ни капельниц, ни стерильных перчаток…

У меня закружилась голова. Мне стало физически плохо от этого контраста.

Напряженная тишина повисла надо мной и лишь изредка – сдавленные, глухие стоны Степана. И эти звуки, похожие на мычание раненого зверя, были страшнее любого крика.

«Если он умрёт… – мысль пришла сама собой, холодная и липкая, как утренний туман над рекой. – Если он умрёт, я потеряю десятника. Человека, которого слушаются мужики. Который знает, кому что поручить, на кого положиться. С кем я посоветуюсь, когда нужно принять трудное решение? Ваня? Он таёжник, но не организатор. Михаил? Он инженер, тонкий, как его карандаш. Ли Вэй? Он чужой для русских, и язык не всегда позволяет понять друг друга с полуслова».

Нет. Я отогнал эту мысль. Нельзя так думать. Степан ещё жив. Я слышу его стоны – значит, жив. Доктор внутри. Решников не из тех, кто сдаётся.

Я прислонился к стене лазарета, закрыл глаза. Время тянулось медленно. Казалось, прошла вечность, но луна почти не сдвинулась с места.

В какой-то момент я услышал, как внутри заговорили громче. Китайцы что-то забормотали на своём языке, Михаил резко, испуганно сказал: «Илья Фомич, пульс слабеет!» Потом – удар, словно кто-то ударил кулаком по столу, и голос Решникова, жёсткий, командный: «Не смей умирать! Слышишь, Степан? Держись!»

Я замер, не дыша. Степан застонал – громче, чем прежде, почти закричал. Потом – тишина. Звенящая, страшная тишина.

«Всё, – подумал я. – Всё. Не выдержал».

Но нет. Через минуту послышался слабый, едва уловимый голос Степана: «Живой я… Не ори, доктор».

Я выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал целую вечность. Стена, на которую я опирался, вдруг стала мягкой, и я понял, что просто съезжаю по ней вниз, сажусь на корточки, обхватив голову руками.

«Живой. Степан живой».

Ещё час. Или два. Я потерял счёт времени. Стоны стали реже, потом совсем затихли. Внутри уже не кричали, а говорили тихо, деловито. Похоже, самое страшное осталось позади.

Наконец дверь открылась.

Вышел Решников. Он был бледен, халат забрызган кровью. Руки по локоть в тёмных пятнах, которые он вытирал тряпицей. Усы обвисли, лицо осунулось, глаза запали. Он выглядел старше лет на десять.

Я вскочил, подбежал к нему.

– Ну? – в нетерпении спросил я.

Решников посмотрел на меня. Выдержал паузу. Потом он сказал:

– Жить будет.

Я схватил его за плечи, затряс от радости.

– Молодец, доктор!

– Операция прошла успешно, – продолжил Решников, вытирая лоб. – Аппендикс удалили полностью, гной вычистили, дренаж поставили. Сейчас он спит – под опием. Если не начнётся заражение, через неделю встанет. Но месяц – без работы. Никакой тяжести, никаких шлюзов. Только покой и мои отвары.

– Сделаем, Илья Фомич!

– Не меня благодарите, – он покачал головой. – Если не больница, то…

Он махнул рукой.

Я похлопал Решников по плечу, и он, кажется, впервые позволил себе улыбку – усталую, но довольную.

– Александр Андреевич, скажите мужикам, чтобы не шумели. Степану покой сейчас нужен.

– Сделаю.

Я повернулся к людям.

– Степан жив! – крикнул я. – Доктор сказал – будет жить!

Глава X

Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел к промывочной площадке. Утро было росистым, воздух – прозрачным и свежим, пахло хвоей, нагретой за ночь землёй и рекой. Хорошо! Из-за шлюзов доносился ровный, тяжёлый «бух-бух-бух» парового молота. Пест взлетал и падал, взлетал и падал, превращая глинистую породу в крошку.

Михаил стоял у машины, прислонившись плечом к цилиндру, и что-то записывал в потрёпанную амбарную книгу. Очки его блестели на солнце, из-под картуза выбилась непослушная прядь волос. Увидев меня, он кивнул, но не оторвался от записей.

– Доброе утро, Александр Андреевич.

– И тебе не хворать, – я подошёл ближе, похлопал ладонью по чугунной станине. Машина вибрировала ровно, глубоко, как живая. – Как наша железная лошадка?

