Текст книги "Владетель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава XVII

– Ты думаешь, я приехал один? – спросил я.

Дьяков усмехнулся.

– С тобой только двое. И три полицейских внизу. Против моих двадцати.

– Ты забыл про Рино, – сказал я. – Который ускакал за подмогой час назад. Скоро тут будет толпа.

Я блефовал, но иного выбора у меня не было.

Лицо есаула дрогнуло. Всего на секунду. Потом он снова усмехнулся – но усмешка вышла натянутой, будто маска, которая вот-вот треснет.

– Брешешь.

– Проверь.

Дьяков побледнел. Пальцы его, лежавшие на эфесе шашки, побелели.

– Врёшь, Громов, – повторил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. – Не мог ты послать. Не успел бы.

– А я и не посылал, – сказал я. – Рино уехал в город, за подмогой, ещё до того, как мы сюда приехали. Потому что я предполагал, что ты здесь будешь. Или не ты – так твои люди. Так что я заранее подсуетился.

Дьяков не ответил. Пристально посмотрел на меня. В его глазах – маленьких, глубоко посаженных – что-то менялось. Злоба уступала место чему-то другому. Страху?

– А ты, Громов, не так прост, как я думал, – тихо сказал он. – Я тебя за купца держал. За торгаша. Который бумажки только умеет подписывать да мужиков считать. А ты… – он помолчал, – воюешь. И воюешь умело.

– Я не воюю, – ответил я. – А просто защищаюсь.

– Защищаешься? – Дьяков шагнул ко мне. Базиль напрягся, но я поднял руку – не лезь. – Ты, Громов, на чужой земле встал. На казачьей. На нашей. И называешь это «защитой»?

«Ага, знакомый типаж, – улыбнулся я. – Корпоративный рейдер из девятнадцатого века!»

– Земля – казённая. Я её арендовал по закону.

– Закон! – Есаул сплюнул. – Закон для вас, для пришлых, писали. Чтоб нашу землю расхватывали. А мы, казаки, здесь веками живём. Мои деды здесь границу стерегли, от хунхузов и маньчжуров берегли. Кровью землю поливали. А теперь приходит какой-то купчишка, бумажку показывает – и всё, земля его? Не по-людски это, Громов. Не по-божески.

– А нападать на мой прииск, жечь штабеля, подсылать убийц – это по-божески? – спросил я. – Девок воровать, в заимке держать – это по-казачьи?

Дьяков дёрнулся, будто я ударил его. Лицо исказилось.

– Девки сами пришли, – сказал он глухо. – Я их не крал. А Короста… Короста – наймит. Я его не за убийство нанимал, за другое. Что он там учудил – без меня.

– Ты за всё в ответе, – сказал я. – Ты – старший.

– Старший, – горько усмехнулся Дьяков. – Старший, который ничего не может. Который смотрит, как его станицу разоряют, как мужики из губернии приезжают и лучшие земли забирают. А ему, казаку, – жалкие клочки, где и лошадь не развернётся.

Он помолчал, потом заговорил снова – тихо, почти шёпотом.

– Ты не знаешь, Громов, каково это. Когда твою землю отдают торгашам. Когда ты должен кланяться каждому чиновнику, каждому писарю, чтобы тебе оставили кусок, на котором твои предки жили. Когда твоя станица смеётся за спиной: «Есаул наш испугался, купца боится».

Он посмотрел на меня. В глазах его горел огонь.

– А на том берегу, – он кивнул в сторону окна, – китайцы. Хунхузы. Они тоже ждут. Только и смотрят, когда мы ослабеем. Чтобы прийти и забрать всё. И что останется? Ничего. Пустое место. И никто не вспомнит, что здесь, на этом месте, казаки стояли. Сто лет стояли. Двести.

– Я не враг тебе, Дьяков, – сказал я. – Я не пришёл отнимать у тебя землю. Я пришёл работать.

– Работать! – он рассмеялся – невесело, жёстко. – Твоя работа – наша смерть. Потому что, пока ты здесь сидишь, золото моёшь, ты – как кость в горле. Тебя видят другие. И думают: «А что, можно. И Громов смог, и мы сможем». И придут. И пойдут. И не останется земли казачьей. Совсем.

Он замолчал. За окном вновь послышались голоса – перекликались и смеялись казаки.

– Так что, Громов, – Дьяков выпрямился, поправил ворот мундира, – не надейся на подмогу. Форт твой далеко. А казаки мои – здесь. И если ты думаешь, что я боюсь твоих полицейских или твоих циркачей, то ты ошибаешься.