– Работает, – Михаил поднял голову, и я увидел в его глазах привычную уже смесь гордости и усталости. – Третью неделю без сбоев. Производительность выросла на треть. Мужики уже не вздрагивают при каждом ударе.

– Привыкли.

– Привыкли, – согласился он. – Да и опасности никакой. Главное – не лезть, когда работает.

– Вот именно, – кивнул я. – Опасности никакой. Так может и не стоит возле нее стоять все время?

Михаил поднял взгляд, виновато улыбнулся.

– Все равно лучше перепроверить.

– Михаил, думаю, и без перепроверок понятно, что работа налажена.

– Да, вы правы, – нехотя согласился парень. Было видно, что он до сих пор до конца не отпустил смерть Гривы.

Я хотел сказать что-то ещё, но Михаил нахмурился, перевернул страницу книги и ткнул пальцем в столбик цифр.

– Александр Андреевич, у нас проблема.

– Какая?

– Пустая порода, – он кивнул в сторону западного края площадки, где мужики в две тачки грузили мелкий щебень и гальку. – Глину мы разбиваем, золото вымываем, а отходы девать некуда. Ссыпаем в овраг за частоколом, но он почти заполнился.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Овраг темнел за тыном, и груда щебня уже поднималась над ним, как холм. Невысокий пока, но заметный.

– М-да, и в самом деле. И что предлагаешь?

– Новое место надо, – Михаил поправил очки, достал из кармана измятую карту, развернул на колене. – Есть вариант. Вот здесь, за северной стеной. Пустырь, ложбина. Туда можно ссыпать породу, не боясь, что она к стенам подойдёт. Если, конечно, возить.

– А не далеко?

– С полверсты. На лошадях, волокушами – не проблема. Людей бы только выделить.

Я задумался. Люди – это вечная боль. Каждый человек на отвале – это человек, не занятый на промывке. А золото не ждёт.

– Сколько нужно?

– Двоих, – сказал Михаил. – По очереди. Неделя через неделю, чтобы не зазорно было.

– Мужики согласятся?

Он усмехнулся, пожал плечами.

– Степан сказал – не хотят. Работа не золотоносная, скучная. И интереса нет – самородок не выпадет, премии не заработаешь.

– Да, их понять можно.

Я посмотрел на груду отвалов, потом на мужиков, которые, кряхтя, толкали тачки. Артамон, красный от натуги, высыпал щебень, вытер лоб рукавом.

– Передай Степану, – сказал я. – Кто не хочет – может уйти. Остальные будут работать по очереди. Неделя через неделю. Пока овраг не заполнится – или пока новое место не расчистим.

– А если уйдут?

– Не уйдут, – я усмехнулся. – Золотопромывка нынче в цене. Им ещё поискать, где так платят.

Михаил хмыкнул, сделал пометку в книге.

– Тогда сегодня же начнём расчищать площадку за северной стеной. Я сам промеряю, отмечу, куда вывозить.

Я кивнул, и мы замолчали, глядя, как паровой молот продолжает свою тяжёлую, монотонную работу. Пест взлетал и падал. Бух. Бух. Бух.

– Александр Андреевич, – Михаил вдруг замялся. – А что, если отвал будет расти? Если породы будет так много, что она и до северной стены доберётся?

– Значит, найдём ещё одно место, – ответил я. – Или начнём закапывать. Или строить из неё что-нибудь.

– Например?

– Например, – я усмехнулся, – дорогу. От форта до пристани.

Михаил посмотрел на меня, потом на груду щебня.

– Вы думаете, это возможно?

– А почему нет? – я пожал плечами. – Порода твёрдая, не сыпучая. Утрамбуем – хоть танки гоняй. Ну, не танки, конечно, но телеги с мукой – точно.

Инженер снял очки, протёр их о рубаху.

– Вы не перестаёте меня удивлять, Александр Андреевич.

– Приходится, – улыбнулся я. – Ты лучше вот что, давай проверим это место, которое под пустую породу выбрали. Вдруг не подойдет. Тогда точно дорогу придется делать, а это тяжелей и затратней.

Мы с Михаилом обошли северную стену, продираясь сквозь высокий кипрей и колючий шиповник. За частоколом трава была по пояс – никто не косил здесь никогда. Солнце уже припекало, и воздух стоял тяжёлый, с запахом разогретой земли и прелой листвы.

– Вот здесь, – Михаил остановился, разводя руками, будто обнимал пустоту.

Перед нами лежала широкая ложбина, плавно спускавшаяся к небольшому ручью, который летом почти пересыхал. Склон ложбины был пологим, дно – ровным, без пней и коряг. Место казалось созданным для отвала.

– Глубиной аршина два, не меньше, – сказал Михаил, прикидывая на глаз. – Если возить породу сюда, на год хватит, а то и на полтора.

Я опустился на корточки, взял горсть земли. Серая, сухая, с примесью песка. Не болото, не глина – то, что надо. Тяжёлые тачки не увязнут, лошади не провалятся.

– А весной? – спросил я, оглядываясь на склоны ложбины. – Когда снег таять начнёт, ручей разольётся. Всё породу не смоет?

Михаил покачал головой.

– Я уже думал. Склон от ручья с другой стороны. Талая вода пойдёт вниз, минуя ложбину. Да и ручей этот – не больше лужи. Весной, конечно, разольётся, но в нашу сторону не пойдёт – там гряда, видите?

Он показал на невысокий, поросший ольхой вал, отделявший ложбину от ручья. Я пригляделся. Вал был естественным, земляным, но плотным и высоким, с добрый рост человека.

– Если только не прорвёт, – заметил я.

– Не прорвёт, – уверенно сказал Михаил. – Я в таких делах понимаю. Три года в Забайкалье работал, там талые воды – зверь пострашнее, чем здесь. Эта ложбина – наше спасение.

Я поднялся, отряхнул колени.

– А до стены-то она не подберётся? Если отвал будет расти вверх, не начнёт ли порода стену подпирать?

Михаил достал из кармана верёвку, натянул между ложбиной и частоколом, прикидывая расстояние.

– Саженей десять, не меньше. Безопасно. Даже если полтора аршина сверху поднимем – до стены не дотянется. А больше нам и не надо – отвал будет пологий, не крутой.

Я посмотрел на частокол. Брёвна, рубленные из лиственницы, стояли плотно, верхушки заострены. За ними – избы, шлюзы, мастерская. Всё, что мы построили за это время.

– Хорошо, – сказал я. – Давай попробуем. Расчистим площадку, свезём породу. Лошадей возьми, тех, что казаки оставили. Там гнедые норовистые, крепкие, справятся.

Михаил вздохнул, достал карандаш и начал набрасывать на чистом листе бумаги схему. Рисовал быстро, уверенно, прикидывал, где поставить ворота, где разгружать, где копить породу.

– Вот здесь, – он ткнул пальцем в набросок, – сделаем спуск. Две колеи, брёвна положим, чтобы волокуши не вязли. А здесь – место для отвала, будем ссыпать.

– Рабочих двоих говоришь надо? – спросил я.

– Двоих. Одного – на лошадь, второго – на разгрузку. Если по очереди, справятся.

Михаил спрятал карандаш, сложил бумагу.

– Вот и отлично. Можно обустраивать место. Даю добро.

– Тогда сегодня начнём. Я сейчас вернусь, промеряю, отмечу кольями. А Степан пусть людей выделяет.

– Выделит, – кивнул я. – Куда он денется.

* * *

Степан нашёлся у шлюзов – хмурый, потный, с закатанными рукавами. Он проверял решётки, которыми мы заменили старые рифли, и что-то негромко выговаривал Артамону, который стоял рядом, виновато опустив голову. Увидев меня, десятник выпрямился, отряхнул ладони.

– Александр Андреич, – кивнул он. – А я вас ищу.

– Нашёл, – я подошёл ближе. – Михаила видел? Он тебе задачу объяснил?

– Насчёт отвала? Объяснил, – Степан поморщился, будто лимон раскусил. – Площадку расчистим, лошадей определим. Только вот… – он запнулся.

– Только вот что?

– Мужики не хотят, – выпалил он. – Не хотим, говорят. Работа не наша.

Я посмотрел на Артамона. Тот покраснел ещё сильнее, уставился в землю.

– Артамон, что скажешь?

– Да я… – парень поднял голову, сглотнул. – Я не отказываюсь, Александр Андреич. Только работа там… скучная. Породу возить – не золото мыть. Интересу никакого.

– А карусели тебе не поставить? – жёстко спросил я. – Со звоном и барышнями?