– Я не ошибаюсь, – сказал я. – Я знаю, что ты не боишься. Но ты и не победишь.

– Это мы ещё посмотрим.

Он сделал шаг ко мне. Расстояние между нами сократилось до трёх шагов. Я не отступил. Удивительно, но есаул не боялся оружия в моих руках. Неужели отчаялся настолько, что потерял страх? Если так, то тогда нужно быть предельно осторожным. Такой может и в самоубийственную атаку ринуться.

– Знаешь, Громов, – сказал он вдруг, – а я ведь тебя уважаю. Ты – мужик. С тобой можно говорить по-мужски.

– Ну так и говори.

– Я предлагаю тебе бой, один на один. Здесь и сейчас. Без казаков, без твоих людей, без полиции. Никого. Только ты и я.

– Что за бред? – не выдержал Базиль, делая шаг вперёд. – Александр Андреевич, не слушайте его. Он…

– Заткнись, циркач, – бросил Дьяков, не глядя на него. – Я с твоим хозяином говорю.

Он посмотрел на меня.

– Ну, что скажешь?

– На что спор? – спросил я.

– Если я побеждаю – ты уходишь с амурской земли. Навсегда. Форт мой. Золото моё. Люди твои могут идти с тобой или оставаться – их воля.

– А если я побеждаю? – спросил я.

Дьяков усмехнулся.

– Если ты побеждаешь – я ухожу. В отставку. Подальше отсюда. В Петербург, в Москву – куда глаза глядят. И больше ты меня не увидишь.

– А казаки?

– Казаки уйдут со мной. Все, кто здесь. И больше ни мои, ни чужие к твоему форту не подойдут. Слово казачье.

– А оно чего-то стоит? – спросил Базиль.

Дьяков медленно повернул голову, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Моё слово, циркач, стоит больше, чем твоя жизнь. Так что помолчи.

Он снова посмотрел на меня.

– Ну, Громов? Идёшь?

Я молчал. Посмотрел на него. На его руки – жилистые, сильные, со следами старых шрамов.

«Силен, собака! Такого не просто будет победить».

– Зачем тебе это? – спросил я. – Ты мог бы просто приказать казакам расстрелять нас.

– Мог бы, – согласился Дьяков. – Но ты – не их добыча. Ты – моя. И я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты поймёшь, что проиграл. Дело чести. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул я.

Есаул сильно потерял в авторитете перед своими казаками, когда прилюдно наехал на мой Форт и потерпел громкое фиаско. Да, расстрелять нас можно было бы, силы не равны. Но это только ухудшило бы и без того пошатнувшийся авторитет вожака. Сейчас с помощью этого поединка он хотел вернуть свое уважение. Поэтому и казаков нагнал сюда, чтобы все видели.

– Александр Андреевич, – сказал Базиль тихо, почти умоляюще, – не надо. Мы выйдем отсюда. Вместе. Я…

– Помолчи, Базиль, – сказал я, не оборачиваясь.

Я снял сюртук, отдал ему. Потом размял шею.

– Нож? – спросил я.

– У каждого по ножу, – сказал Дьяков, доставая из ножен короткий кинжал с тёмной рукоятью. – И шашка. Честный бой. Как казаки бьются.

– У меня нет шашки, – сказал я.

– Возьми у своего человека, – Дьяков кивнул на Базиля. – Я видел, он носит.

Базиль достал свою шашку, протянул мне рукоятью вперёд. Я взял.

– Александр Андреевич, помните чему я вас учил, там, в Форте? Слева, обманка и удар! Вес распределяете равномерно, на замах времени не тратьте. И в ближний бой сильно не заходите, – торопливо зашептал Базиль.

Я кивнул. Потом повернулся к есаулу, спросил:

– До первой крови?

Дьяков покачал головой.

– До смерти, Громов. Потому что один из нас сегодня должен уйти. А другой – остаться. Так решила судьба. Ну так что, согласен?

А вот такого поворота я не ожидал.

– До смерти⁈ Ты что, на преступление меня толкаешь?

Есаул рассмеялся.

– Слишком ты самоуверенный, барин. Думаешь победишь меня? Это вряд ли. Ну так что ответишь? Али струсил?

Вот ведь черт косматый! Подловил. Отступать было некуда.

– Согласен, – сказал я. – Но с одним условием.