– Да я не…

– Знаю, – я оборвал его, но без злобы. – Молчи. Я не спрашиваю, нравится вам или нет. Спрашиваю, отказываетесь или согласны.

Артамон опустил голову.

– Согласны, – буркнул он.

– Вот и хорошо.

Я повернулся к Степану.

– Кто ещё не горит желанием работать?

– Да многие, – десятник развёл руками. – Федот вон. Шепотков. Говорят – мы золото моем, а не землю возим.

– А кто-то конкретно сказал – уйду, если на отвал пошлют?

Степан задумался.

– Нет, не говорили. Но ропщут.

– Роптать не запрещено, – сказал я. – Ты им объясни: работа на отвале – для всех. Неделя через неделю. Сначала ты, потом он, потом третий. Чтобы никому обидно не было, все по честному. Получать все будут одинаково, тех, кто на отвале работать будет, не обделим, будут по той же ставке получать, что и на золотодобыче.

– Так бы сразу и сказал! Это другое дело! – улыбнулся Степан. – Пойду людям объясню.

Десятник убежал, а я подошел к Артамону.

– Слышь, Артамон, – окликнул я его. – Ты вот скажи, у вас с Федотом как? Он всех мутит, или сам по себе? Кажется мне, что болтать много начал. Так ли, или в самом деле кажется?

Артамон поднял голову.

– Федот – он… да просто говорит, вроде и без злобы, как мне кажется. Характер такой, как у старика. Он болтает, е остальные слушают. Молчат, но слушают. Умеет интересно сказать, по простому, по мужицки.

– Понятно, – я кивнул. – С Федотом я поговорю сам. А вы работайте.

* * *

Обедать сели поздно. Я задержался в кабинете, перебирая сметы, и пропустил звонок к столу. Базиль прислал Рино – тот заглянул в дверь, виновато улыбнулся:

– Александр Андреевич, начальник велел передать, там у ворот телега.

– Какая телега? – я отложил перо.

– С товаром. Торговец просится. Базиль сказал – пусть ждёт, пока вы разрешите.

Я вздохнул, потёр переносицу. Торговцы к нам заглядывали редко – слишком далеко и небезопасно. В основном, тащились с попутными обозами, торговали мелочью: иголки, нитки, табак, дешёвые платки. Чаще пушнина, мясо, рыба – от охотников. Мужики брали, не торгуясь, – в городе не бывают, а у нас – свои порядки.

– Ладно, идём, глянем.

Мы вышли из конторы, пересекли двор. Солнце стояло в зените, жара спала – по крайней мере, не так парило, как в полдень. У ворот, прислонившись к столбу, стоял Базиль. В руке он держал кружку с водой, но не пил, а смотрел на телегу, которая замерла в трёх шагах от частокола.

Телега была крепкой, на железном ходу, крытая рогожей. Сразу понятно, что соорудили ее специально для таких развозов. Лошадь – гнедая, сытая, с блестящей холкой – лениво перебирала копытами. На облучке сидел мужик лет тридцати, коренастый, рыжебородый, в синем картузе и жилете поверх косоворотки. Увидев нас, он спрыгнул на землю, снял картуз, поклонился.

– Доброго здоровьица, хозяева!

– Здорово, коли не шутишь, – ответил я, подходя ближе. – Кто таков, откуда?

– Кузьма я, Кузьма Суворов, – мужик выпрямился, приосанился. – Из Благовещенска. Торгую бакалеей, сладостями, табаком. К вашим местам захотел дорогу проложить. Слышал, тут люди живут работящие, при деньгах, а тратить негде им.

– Слышал он! – я усмехнулся. – Кто ж тебе рассказал?

– Люди болтают, – Кузьма хитро прищурился. – В городе вас знают. Купец Громов, золотопромышленник, форт поставил. Я подумал – почему бы не попробовать?

– А чего тебе в городе не сидится? Али не дают?

Я попал точно в цель, Кузьма кисло улыбнулся.

– Да отчего не дают? Просто я сам…

– Не сам, – перебил его я. – Сюда только от нужны приезжают, уж поверь мне. У меня таких обездоленных и обиженных полный форт. Говори правду, или не пущу.

– Ладно, хозяин, в суть зришь. Тебя не обманешь, хех! Верно говоришь, не дают мне в городе развернуться. Городовой, собака такая, обложил совсем налогом. Деньгу требует. А где я ему деньгу возьму, если товара не продал? Последние копейки забрал, у-у, сволочь конторская! Вот и хочу место поменять.

– Понятно, – улыбнулся я. – А не боишься? У нас тут хунхузы шалят.

– Боюсь, – признался торгаш. – Так что делать? Выбора то у меня особого нет. Да и форт у тебя крепки, поди не убьют?

Базиль хмыкнул, отошёл от столба.

– А товар какой? – спросил я.

– Всё, что для души надо, – Кузьма начал загибать пальцы. – Табак, махорка, папиросы «Самсон», «Беккер». Чай – кирпичный, листовой. Сахар – головами и колотый. Баранки, калачи, пряники – моей выпечки. Леденцы для барышень. Ну то есть для мужиков. Керосин для ламп. Спички. Нитки, иголки – по мелочи, если надо. И – книги.

– Книги? – я удивился.

– А что? – Кузьма развёл руками. – У вас люди поди и грамотные отыщутся? Захотят к слову приобщиться. А где брать слово то? В городе – дорого, да и не каждый месяц вы ездите. А я привезу. Дешёвые, «Народную библиотеку» Суворина. И газеты – «Сибирский вестник», «Амурские ведомости». Чтобы душа не скисла. А помимо книг еще и пряники есть! Лучшие на Амуре, не хвастаясь.

– Пряники, говоришь? – переспросил я.

– Пряники, – Кузьма достал из кармана свёрток, развернул. На ладони лежал медовый пряник, покрытый сахарной глазурью, с выдавленным узором. – Извольте попробовать.

Я взял, откусил. Пряник оказался мягким, ароматным, с имбирём и чем-то ещё – то ли корица, то ли гвоздика. Вкусно. Чёрт возьми, действительно вкусно.

– Хорош, – признал я. – А что за пряник просить будешь?

– Для вас – по себестоимости, – Кузьма улыбнулся, спрятал остатки в карман. – Если договоримся.

– О чём договоримся? – я вернул ему пряник.

– О лавке, – торгаш подошёл ближе, понизил голос. – Я хочу у вас постоянную торговлю открыть. Лавку, чтоб каждый день. Товар свой привожу, торгую, процент вам отдаю. Выгода всем.

Я посмотрел на Базиля. Тот пожал плечами – мол, твоё дело.

– А выпивка будет? – спросил я.

Кузьма замялся.

– Ну… как без этого? Мужики попросят – отчего не продать?

– Не продать, – жёстко сказал я. – В форте с этим строго. Пьянства не потерплю. Если будете торговать – только без горячительного. Иначе ворота закрыты.

Торгаш почесал затылок, вздохнул.

– Ладно. Могут вместо самогона… керосин для ламп возить! Если нужен.

– Керосин – нужен, – кивнул я. – А цена?

– Цена – разговор особый, – Кузьма достал из-за пояса кисет, набил самокрутку. – Давайте в доме поговорим. Чтобы всё чинно-благородно.

Я посмотрел на телегу. Торгаш был настойчив, но не наглел. Деловой, скорый на руку. Такие нам и нужны.

– Ладно, – сказал я. – Заходи. Базиль, проводи гостя в контору. Я сейчас подойду.

– А товар? – спросил Кузьма.

– Товар пока оставь. Осмотрим потом. Да не бойся, не украдут. Тут не такие люди.

– Слышали, – улыбнулся Кузьма. – Что люди как раз такие, кто с каторги, кто с тюрьмы.

– Не баламуть и на моих людей не наговаривай! Товар твой не тронут – мое слово.

Торгаш кивнул, подобрав полы сюртука, двинулся следом за Базилем.

* * *

В конторе было душновато – за ночь печь остыла, а солнце уже накалило стены. Я распахнул окно, впуская свежий воздух с реки. Кузьма уселся на лавку, положил картуз на колени, огляделся.

– Хорошо у вас, – сказал он одобрительно. – Просторно. И бумаг много. Деловой вы человек, Александр Андреевич, сразу видно.

– Не льсти, я этого не люблю, – я сел напротив, за стол. – Рассказывай, какой у тебя интерес.

– Интерес простой, – Кузьма положил руки на колени, подался вперёд. – В Благовещенске торговцев – как грязи. Один на другого наступает, цену сбивает. А здесь – пусто. Люди есть, деньги имеются, золотишко как-никак моете, а купить работягам нечего.