Дьяков не успел улыбнуться.

– С каким?

– Мы будем драться при твоих казаках. При всех. И ты при них повторишь свои условия.

Лицо есаула вытянулось.

– Зачем? – растеряно спросил он.

– Затем, – сказал я, не отводя взгляда, – чтобы твои люди слышали. Чтобы они знали: если ты проиграешь – то они уйдут. И никто, слышишь, никто больше не посмеет сунуться в мой форт.

– А если я выиграю? – тихо спросил Дьяков.

– Я сам прикажу своим людям сдать оружие. И форт перейдёт тебе. При всех. При твоих казаках. И при моих.

– Ты с ума сошёл, – сказал Базиль за моей спиной. – Александр Андреевич, это… безумие!

Дьяков молчал. Смотрел на меня. В его глазах – тяжёлая, мутная работа. Он понимал, что я делаю. Он понимал, что если откажется – потеряет лицо перед казаками. Скажут: «Есаул наш струсил, купца побоялся». А если согласится – поставит на кон всё. Не только свою жизнь, но свою репутацию.

– Боишься, Громов? – спросил он, пытаясь взять инициативу.

– Ты будешь продолжать идиотские вопросы задавать или ответишь наконец? Согласен?

Он вздрогнул, как от пощёчины.

– Хорошо, – ответил есаул глухо. – Будь по-твоему. Ступай во двор. Я сейчас выйду.

– Нет, – сказал я. – Мы выйдем вместе. И ты объявишь своим людям. При мне.

Дьяков усмехнулся – но усмешка вышла кислой.

– Не доверяешь, Громов?

– А ты бы на моём месте доверял?

Он помолчал. Потом кивнул.

– Идём.

Дверь распахнулась. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Во дворе, у крыльца, стояли казаки – две дюжины, не меньше. В синих чекменях, в папахах, с шашками на боку. Кто-то держал лошадей под уздцы, кто-то просто стоял, опершись на винтовки. В свете фонарей их лица казались высеченными из камня.

«Сильная армия, ничего не скажешь. Такую ораву просто так не победим».

Базиль едва слышно присвистнул. Кажется, он только теперь осознал масштаб ситуации и то, что у меня на самом деле не было выбора насчет драки. А так хоть время можно оттянуть, пока другой план не придумаем.

Увидев Дьякова, казаки замерли. А увидели меня – напряглись. Руки потянулись к оружию.

– Спокойно! – рявкнул есаул, поднимая руку. – Никому не стрелять. Это приказ.

Казаки замерли, но не расслабились. Я почувствовал на себе десятки глаз – злых и настороженных.

Из дома вышли Базиль, Рино, полицейские. Лулу и Пелагею оставили в комнате – нечего им на морозе стоять.

Дьяков поднялся на крыльцо, повернулся к казакам.

– Казаки! – голос его прозвучал гулко, раскатисто, как выстрел. – Слушай мою команду!

Станица замерла.

– Сегодня я, есаул Амурского казачьего войска Дьяков, бьюсь с купцом Громовым. Один на один. На шашках и ножах. До смерти.

По рядам прошёл шум. Казаки переглядывались, кто-то выругался, кто-то перекрестился. Полицейский, стоящи позади, начал что-то бубнить, но кто-то из казаков ткнул ему в бок гардой шашки и тот сразу же затих.

– Если я проиграю, – голос Дьякова чуть дрогнул, но он взял себя в руки, – то мы уходим с этой земли. Навсегда. Никто из вас – слышите, никто! – не имеет права возвращаться к форту Громова и трогать его людей. Клянусь крестом и казачьей честью.

Тишина стала звенящей.

– А если мы победим? – крикнул кто-то из задних рядов.

Дьяков обернулся на меня.

– Тогда, – сказал я, выходя вперёд, – форт переходит к есаулу.

Казаки зашумели громче. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то, наоборот, засомневался.

– Тихо! – рявкнул Дьяков. – Круг!

Казаки, повинуясь команде, начали расходиться, освобождая пространство. Образовался неровный круг.

– Вот, возьми, – шепнул мне Базиль, протягивая нож.

Я взял оружие, спрятал за пояс. С трудом подавил тряску в руках. Вот ведь черт! Волнуюсь! Впрочем, не удивительно. Никогда мне еще драться в смертельном поединке не приходилось.

Я сделал шаг вперед и в этот миг, как назло, левая нога отозвалась тупой, ноющей болью.

Что⁈ Только не сейчас!