– Не боишься, что твой товар у нас не купят? Наверняка цену заломишь.

– Не дороже, чем везти из города, – парировал Кузьма. – А я, между прочим, сам доставляю. Да и товар свежий, не залежалый. Пряники вот – третьего дня пёк. Попробуйте где-то ещё такие найти?

Он снова полез за пазуху, вытащил ещё один пряник – на этот раз поменьше, с изюмом. Протянул мне.

– Берите, угощайтесь. Я не жадный.

– Пряники у тебя отменные, – признал я. – Уже пробовал, хватит меня подкармливать. Какую цену, кстати, на пряники поставишь? Так и не ответил.

Кузьма хитро улыбнулся, помолчал, будто что-то прикидывая в уме.

– Пятнадцать копеек за фунт.

Я присвистнул.

– Это грабёж. В городе пряник по восемь копеек идёт.

– В городе, – согласился Кузьма. – А до города вам сто вёрст тащиться. По тайге, по кочкам, с риском, что хунхузы ограбят, сами говорили. Или дороги размоет. Или лошадь встанет. Я ведь не просто так цену задираю – я за доставку плачу, за риск, за охрану. И вам – процент отдаю.

«Вот хитрец!»

– Тогда что скажете насчет дела моего? – прищурился по лисьи Кузьма. – Процент обговорим. И место под лавку – тоже.

– Хорошо, – я встал, прошёлся по комнате. – Десять процент от выручки устроит?

– Много, – торгаш поморщился.

– Зато спокойно, – я остановился напротив него. – Никаких поборов сверху. Никаких «левых» проверок. Я – хозяин. Сказал – десять, значит, десять. Ты все равно свое возьмешь, цены накрутишь – будь здоров! Втридорога продавать будешь.

Кузьма задумался, почесал затылок.

– А если товар не пойдёт?

– Значит, не судьба, – ответил я. – Но пойдёт. Я своих людей знаю.

– Ладно, – вздохнул Кузьма. – Уговорили. Десять, так десять. Когда запускаться можно?

– Да хоть сейчас. Лавку свою с телегой у бараков поставишь. А жить где думаешь?

– Так я…

– В бараке место снять можешь, не дорого возьмем!

Кузьма рассмеялся.

– Ну барин, не золотодобытчик, а делец настоящий! Свое возьмешь! Ладно, договорились, все равно у меня особого выбору нет.

Он пожал мне руку.

– А теперь дозвольте откланяться. Надо лошадь напоить, товар укрыть.

– Ступай. Базиль покажет, где колодец.

Кузьма вышел, притворив за собой дверь.

* * *

Вечером, когда солнце уже село за сопки и по форту поползли длинные тени, я собрал своих в конторе.

Базиль пришёл первым – он всегда появлялся раньше других, словно чуял, что разговор будет серьёзным. Сел на лавку у двери, положил руки на колени, замер. На поясе – револьвер, шашка в ножнах. Привычка даже в мирное время быть наготове.

Степан заявился следом, хмурый, потный, с засученными по локоть рукавами. Он только что со шлюза, ещё не умывался, пахло от него так, что слезы наворачивались на глаза. Дестятник плюхнулся на табурет напротив меня, вытер лицо рукавом.

– Звал, Александр Андреич?

– Звал. Садись, ждём Михаила.

Михаил не заставил себя долго ждать. Вошёл с охапкой бумаг, чертежей и карт, которые тут же разложил на столе, освобождая место для кружек. Очки его блестели в свете керосиновой лампы.

– Всё, – сказал он, усаживаясь. – Все в сборе.

Я обвёл их взглядом. Трое. Каждый – опора форта. Базиль – сила и дисциплина. Степан – связь с народом и тяжёлая работа. Михаил – ум и расчёт.

– Разговор будет о торговце, – начал я. – Кузьма Суворов.

– Это Пряник который? – улыбнулся Степан.

– Пряник?

– Ему мужики уже кличку дали, Пряник.

– Метко! – улыбнулся я. – Так вот, он лавку открыть хочет. Думаю, идея интересная. Все по мелочевке. Я не против, все разнообразие для…

Договорить я не успел, в комнату ворвался запыхавшийся Федот.

– Александр Андреевич, вы извините, что без стука… Там…

– Да что там? Отдышись и нормально скажи! – рявкнул Степан.

– Там Пряник этот, ну торгаш который… Горбуна отравил!