Кольнуло и стянуло так, что я невольно поморщился. Видимо на холоде, в момент предельного напряжения, старая травма дала о себе знать.

«Это даже и не моя травма!» – злобно подумал я. Не я ее получил, а тот, старый Громов. А теперь погибать из-за нее мне. Но сдаваться я не собирался.

Я едва заметно перенёс вес на правую ногу. Левую попытался размять. Холод пробирался сквозь сапог, ногу словно скручивало изнутри. Я стиснул зубы. Не от холода – от досады. Все планы, вся подготовка, уроки Базиля – всё к черту, если в решающий момент тело скажет «нет».

Взглянул на Дьякова. Тот стоял напротив, хищно улыбаясь, и медленно, с наслаждением, вытаскивал шашку.

Боль не уходила. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе.

– Выходи, Громов, – сказал Дьяков, спускаясь с крыльца. – Докажи, что твоё слово чего-то стоит.

Я шагнул в круг. Снег захрустел под ногами. Базиль хотел идти следом, но я остановил его:

– Стой там. Это моё дело.

– Александр Андреевич…

– Я сказал – стой.

Он остался у крыльца. Белый, как мел, сжимая рукоять револьвера.

Я вышел на середину круга. Дьяков – напротив, в трёх шагах. Глаза его горели. Не злобой уже – азартом.

– Хорошо, Громов, – сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. – Ты не трус. Это я признаю.

– Спасибо и на том, – ответил я.

Он усмехнулся. Вытащил шашку. Нож – из сапога.

– Готов?

Я достал шашку, взвесил в руке. Тяжёлая. Не моя. Но другого нет.

– Готов.

– Тогда – с Богом.

И шагнул навстречу.

* * *

Я едва успел поднять шашку – клинок Дьякова просвистел в миллиметре от моего виска. Я отпрыгнул, но есаул контратаковал, не давая мне опомниться. Его удары оказались тяжёлыми, рубящими. Чувствуется опыт и звериная злоба человека, который рубился не на дуэлях, а в настоящих схватках.

Сталь звякнула о сталь. Искры брызнули в темноту.

– Ай да Громов! – крикнул кто-то насмешливо из казаков. – Держись, барин!

Я не ответил. Все силы ушли на то, чтобы не пропустить удар. Ноги скользнули по утоптанному снегу.

Дьяков продолжил наседать, заставляя меня отступать и отступать к краю круга. Я бы смог отбить атаку, но нога… Она словно стала деревянной, боль сковала мышцы.

– Куда, Громов? – он усмехнулся, рубанул сверху вниз. Я едва ушёл в сторону, и клинок вонзился в снег, взметнув белую пыль. – Не прячься!

Он достал нож – короткий, тёмный, с вытертой до блеска рукоятью.

– А теперь – по-серьёзному!

Я сделал выпад. Он отбил – и кончик его шашки полоснул меня по плечу. Я не почувствовал боли – только горячую, липкую струю, потекшую под рубаху.

– Первая кровь, – усмехнулся Дьяков. – Сдавайся, Громов. Жив останешься.

– Не дождёшься, – выдохнул я и бросился вперёд.

Коротко, резко, без замахов, экономя силы. Дьяков отступил, удивлённый моим напором. Клинки вновь звякнули.

Дзинь!

Есаул споткнулся о корягу, занесённую снегом. Я рванул, занеся шашку для решающего удара, но есаул оказался быстрее. Он подсек меня, и я рухнул на спину, больно ударившись копчиком. Клинок вылетел из руки, ушёл в сугроб. В левой ноге растеклась нестерпимым жаром боль. У-ух! Аж дыхание схватило.

– Хозяин! – закричал Базиль.

– Стоять! – рявкнул я, не глядя на него.

– Вставай, Громов, – рявкнул есаул. – Не хочу резать лежачего. Не по-людски.

Но это был не жест доброй воли – Дьяков просто был далеко от меня и все равно не успел бы подскочить, чтобы добить. Поэтому при всех и сыграл такого благородного воина.

Я поднялся. Нашёл шашку в сугробе. Пальцы онемели, плечо горело, но я сжал рукоять.

– Хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты умрёшь, – процедил есаул, криво ухмыльнувшись.

И вновь атаковал.

Удар был страшным. Есаул целился в голову, я едва успел подставить клинок, и его шашка, скользнув по моей, ушла в сторону. Я рванул вперёд, ударил рукоятью в лицо – Дьяков мотнул головой, из разбитой брови потекла кровь.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо, Громов. Так и надо!

Он улыбнулся. Кровь залила глаз, но он продолжал улыбаться звериной, бешеной улыбкой.

– Некуда бежать, Громов.

– А я и не бегу.

Я бросил шашку, тяжелая она, неудобная, не под мою руку.

Дьяков опешил. Замер на секунду – и этого мгновения мне хватило.

Я схватил горсть снега и швырнул в лицо противнику.

– Ах ты сука! – заорал Дьяков, ослепленный. Шашка свистнула впустую.

Я нырнул под его руку, ударил ногой в бедро. Есаул взвыл, рухнул на одно колено, и я, навалившись, прижал его к земле. Выбил шашку.

– Экх! – только и успел выдохнуть Дьяков, пораженный моей прытью.

Я навалился грудью, прижал лезвие своей ножа к горлу противника.

– Всё, – сказал я, тяжело дыша. – Поединок закончился, есаул.

Дьяков замер, даже дышать перестал. Кровь тонкой струйкой стекала из рассеченной брови. Но глаза оставались ясными.

– Закончился, – повторил он хрипло, понимая горькую истину, что проиграл. – Режь, Громов. Ты победил.

Я медлил. Нож в моей руке дрожал.

– Режь, – рявкнул злобно Дьяков. – Чего ждёшь? По условиям – до смерти. Я проиграл. Значит, и мне – смерть.

Казаки молчали.

– Я не убийца, – сказал я тихо.

– Придётся стать, – усмехнулся Дьяков. – Таков бой.

– Не сегодня.

Я убрал нож.

Дьяков медленно поднялся. Пошатнулся – я подхватил его за локоть. Он оттолкнул мою руку.

– Зря, Громов, – сказал он. – Зря ты меня пожалел. Я бы тебя не пожалел.

– Знаю, – ответил я. – Но я – не ты. У нас был уговор. Ты проиграл, исполни свое слово.

– Я проиграл, – не хотя кивнул есаул. – По-честному. Казаки – свидетели. К форту твоему никто не сунется. Моё слово – крепкое.

– Слышали? – крикнул я, обводя взглядом круг. – Есаул признал поражение.

Казаки зашумели. Кто-то выругался, кто-то, наоборот, одобрительно закивал.

– Слышали! – ответил десятник, стоявший ближе всех.

– Тогда расходимся, – сказал я.

Но расходиться было рано.

Из темноты вдруг донеслось ржание коней, скрип полозьев, звяканье оружия.

– Кругом! Кругом становись! Не стрелять – это приказ! Без глупостей!

Казаки зашевелились, заговорили громче.

В свете фонарей из темноты выехали сани. В санях – человек в синей шинели с голубыми петлицами и красным кантом. Чёрная барашковая шапка с кокардой, серебристые погоны с четырьмя звёздочками в ряд. На поясе – шашка в ножнах, в правой руке – револьвер.

Позади саней – ещё четверо дюжих жандармов с винтовками.

Я узнал его. Штаб-ротмистр Ващенков. Тот самый, который допрашивал меня в жандармском управлении. Который строил из себя Шерлока Холмса.

Он спрыгнул в снег, поправил шинель, огляделся.

– Что здесь происходит? – спросил он строго. – Господин Громов, вы ранены? А это… – он взглянул на Дьякова, – это и есть есаул?

– Он самый, – сказал я. – Дьяков, Николай Семёнович.

– Дьяков, – Ващенков кивнул, достал из кармана бумагу. – Есаул Дьяков, вы арестованы. По поручению господина губернского прокурора и на основании ордера судебного следователя Пантелеева. Вам предъявлено обвинение в самоуправстве, разбое и превышении должностных полномочий.

Дьяков молчал. Смотрел на бумагу, на жандармов, на меня.

– Вы пойдёте со мной, – сказал Ващенков. – Без сопротивления. Иначе…

– Иначе? – усмехнулся Дьяков.

– Иначе еще и за неповиновение статью добавим!

– Лучше бы ты меня убил! – сквозь зубы прошипел мне есаул.

Дьякова связали и увели к кибитке.

Ващенков подошёл ко мне.

– Господин Громов, с вами точно все в порядке? – спросил он, глядя на моё плечо. – Кровь…

– Царапина, – ответил я. – Не страшно.

– А это кто? – он кивнул в сторону крыльца, где стояли, кутаясь в шубы, Лулу и Пелагея. – Господи… – лицо ротмистра вдруг залилось краской. – Мадемуазель! А вы-то тут каким боком?

– Каким надо, Александр Витальевич, – усмехнулась Лулу, укутываясь в шубу. – А вы, я вижу, не теряете времени. Уже и на заимку добрались.

– Дело, – ответил он, пряча глаза. – Служба.

– Служба, – она хмыкнула. – Ну, служите. А меня отпустите? Я замёрзла.

– Да-да, конечно… – он замахал руками. – Ревков! Назаренко! Сопроводите барышень в город. В пансион. К фрау Эльзе. И чтоб – без приключений!

Лулу взяла Пелагею под руку и, проходя мимо меня, прошептала:

– Спасибо, дядя Саша.

– Не за что, – ответил я.

Она ушла.

Я остался стоять посреди двора, прижимая руку к плечу, глядя на сани, увозившие Дьякова, на разъезжающихся казаков, на снег, который тихо падал сверху, заметая следы крови.

Подошёл Базиль.

– Александр Андреевич, – сказал он. – Вы как?

– Нормально, – ответил я. – Едем домой.

– В форт?

– В форт.

Я вернул парню нож, и не оглядываясь, пошёл к саням.

Глава XVIII

Прошло несколько дней после той схватки с Дьяковым. Есаул не соврал, его казаки и в самом деле ушли из наших мест. Хотелось верить, что навсегда. Впрочем, несколько бойцов из отряда Дьякова все же явились в форт и попросились ко мне на службу. Мой поединок впечатлил их. После некоторого раздумья, я дал «добро», подчинив их Базилю, которому строго-настрого велел следить за казаками, чтобы чего не вычудили, а тем более не стали докладывать кому не следует о наших делах. Выход из Форта я им запретил. Также установил им испытательный срок – для проверки. Они не возражали. Как оказалась служба у Дьякова была для них не фонтан.

Один за другим потянулись зимние дни, серые, однообразные. Добыча приостановлена, особых дел нет.

Я сидел в конторе, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку. Перед глазами всё ещё стояла та сцена – клинок Дьякова, свистящий у виска, хищная улыбка есаула, красные пятна на снегу. И секунда, когда я упал на спину, а шашка ушла в сугроб, и я не мог подняться, потому что нога… нога просто перестала слушаться.

«А если бы он не стал ждать? Если бы рубанул сразу, пока я лежал?»

Я мотнул головой, прогоняя наваждение. Да, только сейчас до конца начала доходить суть ситуации. А если бы я умер? Опять… Где бы я оказался? Да и оказался бы? Возможно, Всевышним мне дан единственный шанс начать все сначала? Эх, не упустить бы его.

Коленка ныла. Решников велел беречь ее, парить в бани, делать примочки и мазать медвежьим жиром. Эвенк принес какие-то травы, неведомо откуда он их вообще достал! Я некоторое время заваривал их, пил, но потом бросил – горькие, да и толку от них никакого нет.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал я, не поднимая головы.

Вошел Базиль.

– Александр Андреевич, к нам гости.

– Какие еще гости? – я поднял голову. – В такое время года?

– Две дамы. Из Благовещенска.

– Дамы? Кто такие?

– Говорю же, дамы, – повторил Базиль. – Лет по тридцать пять – сорок. Не из бедных. Одна в соболях, другая – в каракуле. Сани у них – загляденье, лошади – в яблоках. Денежные, видать, дамы.

– А что им здесь нужно? В форте? Тем более таким, видным. Золото хотят купить?

– Говорят, слышали, что у нас представления диковинные имеются, каких в городе не увидишь. Театр теней. Вот желают посмотреть. Велишь пустить? Или прогоним?

Я хотел сказать «прогоним» – не до гостей сейчас, когда нога болит и мысли в голове, как гвозди ржавые. Но потом подумал – а почему бы и нет? Китайцам новый зритель только в радость будет. Да и сами мужики, думаю, не прочь на дам посмотреть будут.

– Пусть войдут, – сказал я. – Раз уж приехали.

Базиль кивнул и вышел.

Я поднялся, поправил рубаху, пригладил бороду. Коленка болела, но я старался не хромать. Не перед дамами же.

Вышел на крыльцо.

У ворот стояли двое саней – расписные, с полозьями, обитыми железом, с медными фонарями по бокам. Лошади – сытые, холеные, с лентами в гривах. Рядом – двое кучеров в синих кафтанах, навыкате. У крыльца, отряхивая снег с шуб, уже поднимались две женщины.

«Надо же, через тайгу зимой не побоялись ехать!» – подумал я, оглядывая гостей.

Первая – высокая, тонкая, в черном каракуле, с острым, птичьим лицом и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Вторая – пониже, покруглее, в дорогой собольей шубе, с румяным, добродушным лицом и пухлыми губками, сложенными в улыбку.

– Господин Громов? – спросила та, что в каракуле, чуть склонив голову.

– К вашим услугам, – я кивнул.

– Марья Ивановна Савицкая, – представилась она, кивнула на подругу. – А это – Надежда Петровна Кожина.

– Очень приятно, – я постарался улыбнуться. – И что же привело таких прелестных дам к нам?

– Слухами земля полнится, – улыбнулась в ответ Кожина. – Говорят, у вас представление имеется – загляденье. Ни в одном театре Благовещенска такого не увидишь. Китайский театр теней.

– Больше приукрашают, – честно сказал я. – Какой театр? Простыня на стене да тени от лучины. Просто для себя забаву сделали, чтобы скучно по вечерам не было.

– Тем и интереснее, – парировала Савицкая. – Настоящее искусство, народное, без прикрас. Не то что в городе.

– А что в городе? – не понял я.

– Сплошная безвкусица, – сморщилась Савицкая, – картонные декорации, суфлёры, натянутые улыбки актёров. Театр нынче в кризисе. В весьма глубоком кризисе. Мы ведь известные театралы с Надеждой Петровной. Поэтому в высоком искусстве разбираемся, знаем о чем говорим.

Я посмотрел на Базиля, который стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Тот, кажется, и не слушал вовсе дам, все больше засматриваясь на их внушительные бюсты.

– Так что, господин Громов? Можем ли мы посмотреть сегодня представление? Если нужно мы заплатим.

– Театр у нас и в самом деле сегодня будет, – сказал я. – Как раз вечером. Можете остаться. А платить ничего не нужно.

– О, благодарим! – Кожина сложила руки на груди. – А мы боялись, что вы прогоните.

– Зачем прогонять? – я развёл руками. – Добрым гостям мы рады. Место найдётся. Правда, удобств – не обещаю. Изба общая, лавки деревянные. Не дворец. Да и мужики одни, и не из высшего общества, так что определенную осторожность все же нужно проявлять.

– Мы не гордые, – усмехнулась Савицкая. – Да и постоять за себя сможем.

– Тогда – милости просим, – я сделал шаг в сторону, пропуская их в контору. – Располагайтесь. До вечера время есть.

Они прошли, шурша шубами, оставив за собой запах дорогих духов. Я кивнул Базилю, и мы остались на крыльце вдвоём.

– Сами приехали? – спросил я тихо. – Или кто послал?

– Вроде сами, – Базиль пожал плечами. – Слухи, я говорю, давно по Благовещенску ходят насчет театра. Люди толкуют, что китайцы такое чудо показывают, какое никто никогда не видел. Люди любопытны.

– Как думаешь, дамы эти не шпионки? Не от Огнева?

– Вряд ли, – он покачал головой. – Этих дам в Благовещенске знают. Савицкая – купчиха, торгует пушниной. Кожина – из дворян, вдова, в городе у неё дом. Сами делами они вроде особо не занимаются, на все хозяйство люди у них поставленные. А они вот по театрам, да заведениям ходят. Не станут они с Огневым связываться.

– Ладно, пусть остаются. Только глаз с них не спускай.

– Конечно.

Я вернулся в контору. Женщины уже сидели на лавке, с любопытством оглядывая стены, чертежи на столе, иероглифы, подаренные Ли Вэем.

– Уютно у вас, – сказала Кожина. – Не ожидала.

– Форт, – ответил я. – Не дворец, но жить можно.

– А что это за письмена такие? – спросила Савицкая, кивнув на иероглифы.

– Китайские. На удачу. Друг подарил.

– У вас и китайцы есть?

– Есть, – я не стал вдаваться в подробности. – Хорошие люди. Работают. Они же представление и показывают.

– А я думала это просто название такое, для привлечения людей – китайский театр теней.

Савицкая хотела спросить ещё что-то, но я поднял руку.

– Дамы, извините, у меня дела. До вечера располагайтесь. Если что нужно – скажите Базилю. Он проводит, покажет, где умыться, где отдохнуть.

– Благодарим, – они кивнули.

Я вышел, оставив их разглядывать иероглифы.

* * *

Вечер наступил быстро, как это бывает зимой – солнце только село за сопки, и сразу стемнело.

Мужики принарядились. Еще бы – женщины в форте! Слух об этом разлетелся со скоростью света. Степан надел новую ситцевую рубаху, которую берег для выходов в город. Федот, всегда угрюмый, даже пригладил бороду и сунул за голенище чистый платок. Гришка выскреб сапоги до блеска и всё крутился перед маленьким зеркальцем, которое выпросил у Кузьмы.

– Вырядился, жених! – хмыкнул Артамон, но сам тоже не отставал: жилетка на нём была хоть и старенькая, но чистая, а из кармана торчал бумажный кулёк – конфеты у Пряника купил.

Дамы уже сидели на лавке у печки, когда мужики начали подтягиваться. Савицкая – тонкая, острая, в тёмном шерстяном платье – рассматривала обстановку с лёгким любопытством. Кожина – румяная, добродушная – улыбалась и кивала каждому вошедшему.

Первым подошёл Артамон. Поклонился, протянул куль:

– Извиняйте, барышни, чем богаты. Конфетки, не обессудьте.

Кожина всплеснула руками, взяла одну, развернула.

– Ах, какая прелесть! Спасибо, милый!

Савицкая тоже взяла, кивнула сухо, но без пренебрежения.

Увидев это, остальные мужики зашевелились. Гришка подскочил с вопросом, не нужно ли подушку под спину. Федот притащил скамеечку под ноги. Степан предложил чаю – самовар, мол, кипит.

Дамы отбивались как могли, но было видно, что им приятно такое внимание. Кожина даже покраснела и всё поглядывала на мужиков с лукавой усмешкой.

– Что вы, что вы, не надо суеты! – причитала она, но подушку приняла.

Я сидел в углу, украдкой наблюдал.

«Вот тебе и театр, – подумал я, глядя на мужиков, вьющихся у дам. – Представление уже началось, еще до выхода Ли Вэя».

Когда погасили свет и за простыней зажглись лучины, все затихли.

Ли Вэй показывал новую сказку – о прекрасной принцессе и драконе, который хотел украсть звезду с неба. Тени двигались плавно, почти невесомо; принцесса плакала, дракон извивался, и в какой-то момент Кожина не выдержала – всхлипнула, вытерла глаза платочком.

– Необыкновенно, – прошептала Савицкая, когда занавес опустился. – Ни в одном театре Благовещенска такого нет! Какая тонкая история!

– Трагичная, – поддержала ее подруга.

Мужики зааплодировали. Артамон, воодушевлённый, крикнул:

– Ещё! Ещё давайте!

Но Ли Вэй покачал головой – мастера устали.

– Завтра, – сказал он. – Завтра новая сказка.

Дамы встали, отряхнули платья, подошли ко мне.

– Благодарим, господин Громов. Слухи и в самом деле не врали, театр выше всяких похвал! – воскликнула Кожина.

– Александр Андреевич, – сказала Савицкая вполголоса, чтобы не услышали другие, – а что, если ваш театр… привезти в Благовещенск? Я бы помогла. У меня есть знакомые в городской управе, есть связи с купечеством. Сняли бы зал, пригласили публику – успех был бы оглушительный. Право слово!

Я покачал головой.

– Невозможно, Марья Ивановна.

– Почему? – она удивилась. – У вас же артисты хорошие, я бы даже сказал гениальные! Такое мастерство. Уж я то в этом кое-что понимаю.

– Артисты хорошие, – согласился я. – Но они не захотят. Это не артель, не работники, которых я могу послать куда прикажу. Ли Вэй и его люди – вольные мастера. Они работают по кости, режут фигурки, продают через меня. А театр – для них забава, отдых. Домашнее представление для своих. Не товар.

– Забава для своих? А вы что же, зимой не работаете?

– Не работаем, – пожал я плечами. – Сковало все льдом, не до добычи. Готовимся к летнему сезону, кое-что строим, ремонтируем. Поэтому и театр чаще стал представления показывать.

– Тем более, – воскликнула Савицкая. – Если нет работы почему бы не съездить?

– Китайцы не поедут.

Савицкая нахмурилась, но я продолжил.

– У них здесь дом, мастерская, покой. Они не захотят ехать в чужой город, выступать перед незнакомыми людьми.

– А если хорошо заплатить? – не сдавалась Савицкая.